Отродье

Утро в Нижнем Городе было серым и тяжёлым. Даже солнцу совершенно не хотелось освещать эти кривые, пропахшие сыростью переулки. На заваленном мусором заднем дворе надрывно заорал облезлый петух. В здешних трущобах существовали лишь две неизбежности: нищета и этот омерзительный утренний крик. Глупая птица драла горло с упорством, не осознавая простой истины: здесь никто не ждал нового дня. Где-то на улице со стуком распахнулись деревянные ставни, и следом раздался громкий всплеск вылитых прямо на мостовую помоев. Зашёлся влажным кашлем больной сосед за тонкой стеной. Тоскливо заскулила чья-то собака. Город бедняков возвращался к жизни именно так. Астарион не сомкнул глаз за всю ночь. Он лежал на спине поверх скомканной серой простыни, уставившись в тёмный потолок. Висок дёргало тупой болью. Запёкшаяся кровь неприятно стянула кожу: стоило лишь слегка нахмуриться, как рану обжигало огнём. Белокурый эльф осторожно коснулся края ссадины кончиками пальцев. Плоть вокруг припухла и казалась пугающе горячей, но кровотечение хотя бы остановилось. И на том спасибо.  Зеркало на стене каморки почти тонуло во мраке. Пожалуй, это было к лучшему. Смотреть на себя сейчас: окровавленного, разбитого, лежащего на перекошенной койке, — означало признать ничтожность своего существования. Однако сейчас его тревожила вовсе не разбитая голова. Перед глазами стоял лишь испорченный виссон.  «Надо всё исправить. Иначе этот ублюдок убьёт меня, а потом примется за маму». Он прислушался к тишине: из детской не доносилось ни звука — Иллария наконец угомонилась, Рэндал тоже дышал ровно и спокойно. И снизу, из родительской спальни, не доносилось ни единого шороха. Угадывать природу этой тишины всегда было самым сложным. Была ли она мирной? Или это та, другая тишина, которая бывает лишь после удара, когда мать просто лежит в темноте, уставившись в стену, потому что слёз на эту ночь больше не осталось? Если повезёт, этот покой продлится до обеда. Аэлгард ненавидел просыпаться рано. Редкие исключения он делал лишь для очень богатых или срочных заказов, но в остальное время предпочитал напиваться в портовых кабаках до глубокой ночи, а потом отсыпался до полудня. Мать, напротив, вставала до рассвета: шла на рынок за уценёнными овощами, разводила огонь в очаге, готовила скудный завтрак. Часы, пока отец спал или отсутствовал, были единственным временем, когда этот проклятый дом мог свободно дышать. Зная, что у него есть всего пара часов до пробуждения семьи, Астарион медленно сел на кровати. Каждое движение давалось с боем: стоило оторвать затылок от подушки, как перед глазами поплыли белые мушки, а к горлу подкатила тошнота. Он достал из-под матраса украденный золотистый виссон. Обуваться не стал — босые ноги ступают тише и не издадут лишнего звука. Дверь он открыл с замиранием сердца, приподнимая за ручку, чтобы старые петли не скрипнули, и начал спускаться по лестнице, зная здесь каждую доску. Третья. Седьмая. Одиннадцатая. Эти ступени предательски визжали под любым весом. Он ставил ступню у самой стены, где дерево было крепче, выверяя каждый шаг, словно цирковой канатоходец. Третью плавно перешагнул. Седьмую обогнул по самому краю. На одиннадцатой замер: снизу, из спальни, вдруг скрипнули пружины кровати. Астарион перестал дышать, вжавшись в стену. Подождал несколько секунд. Пружины жалобно скрипнули ещё раз, и тишину разорвал невыносимый храп отца. Он облегчённо выдохнул и благополучно спустился на первый этаж.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

В ателье стоял могильный холод. Астарион наощупь пробрался к столу для кроя, чиркнул кремнем и зажёг крошечный огарок свечи. Слабый, дрожащий огонёк едва выхватил из густого мрака очертания деревянного манекена. Затем он вытащил из дальнего ящика испорченную ткань. Развернул. Разрез красовался на самом видном месте — наискосок через подол, безжалостный и ровный, как издёвка самой судьбы. Рядом на столе он расстелил украденный отрез. Тот же благородный, текучий перелив, та же непревзойдённая плотность амнийского шёлка. Астарион на глаз отмерил нужный фрагмент, приложил к разорванному краю, прикидывая, как лучше совместить перелив и спрятать будущий стык. Совпадало идеально. Если точно вырезать испорченный кусок и вшить новый так, чтобы шов ушёл глубоко в естественные складки подола, подмены не заметит никто. «Даже этот самовлюблённый урод, — с удовлетворением подумал эльф. — Он будет с лупой искать ошибку. А ошибки не будет». Затем он взял тонкую иглу. Пальцы перехватили нить. Ему даже не нужно было задумываться над движениями — руки делали всё сами, подчиняясь слепой мышечной памяти. Стежок за стежком, с невидимой, маниакальной ровностью. Этой идеальной строчки Аэлгард требовал от него с семи лет. И добивался он её тяжёлым кулаком, а не отцовской похвалой.  «Спасибо за урок, отец. Усвоил его я блестяще. Никогда не забуду». Астарион работал в полном молчании. Лишь изредка по соседней улице громыхала чья-то телега. Когда он завязал последний крошечный узелок и перекусил нить, за окном уже посветлело. Белокурый эльф расправил подол на столе. Осмотрел шов при свете свечи. Затем поднёс к окну, придирчиво проверяя на просвет. Он прощупал каждый дюйм ткани подушечками пальцев. Вывернул наизнанку. Ничего. Ни малейшего следа, ни лишней морщинки, ни намёка на нарушение рисунка. Виссон лежал на столе безупречно. Равнодушный и прекрасный, как и всё, что не ведает о своей истинной цене. Словно и не случалось вчерашней паники, кражи ткани и отчаянного забега по крышам с Селварией. Будто не саднила запёкшаяся кровь на его виске. Он осторожно повесил платье на манекен и отошёл на шаг. Глядя на это мерцающее полотно, Астарион наконец позволил себе выдохнуть. Работа вышла безукоризненной. Нет, даже это слово казалось слишком скромным, чтобы описать результат. То, что он сотворил за эти часы, на порядок превосходило привычные стандарты их ателье. Это было лучше, несравнимо лучше, чем сделал бы сам Аэлгард в свои самые удачные дни. Но упиваться собственным триумфом было некогда — дом мог проснуться в любую минуту. Одернув себя, Астарион туго свернул в тряпку обрезки испорченной и украденной ткани, и втиснул в щель за массивным стеллажом, куда отец никогда не заглядывал. Всё. Готово. Никаких улик. Только переливающееся платье в центре мастерской, надёжно прячущее под складками его маленькую победу. «Сойдёт, — мысленно передразнил он отца. Он уже наяву слышал этот мерзкий голос с обязательной ноткой разочарования. — Сойдёт. Хотя могло бы быть и лучше». Потому что именно так был устроен искривлённый мир Аэлгарда. Если Астарион делал всё правильно, отец всегда находил, к чему придраться. Если Астарион делал лучше, чем правильно, отец ронял сухое "сойдёт". Он мог бы сшить наряд для самой богини магии Мистры, и Аэлгард всё равно бы скривился. Признать, что сын хорош, значило для него признать, что сын лучше него самого. А этого эгоистичный эльф не допустит. Никогда. Ведь если он не лучший во всём, то зачем он вообще нужен? Горечь от этой мысли осела тяжёлым осадком где-то под рёбрами. Астарион моргнул, отгоняя голос родителя, и зябко повёл плечами. Находиться в холодной мастерской больше не имело смысла. Он задул оплывшую свечу. Тонкая струйка дыма растворилась в сыром воздухе. Астарион тихонько поднялся по ступеням, собираясь вернуться в свою каморку, но на полпути замер. Со стороны кухни донёсся звук. Тихий, едва различимый: робкое позвякивание глиняной кружки о блюдце. Кто-то не спал. Он прислушался, задержав дыхание. Это точно был не отец. Аэлгард по утрам грохотал, хлопал дверями и заполнял собой всё пространство, агрессивно требуя внимания к своему похмелью. А этот