Фельдшерская точка невозврата

Автобус, который ходил раз в пятьсот лет, привёз Артёма в Задрищенский к вечеру. Солнце уже садилось, и хутор встретил его запахом навоза, тишиной и тремя алкашами у остановки. — Приехал, значит, — сказал один, щурясь на его чемодан. — Приехал, — сказал Артём. — А ты тот самый… фельдшер? — Врач, — поправил Артём. — Травматолог. — А, ну да. — Алкаш почесал затылок. — А у нас тут не ломают ничего. Только пьют. — Это я уже заметил, — сказал Артём. Второй алкаш, который до этого молчал, вдруг оживился: — А дом-то тебе какой дали? Бывшей учительницы? Которая померла? — Померла, — подтвердил третий, кивая. — Ага, — сказал первый. — В том доме. Теперь там никто не живёт. С тех пор. — С каких пор? — спросил Артём, хотя уже знал, что услышит. — Да с тех самых, — туманно ответил алкаш. — Она там, говорят, по ночам ходит. С указкой. Уроки спрашивает. — А по какому предмету? — спросил Артём. — Чего? — алкаш вытаращил глаза. — Спрашиваю: по какому предмету она уроки спрашивает? Мне готовиться надо. Если по русскому, я ещё сдам. Если по математике — будут проблемы. Алкаши переглянулись. Потом первый заржал: — О, да ты веселый! Ну, бывай, доктор. Удачи тебе в проклятом доме. — Спасибо, — сказал Артём, подхватывая чемодан. — Я передам учительнице, что вы о ней спрашивали. Алкаши замолчали, провожая его взглядами. Артём пошёл по единственной улице, которая вела в глубь хутора, и чувствовал, как три пары глаз смотрят ему в спину. Дом Дом оказался тем, что называется «есть, но лучше бы не было». Крыша прогибалась в трёх местах, крыльцо скрипело так, будто под ним лежал умирающий кот, а участок зарос борщевиком и ещё какой-то растительностью, которую Артём не смог идентифицировать, но она явно была агрессивно настроена. — Ну, здравствуй, — сказал он дому. Дом промолчал. Внутри пахло сыростью, старыми обоями и чем-то ещё — то ли мышами, то ли временем, которое здесь остановилось. На стене висела карта мира, пожелтевшая, с надписью «СССР» на полюсах. — Учительница, значит, — сказал Артём, глядя на карту. — Что ж, будем знакомы. Он прошёлся по комнатам: кухня с печкой, которая не топилась сто лет, спальня с железной кроватью и старым матрасом, который явно помнил ещё ту учительницу, и «кабинет» — маленькая комната с письменным столом и стопкой учебников. — Спальня на ремонт, — сказал он вслух. — В кабинете устрою приёмную. Кухня — она и есть кухня. Он бросил рюкзак на пол и вышел на крыльцо. Участок встретил его борщевиком, который подозрительно шевелился на ветру. — Твою ж… — сказал Артём и пошёл искать лопату. Первые пациенты На следующее утро, когда Артём ещё не успел нормально разобрать вещи, в дверь постучали. Он открыл. На крыльце стояла бабка в платке, с банкой в руках. — Ты врач? — спросила она, щурясь. — Врач, — сказал Артём. — А я Зинаида. Соседка. — Она протянула банку. — Вот. Надо проверить. — Что проверить? — Артём заглянул в банку и пожалел. Там плавал глаз. Настоящий, человеческий, с радужкой, которая когда-то была голубой. — Это мой, — сказала Зинаида. — Выпал. — Выпал? — переспросил Артём, чувствуя, как его психика делает кульбит. — Ну да. Схожу в туалет, тру его, тру, а он возьми и выпади. — Вы его тёрли? — А как его мыть? Он же грязный был, вон, засохло всё. Я его тёплой водичкой, с мыльцем, а он — хлоп! Артём посмотрел на банку, потом на бабку, потом на банку снова. — Зинаида, — сказал он медленно. — Глаза не моют с мылом. — А чем их мыть? — Их вообще не моют. Они в глазницах должны быть. — Так он выпал, — терпеливо повторила Зинаида. — Я его в банку положила, чтоб не засох. Может, вставишь