Charity’s Light | Свет Чарити

***

      Январь и февраль 1997 года прошли под знаком всё более густой тьмы. Хогвартс напоминал осажденную крепость: по вечерам на замок опускались неестественно густые туманы – верный признак того, что дементоры плодятся где-то неподалеку. ​      В школе царило нервное возбуждение. Шестикурсники начали брать уроки трансгрессии в Большом зале под руководством министерского инструктора Уилки Двукреста. Чарити часто видела изнуренного Рона и сосредоточенную Гермиону, отрабатывающих три «Н»:                  Нацеленность, Настойчивость и Неспешность.       Гарри же, помимо этих занятий, всё глубже погружался в тайну Принца-полукровки. Он стал одержим учебником, и Чарити с тревогой замечала, как он шепчет под нос незнакомые, колючие заклинания.       Урок магловедения в то туманное февральское утро 1997 года казался островком спокойствия в замке, который всё сильнее пропитывался тревогой. Чарити вошла в класс, неся в руках не тяжелые фолианты, а небольшую потертую кожаную сумку.       ​На первой парте сидела Джинни Уизли, рассеянно чертившая на полях пергамента золотых снитчей. Рядом Луна Лавгуд с интересом разглядывала свои пальцы, а Колин Криви, чья камера всегда висела у него на шее, уже предвкушал что-то необычное. ​      — Сегодня, — начала Чарити, вынимая из сумки угловатый черный аппарат, — мы поговорим о том, как маглы останавливают время. Без заклинаний заморозки и без Омутов памяти.       ​Колин Криви подался вперед, его глаза засияли.       — Это же Polaroid, профессор! Шестисотая серия? У моего отца в фотомастерской был такой!       ​— Совершенно верно, Колин, — улыбнулась Чарити. — Маглы называют это «мгновенной фотографией».       ​Она положила аппарат на стол. Ученики, привыкшие к магическим портретам, которые вечно спорили, уходили обедать или поправляли прически на холстах, с недоверием смотрели на безжизненную пластиковую коробку. ​      — Магическое фото живет своей жизнью, — тихо сказала Чарити, обходя класс. — Оно двигается, оно может убежать из кадра. Но иногда... иногда нам нужно, чтобы мгновение замерло навсегда. Чтобы правда не менялась со временем. Иногда простая фотография, которая проявляется прямо у вас в руках, может зафиксировать истину надежнее, чем Омут памяти. В Омуте мы видим субъективные чувства, а здесь — только свет и серебро.       ​Она вставила кассету в аппарат. Раздался характерный механический вжик, который заставил Луну Лавгуд радостно вскинуть брови. ​      — Станьте вместе, — попросила Чарити.       ​Джинни встала в центре, закинув руку на плечо Колину, который так гордо выпрямился, будто позировал для обложки «Пророка». Луна пристроилась сбоку рядом с другими, глядя куда-то в пространство над головой профессора — возможно, там летал очередной мозгошмыг. ​      Щелчок. Сухой треск, яркая вспышка магния. И из чрева фотоаппарата с жужжанием вылез квадратный серый кусок картона. ​      — Не трясите его, — предупредила Чарити, когда Колин по привычке хотел взмахнуть снимком. — Просто ждите. Смотрите, как рождается реальность. ​      Весь класс затаил дыхание. На сером фоне начали проступать тени. Сначала — очертания окон Большого зала, затем — яркие пятна галстуков Гриффиндора, Пуффендуя и Когтеврана. И наконец, лица.       ​Они увидели себя. Неподвижных. Застывших в вечном моменте радости. Джинни выглядела удивительно решительной, Колин — восторженным, а Луна — неземной. На этом снимке не было войны, не было дементоров за окнами, не было страха. Были только они. ​      — Оно... оно не двигается, — прошептала Джинни, касаясь пальцем глянцевой поверхности. — Это так странно. Как будто время действительно застряло внутри. ​      — В этом и смысл, — ответила Чарити. — Маглы учат нас ценить секунду, потому что они знают: она никогда не повторится. ​      Позже, вечером, в своем кабинете Чарити долго смотрела на этот снимок под светом единственной лампы. Рядом, на пробковой доске, висели другие фрагменты её жизни. ​      Вот Тонкс — на магическом фото она весело подмигивала и меняла цвет волос с фиолетового на ярко-рыжий.       