звук был совсем иным, осторожным и виноватым. Он переступил порог кухни и увидел сгорбленную Тилиссу в выцветшем халате, сидящую за грубым деревянным столом. Её серебристые волосы, обычно убранные в строгий пучок, сейчас были распущены и спутаны. Перед ней стояла чашка чая, нетронутая, давно покрывшаяся тонкой плёнкой. Она не стала зажигать лампу, предпочитая прятаться в сером предрассветном сумраке. Когда Астарион появился в дверях, она медленно подняла голову. Левая сторона её лица сильно опухла. Прямо под глазом наливался лиловый синяк. — Доброе утро, сынок, — ласково сказала она. Её голос звучал поразительно ровно и спокойно. Так, будто этой ночью не было ни криков, ни ударов, ни замытой крови на половицах. Тилисса поднялась со стула, подошла к нему и крепко обняла. Она уткнулась лбом в его плечо: за последнее время он как-то совершенно незаметно вытянулся и стал выше матери на целую голову. Её тонкие, исколотые иглами пальцы судорожно вцепились в ткань его рубашки на спине. Она цеплялась за сына с той пугающей силой, с какой пытаются сберечь то единственное, что ещё не до конца разбито в их проклятом доме. Астарион робко обнял её в ответ. Он чувствовал себя неловко, ведь в их семье не было принято обниматься и проявлять друг к другу хоть какое-то подобие нежности. Здесь вообще старались избегать прикосновений без повода, поводы эти обычно оставляли после себя болезненные кровоподтёки. Но сейчас, стоя посреди кухни, он прижимал к себе мать и с болью в сердце осознавал, какая она хрупкая. Под его напряжёнными пальцами выпирали острые лопатки. Её распущенные волосы пахли тёплыми, сухими травами и простым мылом. «Она ведь не всегда была такой, — с тоской подумал эльф, закрывая глаза. — Была же совсем другая женщина. До отца, до этой удушающей нищеты, до первых синяков. Была юная эльфийка, которая звонко смеялась. Которая придирчиво выбирала яркие ленты на рынке и искренне верила, что впереди её ждёт прекрасная жизнь. Куда она исчезла? Он её убил? Или она сама медленно истлела, незаметно, как истлевает фитиль, когда кончается воск?» — Прости меня, — глухо произнесла Тилисса, не поднимая головы от его плеча. — Прости меня, мой милый. Я ничего не могу сделать. Понимаешь? Я бы ушла. Боги свидетели, я думала об этом сотни раз. Но куда мне идти с тремя детьми? Без денег, без родни, без защиты. Я не умею ничего, кроме как кроить ткань и прикрывать его спину. — Тебе не за что просить прощения, мам, — хрипло отозвался Астарион. Он мягко отстранился от неё, заглядывая в покрасневшие глаза. — Это не твоя вина. — Моя, — упрямо покачала она головой. — Я не могу защитить собственных детей. Она подняла взгляд на его лицо и дрожащими пальцами потянулась к его разбитому виску. — Сильно болит? — она нахмурилась, вглядываясь в рану. — Ерунда. Обычная царапина, — он попытался отвести лицо в тень, пряча уязвимость за напускным безразличием. — Дай посмотрю, — её голос вдруг обрёл ту мягкую, но непреклонную твёрдость, с которой матери обращаются к упрямым детям. Она осторожно взяла его за подбородок, поворачивая к бледному свету окна. — Боги... Глубокая. Нужно немедленно промыть, пока не началось воспаление. — Я уже промыл. — Чем? — Водой из кувшина. — Водой, — она обречённо вздохнула. — Нет, сынок, так дело не пойдёт. Посиди. Я сейчас. Она метнулась к навесному шкафчику, достала крошечную бутылочку с настойкой пахнущих полынью трав и чистую полотняную тряпочку. Астарион покорно опустился на скрипучий стул. Тилисса встала над ним и начала обрабатывать край раны с той же феноменальной аккуратностью, с которой вышивала свои знаменитые узоры. Кожа ужасно щипала. Астарион рефлекторно сжал челюсти, чтобы не издать ни звука. — Ну как? Терпимо? — с тревогой спросила она. — Вполне. Она мягко подула на воспалённую кожу, остужая жар. — Ох, останется шрам, — с горечью выдохнула Тилисса, но она тут же взяла себя в руки. — Но твои чудесные волосы скроют его. — Мне плевать на шрам, — жёстко ответил Астарион, перехватывая её тонкое запястье. — Но мне не плевать на тебя, мам. Тилисса замерла. Рука с влажной тряпкой безвольно опустилась. Она неотрывно смотрела на своего пятнадцатилетнего сына, который вдруг оказался таким взрослым. Он озвучивал вслух то, в чём она сама не смела себе признаться. На её ресницах заблестели слёзы, которые она всегда так отчаянно старалась сдерживать. В этом доме плакать не разрешалось. — Астарион... — Когда-нибудь, — каждое слово он произносил с уверенностью, — я заберу вас отсюда. Тебя, Рэндала, Илли. Я пока не знаю, как именно. Но я выберусь из этой грязи и вытащу из неё и вас. Тилисса слабо улыбнулась. Слёзы всё-таки сорвались, прочертив влажные дорожки по её бледным щекам.  — Ты хороший мальчик. Моя яркая звёздочка в этой непроглядной тьме. Я так тебя люблю. — прошептала она, касаясь его щеки. — Ты совсем не такой, как он. «А если такой?» — ядовитой змеёй скользнула мысль в его сознании. Он уже умел лгать, не моргнув и глазом. Умел изворачиваться и ненавидеть. Гнилая кровь Аэлгарда текла в его венах. Но вслух он этого не произнёс. Только промолчал, отводя взгляд в сторону. Вдруг раздался скрип. Затем второй. Это был Аэлгард. Он спускался тяжело, с тем самым давящим топотом, от которого у всех обитателей дома рефлекторно вжимались головы в плечи. С похмелья Аэлгард был непредсказуем: никогда не угадаешь наверняка, пройдёт ли он мимо к ведру с ледяной водой или наотмашь ударит за криво задвинутый стул. Тело Астариона привычно сгруппировалось, ещё до того, как массивный силуэт показался в дверях кухни. Мужчина прислонился к косяку. Лицо помятое, на рубашке пятна от вчерашнего вина. Голубые глаза были красными и мутными от выпитого. Он окинул взглядом жену, стоящую слишком близко к сыну, окровавленную тряпку, открытую настойку на столе, и тонкие губы скривились в отвращении. — Опять развели тут телячьи нежности с утра пораньше, — процедил Аэлгард, отталкиваясь от косяка и проходя к раковине. — Ты из него тряпку сделаешь, Тилисса. И так растёт сплошная нюня, а ты над ним квохчешь, как наседка над цыплёнком. Мужик должен уметь держать удар, а не бегать к мамкиной юбке за примочками! Тилисса медленно выпрямилась. Она аккуратно сложила испачканную тряпку на край стола и посмотрела на мужа пустым взглядом.  — Аэлгард. Давай не будем начинать день со скандала. Прошу тебя. Пусть хоть одно утро в этом доме пройдёт тихо. — Тихо? — Аэлгард саркастично хмыкнул, поворачиваясь к ней. — Тихо ей, значит, подавай. А кто в этом доме горбатится ради вашей тишины? Кто вкалывает от рассвета до заката, пока вы тут сопли друг другу утираете? Он зачерпнул воды из ведра, жадно выпил половину ковша и поморщившись плеснул остатки себе в лицо, вытираясь рукавом грязной рубашки.   — Спокойствие, милая моя, стоит больших денег. А золота у нас нет. И знаешь почему? Потому что вместо того, чтобы приносить пользу, вот этот дармоед, — он презрительно ткнул пальцем в сторону Астариона, — шляется непонятно где! Тилисса ничего не ответила. Она молча отвернулась к плите. Спорить было бесполезно — разговор был окончен, и они оба прекрасно это знали. Аэлгард перевёл взгляд на сына. Он рассматривал рану. На его лице не дрогнул ни один мускул. Ни капли раскаяния, ни тени отцовского сожаления за пролитую накануне кровь.  — Хватит рассиживаться, — рявкнул он. — Что с тем платьем? Астарион поднялся со стула. Лицо его было непроницаемым.  — Я всё сделал. Аэлгард скептически вздёрнул бровь. В мутных глазах мелькнуло раздражение пополам с недоверием.  — Когда это ты успел? — Утром. Встал до рассвета. Отец сверлил его взглядом несколько напряжённых секунд, пытаясь уловить ложь, затем хмыкнул.  — Ну пошли. Проверим твоё «всё сделал».