обратно? — Я травматолог, — сказал Артём. — Я кости лечу. — А глаз — это не кость? — Нет. — А что это? — Это глаз, — сказал Артём. — Это не моя специальность. Зинаида обиженно поджала губы. — Молодой, а грубый. И чем тебя в институте учили? Глаз вставить не можешь. — Я могу, — сказал Артём, понимая, что сейчас начнёт нести чушь. — Но мне нужен анестезиолог, хирург, медсестра и операционная. У вас есть? — А чего, нету? — Нету, — сказал Артём. — Поэтому вам нужно в районную больницу. — Так туда ж ехать! — всплеснула руками Зинаида. — А автобус когда будет? — Я не знаю. — И я не знаю, — вздохнула бабка. — Ладно, пойду. А глаз-то что? — Глаз заберите, — сказал Артём, возвращая банку. — И положите в холодильник. Пока не поедете в больницу. — В холодильник? — Зинаида удивилась. — Он же замёрзнет. — Не замёрзнет. Он уже… — Артём запнулся, подбирая слова, — он уже адаптировался. Зинаида кивнула, взяла банку и ушла, бормоча под нос что-то про молодёжь, которая ничего не умеет. Артём закрыл дверь, прислонился к косяку и простоял так минуту, глядя в потолок. — Глаз в банке, — сказал он вслух. — Первый пациент. Глаз в банке. Он прошёл на кухню, налил себе воды, выпил. В окно было видно, как Зинаида идёт по улице, прижимая банку к груди, как святыню. Второй пациент Через час пришёл дядя Витя. Дядя Витя был местным алкашом, но в данный момент он был трезв, что делало его почти нормальным человеком. Почти. — Доктор, — сказал он, заглядывая в дверь. — Помоги. — Что случилось? — спросил Артём, уже готовый ко всему. — Зуб болит. — Зуб? — переспросил Артём. — Я травматолог. — Ну и чё? Зуб — это же кость? — с надеждой спросил дядя Витя. — Зуб — это зуб, — сказал Артём. — Я кости лечу. Ноги, руки, рёбра. — А зуб вырвать можешь? — Не могу. — А чего ты тогда тут делаешь? — обиделся дядя Витя. — Живу, — сказал Артём. — По распределению. — Плохо живёшь, — сказал дядя Витя, садясь на крыльцо. — У нас тут врачей нет. Вообще. Ты первый за десять лет. — А что было до меня? — А ничего. Учительница была, и та померла. — Я слышал, — сказал Артём. — И что, с тех пор никто не болел? — Болели, — дядя Витя вздохнул. — А лечиться не к кому. Так и мучились. Он помолчал, потом добавил: — Слышал, к тебе Зинаида приходила. С глазом. — Приходила. — И чё? — Ничего. Сказал ей в больницу ехать. — Не поедет она, — сказал дядя Витя с уверенностью. — Она уже десять лет никуда не ездит. С тех пор, как автобус отменили. — Как отменили? — А так. Раньше ходил раз в неделю. Потом раз в месяц. Потом совсем перестал. Теперь вот, говорят, опять будет. Но когда — никто не знает. Артём сел рядом с ним на крыльцо. — И как вы тут живёте? — А никак, — сказал дядя Витя. — Пьём в основном. Больше нечего делать. Он посмотрел на Артёма. — А ты чего приехал? Молодой, умный, мог бы в городе остаться. — Распределение, — повторил Артём. — Дураки эти распределения придумали, — сказал дядя Витя, вставая. — Ладно, пойду. Зуб болит, но я перетерплю. Не впервой. Он ушёл, оставив Артёма сидеть на крыльце и смотреть, как солнце садится за борщевик. Третий пациент На третий день пришла школьница Маша. — Здравствуйте, — сказала она, застенчиво топчась на пороге. — Вы доктор? — Врач, — поправил Артём, хотя уже понял, что это бесполезно. — Что случилось? — У меня живот болит. — Живот? — Артём нахмурился. — Травма была? — Нет, просто болит. — А что вы ели? — Всё, — честно сказала Маша. — Мы вчера с мамой грибы собирали. Я их попробовала сырыми. Немножко. — Сырыми? — Артём почувствовал, как его брови уходят вверх. — Какие грибы? — Белые. Ну, которые на белые похожи. Только они не совсем