А вот совсем старый снимок — цветные искры, разлетающиеся в разные стороны. Это был первый удачный «Фейерверк-сюрприз» близнецов Уизли, снятый ею еще в те годы, когда они тайно проносили свои изобретения в её кабинет. Фред на том снимке (хотя его почти не было видно за дымом) смеялся так заразительно, что Чарити казалось, будто она слышит этот смех сквозь годы. ​      Она провела пальцами по глянцевой поверхности сегодняшнего снимка. Джинни, Луна, Колин... такие юные. Она знала, что Колин фотографирует всё подряд, документируя историю школы, и надеялась, что его кадры сохранят этот замок в его лучшие дни.       ​Ностальгия согревала её, как глоток горячего сливочного пива. В мире, где всё рушилось, где Снейп становился всё холоднее, а Гарри всё мрачнее, эти маленькие квадратики застывшего времени были её личным якорем. ​      — Ума палата дороже злата, — прошептала она слова Когтевран, глядя на Луну на снимке. — Но память... память — это единственное, что у нас нельзя отобрать.       Она убрала снимок в ящик стола, прямо поверх записки от Фреда, которая ждала её на 14 февраля.       14 февраля 1997 года исполнился ровно один год с их первого поцелуя.       В этот день в замке было особенно неуютно. Чарити видела Тонкс у ворот – та проверяла входящие грузы Секретоскопом. Волосы подруги были мышиного цвета, а лицо – осунувшимся. Снейп не унимался, вновь проходя мимо, ледяным тоном бросил:       «Ваш новый Патронус выглядит истощенным, Тонкс».       Тонкс даже не подняла глаз, и Чарити захотелось проклясть коллегу прямо на месте. ​      Вечером, когда она вернулась в кабинет, на столе лежала записка: «Сегодня ровно год, как я впервые поцеловал тебя. Встретимся в Хогсмиде в 20:00 у «Трёх мётел». Надень свой самый теплый плащ. Люблю тебя. Ф.»       Хогсмид патрулировали мракоборцы, но Фред ждал её в тени за «Тремя мётлами», накинув на плечи один из своих новых «Плащей-щитов». Как только она появилась, он притянул её к себе, скрывая под невидимой тканью.       – С годовщиной, любовь моя, – прошептал он, и его поцелуй на холодном ветру был обжигающе горячим.       – Один год… – выдохнула она в его воротник. – Кажется, прошла целая вечность. ​      Фред не повел её в паб. Вместо этого они аппарировали прямо к дверям «Weasleys’ Wizard Wheezes». Косой переулок был пуст и страшен, но витрина магазина сияла.       – Я хочу показать тебе нашу квартиру над магазином, – сказал он, немного нервно сжимая её руку. – Джордж сегодня в Норе. Мы будем одни.       ​Они поднялись по узкой лестнице. Квартира была наполнена запахом пергамента и пороха. Она оказалась именно такой, какой Чарити её и представляла: творческий хаос, смешанный с уютом. На диване валялись образцы «Перьевых шайб», на кухонном столе – гора чертежей, исчерченных почерком Джорджа, а в углу тихо побулькивал котел с каким-то экспериментальным составом.       – Прости за беспорядок, – Фред неловко провел рукой по затылку. – Джордж обещал прибраться, но, кажется, он был слишком занят изобретением самозаправляющихся постелей. Пока, правда, они только пытаются съесть того, кто в них ложится.       Чарити рассмеялась, заметив среди груды чертежей на столе свою книгу по магловской социологии. Она была вся в пометках Фреда: он явно пытался понять, как работают общественные связи, чтобы улучшить свои товары.       — Ты читал её? — изумилась она.       — Пытался, — Фред подошел сзади и обнял её. — Хотел понять, как устроена голова женщины, которая влюбилась в такого идиота, как я. Но нашел только графики. Пришлось разбираться самому, опытным путем.       Чарити усмехнулась, чувствуя, как лед Хогвартса наконец-то оттаивает. Здесь, среди этого беспорядка, была настоящая жизнь – шумная, дерзкая и свободная от пророчеств и темных меток.       На стенах также висели чертежи защитных шляп, которые теперь закупало Министерство.       – Война кормит нас, Чари, – грустно усмехнулся Фред, помогая ей снять мантию. – Но я бы отдал всё золото сейфа Гринготтс, чтобы ты была в безопасности здесь, а не в этом замке, где Снейп расхаживает с видом победителя. ​      Он закрыл дверь, отсекая холодный мир снаружи.       – Добро пожаловать домой, – тихо сказал он. ​      В этот вечер они впервые перешли на новый уровень близости. Всё произошло очень нежно и медленно, при свете догорающего камина.       Фред закрыл дверь, и щелчок замка отозвался в тишине квартиры как финальный аккорд. Он не зажег свет, позволив рыжеватому отблеску камина из гостиной мягко прорисовывать контуры мебели в спальне. ​      Когда они оказались у края постели, Фред замер. Его руки, обычно такие уверенные, сейчас едва заметно дрожали, когда он потянулся, чтобы распутать шелковую ленту в её волосах. ​      — Ты уверена? — прошептал он, и в его голосе Чарити услышала ту самую уязвимость, которую он всегда прятал за шутками. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала, будто я... что я всё еще тот неловкий мальчишка. ​      Чарити перехватила его ладонь и прижала к своей щеке.       — Ты давно перестал им быть, Фред.       ​Она сама потянулась к пуговицам его рубашки. Её пальцы действовали решительно, хотя сердце колотилось где-то в горле. Когда ткань соскользнула с его плеч, обнажая крепкое, подтянутое тело, Чарити на мгновение затаила дыхание. Фред не стал ждать: его руки скользнули по её спине, расстегивая молнию платья, и оно мягким шелком опало к её ногам. ​      Когда их кожа наконец соприкоснулась, Чарити невольно вскрикнула — не от испуга, а от того, каким обжигающим был контраст его горячего тела с прохладой февральской ночи. Фред прижал её к себе, и она почувствовала каждое движение его мышц, каждый удар его сердца. ​      Это не было просто влечение — это был голод. Отчаянное, почти яростное желание доказать самим себе, что они живы. Фред опустился перед ней на колени, и его поцелуи — влажные, жадные — начали свой путь вниз. Он задержался на её ключицах, затем его губы накрыли её грудь, заставляя Чарити выгнуться и вцепиться пальцами в его плечи. Она чувствовала его мозолистые ладони на своих бедрах; он ласкал её так, словно хотел запомнить каждый сантиметр её кожи, каждую родинку. ​      — Моя... — выдохнул он ей в живот, и этот низкий, вибрирующий голос вызвал внутри неё целую волну жара.       ​Когда они наконец оказались на простынях, Фред навис над ней, глядя в глаза с такой неистовой нежностью, что у Чарити перехватило дыхание. Он двигался медленно, давая ей привыкнуть, наслаждаясь каждым вдохом и каждым стоном, который она не могла сдержать. Его движения были уверенными, но в каждом толчке чувствовалось почти благоговейное обожание. ​      Чарити обхватила его ногами, притягивая еще ближе, желая стереть любое пространство между ними. В этот момент не было званий, разницы несколько лет и смерти, ждущей за порогом. Был только ритм их тел, запах его пота, смешанный с сандалом, и его горячие губы, ищущие её губы в темноте. Она чувствовала себя абсолютно открытой, уязвимой и — впервые в жизни — по-настоящему желанной. ​      Когда наваждение наконец отступило, оставив их в полусонном, тягучем покое, они лежали под тяжелым одеялом. Чарити положила голову ему на грудь. Кожа Фреда была влажной и горячей, его дыхание постепенно выравнивалось.       — Я люблю тебя, — прошептал он, целуя её в висок и переплетая свои пальцы с её пальцами. — Если бы мне на третьем курсе сказали, что моей... спутницей станет та самая молодая профессорша, которая только-только пришла в Хогвартс, я бы посоветовал этому человеку провериться в больнице святого Мунго. Я тогда думал, что ты ужасно серьезная и скучная раз оказалась там, — он негромко фыркнул, уткнувшись ей в плечо. — Мы с Джорджем даже поспорили на два сикля, что ты и года не выдержишь. Я ставил на то, что ты сбежишь в свой магловский мир после первой же нашей выходки.       ​Чарити притворно возмущенно ахнула и легонько толкнула его в плечо.       — Два сикля, Уизли? Моё терпение стоило так дешево?       ​— Эй, для пятикурсника и будущего бизнесмена это были приличные деньги! — Фред поймал её руку и прижал к своим губам, его глаза в полумраке блеснули лукавством. — К тому же, я проспорил. И знаешь, это были самые лучшие проигранные деньги в моей жизни. Я уже к Рождеству понял, что глаз с тебя сводить нельзя... и, кажется, именно тогда всё и началось. Хотя я сам себе боялся в этом признаться.       ​Чарити приподнялась на локте, глядя на него с мягкой, чуть лукавой улыбкой. Она коснулась пальцами его растрепанных рыжих волос. ​      ​— Ты и не мог думать иначе, Фред. На пятом курсе ты был для меня просто «одним из тех близнецов», от которых стоит держать подальше хрупкие экспонаты и свои нервы. Я видела в тебе только талантливого нарушителя спокойствия, который слишком громко смеется на задней парте... И слишком увлекся Polaroid'ом и я совершенно не планировала проигрывать в твоих спорах. А я же... — она запнулась, и её щёки обдало жаром. — А я же ведь помню тебя ещё раньше. На платформе, перед твоим первым курсом. Мелкого, веснушчатого, в свитере, который был тебе явно велик. Ты тогда чуть не сбил меня своей тележкой.       ​Фред нахмурился, искренне пытаясь вспомнить, и забавно сморщил нос.       — Серьёзно? На вокзале? Хоть убей, помню только, что Перси тогда трясся над своей крысой, а мама пыталась нас оттереть от сажи... ​      — Вот видишь, — она тихо рассмеялась и прижалась своим лбом к его лбу. — Ты летел навстречу приключениям, а я просто стояла в стороне. Но теперь всё изменилось. ​      Она перевела дыхание, и её голос стал совсем тихим, наполненным тем теплом, которое она копила в себе долгие годы.       — И я тебя люблю. Знаешь... я всю жизнь искала дом. В книгах, в Манчестере, в кабинетах Хогвартса... — она прижалась своим лбом к его лбу. — А он всё это время был здесь. В твоих дурацких шутках и в том, как ты на меня смотришь. Мой дом там, где ты, Фред. ​      Утром Фред проводил её до границы Хогсмида. Фред надел ей на шею цепочку с ключом, и его пальцы на мгновение задержались на её затылке.       – Этот ключ открывает не только дверь от нашей квартиры, Чари, – он криво улыбнулся, но взгляд оставался серьезным. – Он открывает тебе путь назад, если в замке станет нечем дышать. Пообещай мне: если Малфой или Снейп перейдут черту – ты не будешь строить из себя героя. Ты просто провернешь этот ключ.       – Обещаю, – прошептала она, сжимая металл в ладони. Ключ был теплым от его кожи, и это тепло казалось ей мощнее любого защитного заклинания.       ​Чарити вернулась в Хогвартс с легким сердцем. В коридоре она столкнулась с Гарри, который судорожно перелистывал учебник Принца.       – Профессор, я нашел новое заклинание! «Сектумсемпра»... – начал он.       – Гарри, – Чарити посмотрела на него так, как смотрела на Фреда несколько часов назад — с глубокой нежностью и тревогой. — Это слово... «Сектумсемпра». Оно звучит как лязг ножа. В магии Принца нет любви, Гарри. Там только ярость человека, которого никто не обнимал в холодную ночь. Не дай этой ярости стать твоей.       Гарри на мгновение замер, его взгляд смягчился, но книга в его руках всё еще казалась примагниченной к пальцам. ​      Чарити шла по коридорам Хогвартса, и холодный металл ключа на её груди ощущался как самое надежное бронежилет. Каждый раз, когда она проходила мимо Снейпа или видела испуганного Малфоя, она просто касалась подвески через ткань платья. Это был её якорь. Её гарантия того, что Хогвартс — это всего лишь место работы, а настоящая жизнь теперь пахнет порохом и ждет её под номером 93 в Косом переулке.       Февраль подходил к концу. Гарри всё глубже погружался в прошлое Волдеморта. Тонкс продолжала увядать.       А Чарити и Фред отметили свой первый год – теперь их связывала не только общая тайна, но и общая жизнь.

Конец тридцать второй главы.