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

  Они спустились в мастерскую. Аэлгард подошёл к столу, заложив руки за спину — он всегда так двигался, когда собирался придирчиво оценивать чужую работу. Мужчина наклонился, взял край подола, пропустил струящийся виссон сквозь пальцы. Провёл большим пальцем по невидимой линии шва. Перевернул ткань, вглядываясь в изнанку. Выпрямился. Снова наклонился, прищурив глаза. Его рука скользнула к той самой складке, под которой прятался подменённый фрагмент. Аэлгард с силой потёр виссон между большим и указательным пальцами, проверяя натяжение нити на излом. Затем замер, впившись взглядом в идеальный стык, словно гончая, которая нутром почуяла след, но никак не могла его разглядеть. От увиденного у Астариона перехватило дыхание.  «Чёрт, он видит. Он видит, он нашёл, сейчас он...» Аэлгард небрежно отпустил ткань. Выпрямился во весь свой немалый рост и скрестил руки на груди.  — Сойдёт, — сухо бросил он. Помолчал мгновение. — Хотя, разумеется, могло бы быть и лучше, — добавил отец, наслаждаясь моментом, в котором у него была хотя бы какая-то власть. Точнее иллюзия власти. — Стежок у левого угла откровенно гуляет. Да и нитку можно было подобрать на тон темнее. Но сойдёт. Жена префекта слепая как крот, не заметит разницы. Он шагнул ближе к сыну, нависая над ним:  — И в следующий раз делай свою работу сразу, когда тебе велят, а не после того, как тебя попросят.  Слово «попросят» он выделил с той особой интонацией, которая не оставляла никаких сомнений в том, что именно он имел в виду под этой просьбой. Висок Астариона заныл. — Я сделал, — ответил эльф, глядя прямо в холодные глаза отца. — И сделал свою работу безупречно. Аэлгард уже открыл рот, чтобы выплюнуть очередную унизительную колкость или отвесить сыну новую оплеуху за дерзость, но их прервал резкий звук, донёсшийся с улицы. У самого входа в их жалкое ателье остановилась карета. Настоящая, роскошная карета, а не скрипучая телега. Лакированная, чёрная, с золотым гербом на дверце. Лошади в упряжке были породистыми, гладкошёрстными и сытыми — не чета полуживым клячам, таскавшим бочки с провиантом по Нижнему Городу. Астарион увидел этот экипаж сквозь мутное окно. Дверь ателье распахнулась. На пороге возник среднего роста человек в безупречном костюме. Он был похож на дворецкого. — Доброе утро, — сухо произнёс мужчина, окинув брезгливым взглядом тесноту, слои пыли и треснувшее зеркало в углу. — Я прибыл за платьем для госпожи Тиреллии Элсвир. Госпожа питает надежду, что заказ готов. Аэлгард сразу же, как по взмаху волшебной палочки, преобразился. Он буквально скатился по деревянной лестнице навстречу гостю, и Астарион в очередной раз поразился этому мерзкому перевоплощению. Спина отца выпрямилась, плечи развернулись, а на лице расцвела та самая фирменная улыбка, которую он бережно хранил исключительно для богатых клиентов. Куда только делось его злобное похмелье, помятый вид и мутные от вина глаза? Перед дворецким стоял совершенно другой эльф — любезный, уверенный в себе портной, знающий цену. — Доброе, доброе утро! Вы прибыли как раз вовремя, всё готово в лучшем виде! — заворковал Аэлгард, потирая руки. — Мы с моим сыном вчера до глубокой ночи доводили последние штрихи, чтобы многоуважаемая госпожа Тиреллия осталась полностью довольна. — Он плавно повернулся к Астариону. — Астарион, мальчик мой, упакуй платье и передай господину. Живо. Астарион подошёл к манекену. Аккуратно снял платье, сложил его, обернул в тончайшую упаковочную бумагу и перевязал атласной лентой. Кожей он чувствовал на себе два взгляда: оценивающий, равнодушный взгляд слуги и тяжёлый взгляд отца, в котором угроза смешивалась с неприкрытой алчностью. Он отдал невесомый свёрток дворецкому. Тот его принял и коротко кивнул.  — Госпожа просила передать оплату. Мужчина извлёк из внутреннего кармана чёрного костюма тугой бархатный кошель, развязал шёлковые тесёмки и начал отсчитывать золотые монеты на столе.  — Пять. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Пятьдесят золотых. Глаза Аэлгарда ярко загорелись, а губы растянулись в широченной улыбке. Такой улыбки его семья не видела никогда. — Передайте её милости нашу глубочайшую благодарность, — промурлыкал Аэлгард. — Мы были безмерно счастливы выполнить этот заказ. Если госпоже понадобится что-либо ещё, «Дом благородного кроя Анкунина» всегда к её услугам, днём и ночью. Вы только скажите и мы всё сделаем. Дворецкий снова кивнул, забрал свёрток и вышел. Карета плавно тронулась с места, и цокот копыт быстро затих за углом. Аэлгард остался стоять над золотом. Он заворожённо трогал монеты длинными пальцами, пересчитывал их, перекладывал с места на место, словно играя. На его лице блуждала мечтательная улыбка. Пятьдесят золотых. Это целое состояние для их нищей семьи. — Отец, — тихо позвал Астарион. Аэлгард медленно поднял голову. Медовая улыбка ещё не до конца сошла с его губ.  — Чего тебе? — Дай мне пару монет. Я схожу на рынок, куплю нормальной еды. У нас в доме шаром покати, остался только вчерашний хлеб и обветренный сыр. Маме с утра детей кормить нечем. Улыбка Аэлгарда тут же погасла и на её месте проступило привычное злобное выражение лица. — Ещё чего, — отрезал отец, проворно сгребая золотые монеты обратно в кошель. — Ты эти деньги в первой же кондитерской просадишь или на книжки свои дурацкие. Знаю я тебя. — Я говорю про еду для семьи. Рэндал сегодня утром грыз чёрствую корку, Иллария плачет от голода... — Еда у нас есть. Не выдумывай, — голос Аэлгарда стал жёстким. — А если ты, щенок, всерьёз думаешь, что я дам тебе деньги на руки после того, как ты вчера полдня прошлялся по улице вместо работы, то ты ещё глупее, чем я думал. — Но ведь я сделал работу! Платье... — Заткнись! — рявкнул Аэлгард и сделал резкий шаг вперёд. Астарион отшатнулся назад. — Заткнись, пока я добрый, — прошипел отец. — Или хочешь, чтобы мы снова поговорили как вчера вечером? Он чуть приподнял руку и одного этого жеста хватило, чтобы Астарион стиснул зубы и замолчал.  Аэлгард спрятал тугой кошель во внутренний карман старенького камзола и удовлетворённо похлопал по нему рукой.  — Я ухожу. А ты приберись в ателье. И чтобы к моему возвращению здесь всё блестело, как у кота яйца. Дверь громко хлопнула и Астарион наконец остался в ателье один. Он молча смотрел на опустевший стол, на обрезки дешёвой ткани, на голый манекен, с которого полчаса назад сняли платье, стоившее больше, чем всё имущество в этом доме. «Он нас не любит. Он вообще никогда нас не любил, — отчётливо понял Астарион. — Ни меня, ни мать, ни Рэндала, ни Илларию. Мы для него просто обуза. Расходный материал. Лишние рты. Он терпит нас только потому, что мать бесплатно шьёт ему сложную вышивку и варит ужин, а я таскаю булавки и спасаю его заказы. Мы нужны ему так же, как нужны портняжные ножницы: пока режут — их не выбрасывают. Затупятся или сломаются — он просто заменит нас на новых». Он помнил, хотя предпочитал бы об этом забыть, как о страшном сне, но такие вещи не стираются из памяти. Они въедаются под кожу, как ядовитые чернила в тонкую ткань, и ничем не отстирываются. Рэндалу тогда исполнилось два года. Малыш потянулся к краю стола и случайно опрокинул на себя чашку крутого кипятка. Ребёнок зашёлся истошным криком — красный, мокрый, бьющийся в агонии от боли и страха. Тилисса с рыданиями бросилась к нему, и Аэлгард тоже подскочил с места. Но он бросился не к корчащемуся сыну. Он подскочил к жене, грубо схватил её за локоть, резко развернул к себе и сказал тихо: «Это ты за ним не уследила. Если он ошпарился, это только твоя вина. Я работаю. Я зарабатываю деньги. Я не обязан ещё и за твоими щенками присматривать». Щенками. Астариону тогда было двенадцать. Он стоял в дверях кухни и слышал это слово. А потом Иллария. Она родилась в жуткую грозу, глубокой ночью. Аэлгарда не было дома — он до утра пил с портовыми приятелями в «Ржавом якоре». Когда он наконец ввалился в дом под утро и увидел на окровавленной кровати крошечный, пищащий свёрток, он долго смотрел на него. А потом сказал: «Ещё один рот. Тебе мало было двух?» И ушёл спать. Он не подошёл к ней. Не посмотрел на новорождённую дочь. Даже не спросил, как чувствует себя едва не умершая в родах жена. Астарион в тот раз сам подошёл и впервые взял Илларию на руки. Осторожно, неумело. Она была такой крошечной. И подросток тогда поклялся про себя: «Я не дам тебя в обиду. Ни Рэндала, ни маму. Я вас вытащу». Но прошло полтора года с тех пор. Отец по-прежнему избивал мать, по-прежнему орал на детей и пропивал деньги, а Астарион по-прежнему стоял в дверях и ничего, абсолютно ничего не мог с этим поделать. И то давнее обещание, данное новорождённой сестре, теперь жгло его изнутри калёным железом, так как клятвы, которые ты не в силах сдержать, со временем превращаются в гноящиеся раны. «Я выберусь, — мысленно повторил он это в сотый, если не тысячный раз, глядя на пустой стол. — Я вырвусь отсюда и заберу их с собой. Но сначала мне нужно вырасти. Сначала мне нужно стать кем-то. Научиться зарабатывать, научиться лгать лучше, чем он, научиться быть безжалостнее его. А пока... пока я просто нищий мальчишка с разбитым виском, который шьёт чужие подолы, ворует виссон и не может купить кусок мяса для собственной семьи». Он до хруста сжал кулаки. Затем медленно разжал их, стараясь унять дрожь. Сорвал с крючка старую куртку и вышел из ателье, громко хлопнув дверью.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

  Нижний Город в полуденный час жил своей обычной и невыносимо шумной жизнью. Солнце висело в зените — белое, слепящее, безжалостное. Узкие, кривые улицы были переполнены людским потоком: торговцы орали во всю глотку, зазывая покупателей; рыбные лотки невыносимо воняли на жаре; жирные зелёные мухи кружили чёрными тучами над прилавками с заветренным мясом. Бродячие, тощие собаки тяжело дышали в тени подворотен, вывалив языки. Босые, перепачканные в саже дети носились между телегами с пронзительными криками. У старого колодца на площади истошно ругались из-за очереди две прачки, и их визгливые голоса разносились по округе. Астарион шёл сквозь эту толпу без всякой цели. Ему просто жизненно необходимо было уйти из дома. Уйти из пропахшего ложью ателье, сбежать от стен, которые помнили каждый крик матери и каждый удар отца. Он шёл вперёд, не разбирая дороги, и ноги сами несли его по лабиринту знакомых переулков, мимо покосившихся лавок и равнодушных лиц. Внезапно из полутёмного переулка слева раздался знакомый звонкий голос. — А ну отвалили от меня! Сейчас как вмажу, мало не покажется! Астарион замер на полушаге и резко обернулся. Взгляд метнулся в узкую щель прохода между двумя покосившимися зданиями. Это был один из тех глухих, вечно тёмных тупиков, где царила промозглая сырость, не высыхающая даже в самый знойный полдень. Воздух здесь тяжело смердел гниющей древесиной брошенных ящиков и маслянистой лужей застоявшихся помоев. И прямо посреди этой грязи, вжимаясь лопатками в склизкую кирпичную кладку, стояла Селвария. Она была в другом платье — голубом, из превосходного полотна с тончайшей кружевной отделкой на рукавах. Чёрные кудри были аккуратно перевязаны розовой шёлковой лентой, а на шее поблёскивало золотое ожерелье. Она выглядела как выпавшая из шкатулки драгоценность, угодившая прямиком в сточную канаву. А рядом с ней стояли двое местных прыщавых оборванцев. — Не рыпайся, принцесска, — сиплым голосом вякнул тот, что был повыше. — А то хуже будет. Гони цацки. Ты вон разодета с иголочки, не обеднеешь. Второй, более мелкий, с чёрными от грязи пальцами, нагло потянулся и дёрнул Селварию за золотую цепочку. Девочка, не раздумывая ни секунды, хлёстко ударила его по руке. Оборванец взвыл и отдёрнулся, злобно скривившись.  — Ах ты сучка мелкая... — Руки убрал, вонючка! — прошипела она со злостью. — Я кому сказала?! Астарион шагнул в тень переулка.  — И вам не стыдно вдвоём на одну девчонку кидаться? — спокойно произнёс он. Высокий резко обернулся. Окинул Астариона презрительным взглядом: худой, ровесник, одет бедно, на бледном виске уродливая рана. Оборванец не впечатлился.  — Тоже мне, благородный герой выискался. Вали отсюда, остроухий, пока и тебя не проучили. Астарион не стал тратить время на пустые слова, вместо этого он сунул руку в карман и достал свой нож. Обычный складной нож с потёртой костяной ручкой, с которым он не расставался с десяти лет, потому что в Нижнем Городе без стали в кармане долго не живут. Лезвие тускло блеснуло в полутьме переулка. — Ну давай, — ласково предложил эльф. — Кто первый шагнёт? Неужели думаете, что у меня рука дрогнет вас прирезать? Рискните. Он не повышал голоса. Не скалился, не пытался играть в рыцаря. И в его пронзительно-голубых глазах застыло нечто такое, от чего оба малолетних грабителя невольно попятились. Высокий нервно сглотнул, не отрывая взгляда от острия.  — Чё ты сразу за перо хватаешься, больной, что ли... — пробормотал он. Вся его блатная спесь мгновенно испарилась, и голос стал просто жалким и мальчишеским. — Мы же просто дурачились. Да, Тирс? — А-ага, — торопливо поддакнул мелкий, прячась за спину дружка. — Дурачились. Ничего такого не хотели. — Валим отсюда, Тирс. Он псих.  