белые. С фиолетовым. — С фиолетовым? — Ну да. Красивые такие. Артём закрыл глаза. Посчитал до трёх. Открыл. — Маша, вы сейчас где живёте? — Тут, недалеко. С мамой и бабушкой. — А мама где? — На работе. Она на ферме. — А бабушка? — Бабушка… — Маша замялась. — Бабушка тоже грибы ела. Ей сейчас плохо. Она лежит. — Лежит? — Ну да. Говорит, что всё плывёт. Артём вскочил, схватил аптечку. — Веди. Маша повела его через хутор, мимо домов, мимо колодца, мимо остановки, на которой по-прежнему никто не ждал автобус. Зашли в дом, где пахло грибами, чем-то кислым и ещё чем-то, что Артём определил как «срочная промывка желудка». Бабушка лежала на кровати, бледная, с закрытыми глазами. — Что у вас? — спросил Артём, опускаясь рядом. — Грибы, — прошептала бабушка. — Отравились мы. — Какие? — Которые… — бабушка запнулась. — Которые не надо было. Артём вздохнул. Достал активированный уголь, раствор для промывания, всё, что было. — Сейчас будем лечиться, — сказал он. — Маша, неси ведро. Через час бабушка и Маша сидели на кухне, пили чай и смотрели на Артёма с таким уважением, будто он только что воскресил их из мёртвых. — Доктор, — сказала бабушка. — А вы останетесь? — Я уже остался, — сказал Артём. — По распределению. — Нет, я про другое. Вы тут жить будете? В том доме? — Буду. — А вы не боитесь? — спросила Маша. — Говорят, там учительница ходит. — Не ходит она, — сказал Артём. — Я уже три ночи там сплю. Никто не приходил. — А вы спите? — Нет, — честно признался Артём. — Я ремонт делаю. Бабушка и Маша переглянулись. — Странный вы, — сказала бабушка. — Но хороший. — Спасибо, — сказал Артём. — Вы главное больше грибы не ешьте. Непонятные. — А какие понятные? — спросила Маша. — Которые в магазине, — сказал Артём. — С этикеткой. — У нас нет магазина, — напомнила бабушка. — Тогда не ешьте грибы вообще, — сказал Артём. — Картошку ешьте. Она не ядовитая. — Картошка зелёная бывает, — сказала бабушка. — Тогда картошку не зелёную, — сказал Артём, чувствуя, что проигрывает. Ночь в проклятом доме Ночью Артём сидел на крыльце, пил чай и смотрел на звёзды. Борщевик он почти выкосил, крышу подлатал, печку растопил. В доме было тепло и сухо. Из темноты вышел дядя Витя. Трезвый, что было странно для полуночи. — Не спишь? — спросил он, присаживаясь рядом. — Не сплю. — Привыкаешь? — Привыкаю. — А чего ты не боишься? — спросил дядя Витя, глядя на дом. — Говорят же, проклятый. — Я в армии был, — сказал Артём. — В неспокойном месте. Там я видел такое, после чего байки про учительницу — это смех. — И что ты там видел? — Доставал осколки из людей, — сказал Артём. — Из живых. Которые кричат, а помочь почти нечем. Потом они умирали. А я стоял и смотрел. Вот это проклятое место. А дом, где женщина умерла своей смертью — это просто дом. Дядя Витя молчал долго. Потом сказал: — А ты крепкий. — Я просто работал, — сказал Артём. — И сейчас работаешь, — сказал дядя Витя. — С нами. С отбросами. — Вы не отбросы, — сказал Артём. — Вы пациенты. Которые едят фиолетовые грибы и моют глаза с мылом. Дядя Витя усмехнулся. — А ты нас лечишь. — Пытаюсь, — сказал Артём. — Пока получается не очень. — Получается, — сказал дядя Витя, вставая. — Ты нас уже лечишь. Тем, что сидишь здесь. Пьёшь чай. Не боишься. Это уже много. Он ушёл в темноту, оставив Артёма одного. Звёзды светили ярко. Где-то лаяла собака. Дом стоял тихо, без призраков, без указки, без уроков. — Ну что, учительница, — сказал Артём, глядя на дверь. — Давай договоримся. Я тебя не трогаю, ты меня. Мне завтра борщевик докашивать. Устану — не до уроков будет. Дом промолчал. — Вот и хорошо, — сказал Артём и пошёл спать.