Они развернулись и бросились наутёк, толкая друг друга в спины, пока не исчезли за углом. Астарион с щелчком сложил лезвие и закинул нож обратно в карман. Затем повернулся к Селварии. Она всё так же стояла у стены, нервно поправляя сбившееся ожерелье. Девчонка смотрела на него своими карими глазами, в которых не было ни капли классической благодарности, лишь возмущённое любопытство. — Ты! — выдохнула она, и в её голосе скользнула почти детская радость. — Ты какого чёрта тут забыла? — одновременно с ней резко спросил Астарион. Оба замолчали. Посмотрели друг на друга и внезапно рассмеялись, сбрасывая напряжение. — Матушка послала служанку за новыми лентами, — сообщила Селвария, деловито отряхивая кружевной манжет. — Её любимая модистка живёт здесь, в паре кварталов. А я вызвалась пойти сама, потому что иначе я просто сгнию заживо от скуки в этих четырёх стенах. — Одна? В Нижний Город? В кружевах и золоте?  — Очевидно, что одна. Что за вопросы… — Тебе, я погляжу, очень нравится искать приключения на свою аристократическую задницу? — А то, — ответила она с дерзким вызовом, без малейшей тени раскаяния. — Спасибо, конечно. Но не надо смотреть на меня так снисходительно, воришка. Я бы и без тебя справилась. — Разумеется, — Астарион язвительно изогнул бровь. — Ты бы забила их насмерть своими шёлковыми ленточками. — Нет! Я бы их отлупила своими крепкими руками. — она возмущённо вскинула подбородок, но тут её взгляд зацепился за его лицо. Селвария чуть склонила голову, разглядывая багровый синяк, расцветший на его скуле, и чёрную, запёкшуюся корку крови у самой линии серебристых волос. — Боги... А это ещё что такое? — Дверной косяк, — не моргнув глазом ответил он. — Полез к нему обниматься, а он не ответил взаимностью. — Врёшь.  — Шёл в темноте за водой, споткнулся, не рассчитал габариты.  — Врёшь ещё хуже, чем в первый раз.  — Значит, мне определённо нужно больше тренироваться во лжи. Селвария замолчала. Она внимательно смотрела на его напряжённое лицо, складывая в уме его вчерашний рассказ об отце, пропавший виссон и эту страшную рану. Она всё поняла и не стала озвучивать свои выводы вслух и лезть с дурацкой жалостью. Девочка лишь коротко, понимающе кивнула, принимая его право на молчание. — Ладно, герой, — вздохнула она. — Скажи тогда, что с тем платьем? Удалось подшить? — Да, подшил. Всё сделал идеально.  — И? Твой отец ничего не заметил? Астарион скривился. Мышцы лица мгновенно перестроились, копируя надменную мимику Аэлгарда.  — «Сойдёт, хотя могло бы быть и лучше, стежок гуляет», — протянул он с точной интонацией копируя отца.  И зло добавил уже от себя:  — Он слепой, самовлюблённый идиот. Селвария презрительно фыркнула.  — М-да. Сказочный ублюдок. Но хотя бы ты теперь в безопасности… если это слово вообще применимо к твоей жизни. — В весьма относительной, — мрачно отозвался Астарион. Она понимающе улыбнулась ему. И от этой улыбки ему почему-то становилось одновременно и проще дышать, и всё сложнее прятать ту кипящую злость, что рвалась изнутри. — Ну что, прогуляемся? — неожиданно для самого себя спросил он. — Давай, — легко согласилась Селвария, словно только и ждала этого приглашения. Стряхнула пылинки с платья. — Показывай давай свой Нижний Город.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

  Подростки шагали по лабиринту узких, воняющих сточными водами улочек, ловко огибая рыбные лотки и низко висящие бельевые верёвки. Селвария шла рядом — легко, быстро, совершенно не брезгуя грязью под дорогими туфельками и не морщась от отвратительных запахов. Она болтала без умолку обо всём подряд. Девочка жаловалась на мать, которая заставляет её разучивать гаммы на лютне, хотя у Селварии не было музыкального слуха, да и вовсе её не интересовало это скучное занятие. Рассказывала о толстом коте, который живёт в их гигантской кладовке и терроризирует кухарку, воруя редкие пряности, которые отцу привозят из дальних уголков Фаэруна. С горящими глазами доказывала, что хочет научиться фехтовать на рапирах, но отец заявляет, что клинок — это не для благородных девиц, а она считает это патриархальной чушью. Астарион шёл рядом и внимательно слушал её, изредка вставляя короткие, донельзя язвительные и колкие замечания, от которых Селвария заливисто смеялась, запрокидывая голову так, что её чёрные кудри подпрыгивали. И с каждым пройденным кварталом Астарион ловил себя на странном ощущении: рядом с этой дерзкой девчонкой тугой ком напряжения в его груди немного ослабевал. Он совершенно не привык к этому ощущению. В его доме нельзя было просто быть. Там нужно было постоянно высчитывать траекторию чужого гнева, натягивать фальшивую улыбку, выверять каждый вздох, чтобы не спровоцировать удар. А с ней не нужно было притворяться. Селвария видела его застиранную рубашку с заплатками на локтях и не шарахалась от него. Она просто была рядом, размахивала руками и увлечённо ругала жирного кота, ворующего шафран. Они остановились перевести дух у старого, полуразрушенного фонтана на площади. Селвария бесцеремонно уселась прямо на грязный край каменной чаши, беззаботно болтая ногами. Она со смехом рассказывала, как прошлым летом связала простыни и сбежала из окна особняка, чтобы посмотреть на ночной фейерверк в гавани, и как её старая нянька едва не лишилась рассудка, обнаружив пустую постель. Астарион стоял, прислонившись спиной к нагретому солнцем камню, смотрел на неё и думал о том, что у них действительно есть нечто общее. И именно в этот философский момент его живот издал громкий звук. Он быстро прижал ладонь к животу, пытаясь заглушить этот предательский звук и тут же почувствовал, как его бледное лицо обдаёт невыносимым жаром. Он, эльф, который ни на секунду не смутился, воруя дорогой виссон в чужом хранилище, да и другие вещи, вдруг сильно покраснел из-за банального урчания в животе перед девчонкой. Селвария замолчала на полуслове. Она посмотрела на его багровое лицо. Затем перевела взгляд на его напряжённую руку, вжатую в живот. — Ты голоден? — прямо спросила она. — Вовсе нет, — Астарион вздёрнул подбородок, глядя куда угодно, только не на неё. — Ага. Конечно. Значит, я просто глухая, — она насмешливо фыркнула. — У тебя там урчит так, будто стая раненых китов воет. Она решительно спрыгнула с края фонтана и отряхнула подол. — Всё, решено. Пойдём в одно место. Покушаем. — Нет, — он сказал это слишком быстро, и тонкие брови Селварии удивлённо поползли вверх. — Я никуда не пойду. Там наверняка дорого. Я о таком даже мечтать не могу. — Боги, хорош упрямиться, воришка. Пошли. Я угощаю. — Я не принимаю подачки от… — Астарион! Во-первых, ты полчаса назад спас меня от двух идиотов. Считай, что это моя скромная плата наёмнику за охрану. А во-вторых... Неужели твоя хвалёная эльфийская гордость не позволяет тебе принять тарелку горячей еды от девчонки? Серьёзно? Он открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь отговорку и уйти, как его желудок предательски заурчал снова. Только ещё громче и жалобнее прежнего. Селвария не выдержала и звонко расхохоталась, прикрывая рот ладошкой. И Астарион, несмотря на обжигающий стыд, на свою уязвлённую гордость, на всю нелепость ситуации, сцепил зубы и сдался. В конце концов, ему понадобятся физические силы, чтобы пережить возвращение отца. Он кивнул, и девочка с торжествующей улыбкой потянула его за собой вверх по улице.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

  Они продолжили путь, и с каждым пройденным кварталом Астарион ощущал, как меняется мир вокруг них: воздух, архитектура, общество. Но стыд никуда не уходил. Он тащился за ним следом, как зловонная тень, и гадко нашёптывал на ухо: «Ты просто жалкий попрошайка. Ты нищий оборванец в штопаной рубашке, который идёт жрать за счёт девчонки, которую знает от силы два дня. Она платит за тебя из жалости, потому что ты сам не стоишь и ломаного медяка». «Ничего, — с лютой ненавистью думал Астарион, стискивая зубы. — Я запомню это. Я впечатаю в память этот унизительный стыд. Эти улицы, которые становятся всё шире и чище. Я запомню этот воздух. И однажды я пройду по этим чёртовым мостовым сам. На свои собственные деньги. В шёлке и бархате, купленном на свои золотые. И мне больше никогда, ни перед кем не будет стыдно. Никогда». Он сделал глубокий вдох, загоняя эту яростную клятву на самое дно души, и заставил себя вынырнуть из мрачных мыслей. Незаметно для него узкие переулки сменились широким улицами, а впереди уже выросли массивные ворота, отделяющие элиту от черни. — И куда мы, собственно, идём? — сухо поинтересовался он, когда они миновали, охраняемые стражей ворота Верхнего Города. — Здесь есть одна чудесная таверна, «Жемчужная роза», — оживлённо щебетала Селвария, совершенно не замечая его подавленности. — Там готовят просто потрясающе! Бараньи рёбрышки с пряным розмарином, и вот таку-у-ущие мясные пироги с белыми грибами, — она эмоционально развела руками, показывая размер. — А ещё там подают настоящее, выдержанное вино. А не ту разбавленную кислятину, которой торгуют в порту Нижнего Города. — Ты пьёшь вино? — Астарион недоверчиво покосился на неё. — Иногда, — она лукаво подмигнула. — Когда строгая матушка не видит. — Ты меня пугаешь, госпожа Вальмонт.  — Сочту это за высший комплимент.  — О, умоляю, не льсти себе, — фыркнул Астарион, театрально закатив глаза. — Я лишь всерьёз начинаю опасаться за свою безупречную репутацию рядом с тобой. Селвария снова расхохоталась, но их перепалка постепенно стихла, уступив место окружающей роскоши. Верхний Город разворачивался перед белокурым эльфом, как совершенно иной, недосягаемый мир, выстроенный местными богатеями исключительно для самих себя. Мостовая здесь была не выщербленной и заваленной мусором, а идеально ровной, выложенной гладким светлым камнем. Колёса дорогих карет катились по ней плавно и бесшумно. Вместо тесных лачуг здесь гордо высились солидные особняки из белого и бежевого камня, сверкающие кристально чистыми окнами и яркими цветами в кованых настенных держателях. Взгляд цеплялся за элегантные решётки оград и дорогие масляные фонари на витых столбах, которые слуги уже начали зажигать, хотя сумерки едва-едва тронули небо. Мягкий вечерний свет падал на богатые фасады, и всё вокруг казалось искусно возведённой театральной декорацией: деревья с идеально подстриженными кронами, журчащие фонтаны с мраморными нимфами, изящные вывески торговых лавок, щедро расписанные сусальным золотом. Откуда-то из сквера доносилась музыка: уличный бард перебирал струны лютни. Мелодия лилась чисто, нежно, без единой фальшивой ноты. Это была настоящая музыка, а не те пьяные, визгливые запилы на скрипке, от которых у бродячих кошек Нижнего Города шерсть вставала дыбом. Селвария пританцовывала рядом, весело насвистывая мелодию барда. Астарион же шёл, вцепившись пальцами в края своей куртки, и смотрел по сторонам, жадно впитывая это новый и чужой для него мир. Он видел расслабленных эльфов за столиками открытых террас: мужчины в бархатных камзолах идеального кроя, женщины в шёлковых платьях, на пошив которых ушёл бы годовой заработок Аэлгарда. Они с наслаждением попивали вино из тонких хрустальных бокалов, смеялись и вели светские беседы. Их лица были беззаботными. Астарион глядя на местных с завистью осознавал одну простую вещь. Главная привилегия этих существ — вовсе не набитые кошели, не амнийский шёлк на плечах и не родовые гербы на дверцах карет. Их истинным богатством была безопасность. Это ленивое, расслабленное спокойствие в каждом жесте. Право сидеть за чистым столом, пить вино и не находиться в режиме непрерывного выживания. Не гадать с замиранием сердца, вернётся ли сегодня отец в бешенстве и на какие гроши мать будет покупать самую дешёвую крупу на утро. Он хмуро скользил взглядом по сытым, довольным лицам, чувствуя себя в этом мире чужеродным элементом. А затем его взгляд внезапно споткнулся. Среди безмятежной толпы мелькнул до тошноты знакомый силуэт. На противоположной стороне улицы, у крыльца приземистого дорогого особняка, освещённого манящим светом красных фонарей, стоял мужчина. В ярком сиянии, бившем из распахнутых окон элитного борделя, Астарион в деталях разглядел и растрёпанные серебристые волосы, и распахнутую на груди рубашку. Он безошибочно узнал эту вальяжную сутулость и нервный жест длинных пальцев, раздражённо размазывающих пот по бледному лицу. Аэлгард. Он был пьян в стельку. Не просто навеселе, а именно пьян до того скотского состояния, когда холёное эльфийское тело перестаёт слушаться и живёт жалкой, автономной жизнью. Ноги в потёртых сапогах заплетались, голова безвольно кренилась набок, рубашка неряшливо выбилась из брюк. Он стоял, вцепившись пальцами в резной дверной косяк борделя, и пытался что-то гневно кому-то доказать, но слова выходили невнятными. За ним из глубины заведения вышел мужчина. Огромный, как шкаф, широкоплечий полуорк с бритой головой и дважды сломанным носом. На его татуированные плечи с трудом налез кожаный жилет. Выглядел он как самый обыкновенный вышибала. Он брезгливо, как щенка, схватил Аэлгарда за шиворот рубахи и грубо вытолкнул на улицу. Отец пошатнулся и чуть не рухнул на мостовую, чудом удержавшись на ногах. — Э-э, нет, сладкий мой, — угрожающе прорычал вышибала, преграждая путь. — Ты это куда намылился, ушастый? А деньги кто платить будет? За девочек не заплатил. За эльфийское вино не заплатил. Думаешь, тут благотворительный приют для нищих? — Я з-запла-т-тил... — жалко промямлил Аэлгард, пошатываясь на месте. Язык заплетался, и слова сливались в омерзительную кашу. — Я же д-дав-вал... я д-давал тебе мо-о-неты... — Ты дал аванс. Десять золотых. А нажрал и выпил на все двадцать. И за услуги Миреллы с тебя ещё пятнадцать сверху. Итого ты должен заведению двадцать пять. Гони монеты, или я сейчас из тебя душу вместе с ними вытрясу прямо на эти камни. — У м-меня бо-о-льше н-нет... к-к-клянусь... — Да неужели? А это тогда что? — Вышибала ловко сунул огромную лапищу прямо во внутренний карман брюк Аэлгарда. Резко рванул. Ткань жалобно затрещала по швам. Тугой бархатный кошель вылетел наружу, ударился о мостовую и звякнул. Тесёмки развязались, и несколько золотых монет разлетелись в разные стороны. Вышибала довольно хмыкнул, неспеша нагнулся и сгрёб добычу. Взвесив кошель на широкой ладони, он деловито пересчитал монеты. — Двадцать пять по счёту. И остальные двадцать пять я забираю себе, как компенсацию за беспокойство и твоё хамство девочкам. — Н-нет... по-по-стой... это всё, что у меня есть... — Аэлгард жалко протянул трясущуюся руку, пытаясь уцепиться за рукав вышибалы. — Мне надо купить... — Мне плевать, что тебе там надо, — полуорк грубо отшвырнул ладонь и сунул кошель со всеми пятьюдесятью золотыми себе за пазуху. — И чтобы я тебя здесь больше никогда не видел, ушастый кусок дерьма. В следующий раз заявишься без денег — я тебе все зубы по одному выбью и заставлю сожрать. Понял? Он развернулся и ушёл обратно в бордель, с грохотом захлопнул за собой массивную дверь. Аэлгард остался на опустевшей улице. Некоторое время он бессмысленно пялился на закрытую дверь, мелко покачиваясь на ватных ногах, а затем медленно осел на каменную ступеньку крыльца. Он обхватил поникшую голову трясущимися руками и застыл. Скрытый густой тенью раскидистого дерева на противоположной стороне улицы, Астарион неотрывно наблюдал за отцом. Он оцепенел, поражённый этой картиной. Ему захотелось запрокинуть голову и закричать изо всех сил. «Пятьдесят золотых, — билась в висках пульсирующая мысль. — Я шил это платье. Я лез на крыши, рискуя свернуть шею или загреметь в темницу. Я спас твой драгоценный заказ, я заработал эти деньги... а ты просто выгреб всё до последней монеты. Чтобы спустить наше спасение на дешёвое пойло и шлюх. Пока мать кормит твоих детей объедками!». Астарион до боли стиснул кулаки, впиваясь ногтями в ладони. «Какое же ты убожество!». А следом пришла мысль, от которой кровь заледенела в венах: «И я похож на тебя. У меня твоё лицо. Я такой же, как ты». — Эй, воришка, ты чего там застыл, как мраморная статуя? — звонкий голос Селварии донёсся откуда-то из-за плеча. Она ушла вперёд, беспечно разговаривая с ним и не оборачиваясь. А потом вдруг поняла, что его шагов больше не слышно. Вернулась. Подошла вплотную и дёрнула его за рукав ветхой куртки. — Астарион? Ты меня вообще слышишь? Он не отвечал, продолжая непрерывно смотреть на фигуру у борделя. Селвария проследила за его мрачным взглядом и увидела растрёпанные серебристые волосы, ту же линию скул и знакомую линию плеч. Взглянула на Астариона, затем снова на пьяницу. Селварии хватило и секунды, чтобы всё понять.  — Астарион. Эй. Посмотри на меня. Он медленно моргнул и с трудом перевёл на неё взгляд. — Да так, — произнёс он поразительно ровным, безразличным голосом. Эльф и сам удивился, насколько легко у него это получилось. — Ничего. Засмотрелся на вывеску. — Пойдём, — сказала Селвария мягко. Она потянула его за рукав, разворачивая спиной к борделю и уводя прочь. — «Жемчужная роза» буквально за углом. Он покорно пошёл за ней, больше ни разу не оглянувшись.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

  «Жемчужная роза» оказалась именно тем местом, которого Астарион боялся до дрожи в коленках. Перед ними возвышалось добротное трёхэтажное здание из светло-жёлтого камня. Над входом красовалась изящная резная вывеска. Тяжёлая дубовая дверь с начищенной бронзовой ручкой была гостеприимно приоткрыта. Из окон лился тёплый янтарный свет, доносился гул довольных голосов, звон хрустальных бокалов и приятная ненавязчивая музыка — кто-то виртуозно играл на арфе. Внутри оказалось ещё хуже. Если на улице тени давали хоть какую-то иллюзию защиты, то здесь прятаться было совершенно негде. Слепящий свет свечей в медных канделябрах безжалостно заливал просторный зал. Высокие сводчатые потолки, стены из полированного красного дерева, столы, укрытые ослепительно белыми льняными скатертями — всё здесь было пропитано роскошью. Но страшнее всего были посетители. Десятки респектабельных господ, одетых так, как Астарион не одевался ни разу в жизни: камзолы из тончайшего сукна, струящийся шёлк, бархат и сверкающие пряжки. Женщины блистали в дорогих вечерних платьях, а мужчины небрежно жестикулировали руками с безупречно чистыми ногтями. Селвария уверенно шагнула внутрь, потянув его за собой прямо под слепящий свет канделябров, который безжалостно выхватил из полумрака каждую прореху на его одежде. И тогда последовали взгляды. Астарион почувствовал их почти сразу же. Один взгляд от барной стойки. Другой — от столика у панорамного окна. Третий. Четвёртый. Быстрые, скользящие, полные брезгливой оценки. Никто ничего не сказал вслух. Никто не посмел указать на него пальцем. Но он отчётливо видел, как грузная женщина в зелёном бархате наклонилась к мужу и что-то прошептала, не отрывая глаз от его грязных ботинок. Как бармен за стойкой смерил его ледяным взглядом и чуть приподнял бровь, собираясь подозвать стражу. Как пара у камина обменялась красноречивыми усмешками. «Они видят, — паника удушливой волной подкатила к горлу. — Они все видят. Я для них просто грязь. Ошмёток дерьма, который случайно занесли с улицы на подошве. Нищий оборванец, которого непонятно кто пустил в приличное место. Я не могу войти в эту таверну, не почувствовав себя полным ничтожеством». — Нет, — сдавленно прохрипел он. — Что «нет»? — Селвария непонимающе обернулась. — Я не могу… Я… Он внезапно развернулся и бросился прочь, проталкиваясь мимо входящей смеющейся пары. Ему нужно было уйти, убежать как можно дальше от этого света и этих глаз. Астарион быстрым шагом, почти бегом, миновал сияющий фасад таверны и свернул за угол, в слабо освещённый переулок. Дыхание сбилось, перед глазами всё плыло. Он не смотрел под ноги, и гладкий, покрытый слизью булыжник предательски поехал под стоптанной подошвой. Астарион не успел сгруппироваться и с размаху рухнул на мостовую. Прямо в глубокую лужу, натёкшую у забитого водостока. Густая уличная грязь с плеском разлетелась в стороны, мгновенно залив ладони, лицо и пропитав остатки чистой рубашки. Астарион остался сидеть в этой зловонной жиже на коленях. На широкой улице за углом неспешно прогуливались люди, и отсюда ему были видны лишь их безупречно начищенные туфли, обходящие тёмный переулок стороной. Белокурый эльф с рычанием ударил кулаком по мокрой мостовой. Сбил костяшки о жёсткий камень и ударил ещё раз. И ещё. И ещё. Он не плакал с восьми лет. С той самой ночи, когда Аэлгард впервые при нём избил мать. Тогда маленький Астарион дал себе клятву: больше никогда. Слёзы означали слабость, а он не хотел быть таким. Но сейчас слёзы обжигали грязные щеки, смешиваясь с вонючей водой из лужи. И он никак не мог их остановить, точно так же, как не мог остановить ничего в этой проклятой, вывернутой наизнанку жизни. «Что это за жизнь такая? — билась в голове отчаянная мысль. — Что это за уродливый мир, в котором одним дано всё, а другим — ничего? Это справедливо? Это нормально? Это так и задумано вашими богами?!» Звонкий голос разрезал гул в ушах, выдернув его из водоворота отчаяния. — Астарион! — Селвария выбежала следом и теперь стояла рядом, тяжело дыша. Он зажмурился и не мог заставить себя поднять взгляд, зная, что обязательно увидит на её лице жалость, которая добьёт его. Отвернувшись, он яростно потёр лицо мокрым рукавом, но лишь сильнее размазал чёрную жижу по щекам. — Уйди, — выплюнул он. — И не подумаю. — Уйди! Пожалуйста. Просто не смотри на меня. — Ну и что за представление ты тут устроил? Подумаешь, элитная таверна, — фыркнула Селвария. — Подумаешь, богачи в шелках. Вставай. — Это место не для таких оборванцев, как я. — Боги, Астарион, прекрати ныть! Он резко повернул голову. Посмотрел на неё снизу вверх. — Я вовсе не ною. Не смей мне такое говорить! — Тогда встань! — отрезала она. — Тебе должно быть глубоко плевать на их косые взгляды. Плевать, слышишь? Эти напыщенные павлины за столиками понятия не имеют, каково это — шить идеальный подол в кромешной темноте с пробитым виском. Они не знают, каково это — воровать ткань и бегать по скользким крышам. Они не знают о жизни вообще ничего. А ты знаешь. И поэтому ты сильнее любого из них. Так что подними свою задницу из грязи и встань. Она протянула ему руку. Астарион ошарашенно смотрел на её маленькую, чистую ладонь. Затем он перевёл взгляд на свою руку: перепачканную, ободранную о камни, с кровоточащими полумесяцами от собственных ногтей. Сглотнув жёсткий ком в горле, он вложил свою грязную ладонь в её пальцы и поднялся на ноги. — М-да, извозился ты знатно, — произнесла Селвария, оглядев его с ног до головы. — Рубашку точно не спасти. Пойдём за нормальной одеждой. — Откуда у тебя такие деньги? — он нахмурился. — Папочка регулярно оставляет мне на мелкие карманные расходы, — беспечно отмахнулась она. — Считает, что юная леди должна учиться обращаться с деньгами. Думаю, он был бы безмерно горд, если бы узнал, на что я их сейчас спущу. — Я не буду носить одежду, купленную на чужие деньги! — Ты будешь ходить в одежде, купленной твоей подругой, — с нажимом поправила она. — Или ты предпочитаешь разгуливать по Верхнему Городу, воняя помоями? Он мрачно оглядел себя. — Ладно, — выдохнул он, сдаваясь. — Веди уже.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

  Селвария уверенно довела его до небольшой лавки с неприметной деревянной дверью. Это была та самая золотая середина: не заоблачная роскошь, но и не дешёвое тряпьё. Место, где одевались зажиточные горожане, желающие выглядеть солидно. Девочка сразу взяла инициативу в свои руки: с сосредоточенным выражением лица перебирала рубахи, прикладывала к его плечам, щурилась, отбрасывала неподходящие вещи в сторону и бралась за следующую.   — Вот эта, — заявила она, вытаскивая вешалку. — Тёмно-синяя. Отлично подчеркнёт твои глаза. И вот эти штаны — крой простой, но сукно отменное. И ремень. Иди примерь. Астарион скрылся за плотной ширмой. Сбросив мокрые лохмотья и переодевшись, он замер перед высоким зеркалом, на миг просто не узнав собственное отражение. Тёмно-синяя рубашка из мягкого льна сидела свободно, выгодно подчёркивая эльфийскую стройность. Штаны сидели как влитые — ни единой кривой заплаты или вытянутых коленей. Образ завершал добротный кожаный пояс с литой бронзовой пряжкой. Он не выглядел как аристократ, нет. Но теперь он казался эльфом, которого не станут брезгливо обходить стороной. Тем, кто имеет полное право уверенно толкнуть дубовую дверь любой таверны. — Ну что ты там застрял? — нетерпеливо позвала Селвария, скрестив руки на груди. Астарион вышел к ней и медленно повернулся, демонстрируя обновку. Поправил высокий воротник, надёжно скрывающий синяки на шее. Расправил плечи. И улыбнулся — той самой фирменной улыбкой, которую когда-то перенял у отца, но которая сейчас заиграла совершенно иначе. — Каков красавец, — оценила Селвария, одобрительно кивнув. — Вы только посмотрите на него. — Я в курсе, — с ноткой высокомерности ответил он, и они оба искренне рассмеялись. Оставив испорченные вещи в корзине лавки, подростки снова вышли на улицу. Свежий вечерний воздух тут же напомнил о том, с чего всё началось — желудок Астариона громко заурчал. — Ладно, попытка номер два, — хмыкнула Селвария. В «Жемчужную розу» они, к счастью, не вернулись. Девочка сжалилась и повела его в заведение попроще — в таверну «Длинный ус». Это оказалось невероятно уютное, шумное место с низкими потолочными балками, массивными деревянными столами и таким сногсшибательным запахом жареного мяса, что у Астариона от голода слегка потемнело в глазах. Они заняли тихий угловой столик у стены. Селвария сделала заказ, даже не спрашивая его мнения: наваристая мясная похлёбка, свежеиспечённый хлеб, овечий сыр, жареная рыба, огромный кусок пирога с капустой и кувшин сладкого разбавленного сидра. Когда перед ним появились дымящиеся тарелки, Астарион несколько секунд просто сидел и смотрел на них. Горячая. Настоящая. Обильная еда. Не крошащийся кусок вчерашнего батона, не украденное яблоко, не жалкие объедки. Еда. Он жадно ел похлёбку, обжигая нёбо и макая мягкий хлеб в густой бульон. Ел рыбу, обсасывая каждую косточку. Ел пирог с хрустящей корочкой. И с каждым проглоченным куском жизнь становилась чуточку полегче. Звериный голод отступал. Тело наливалось приятным теплом, и белокурый эльф чувствовал, как к нему возвращаются силы. Возвращается ясный разум, злость и воля к жизни. Селвария же почти не притронулась к своей порции. Она сидела напротив, подперев щёку ладонью, и молча смотрела на него.  — Можно мне... попросить ещё кое-что? — тихо спросил он, когда тарелки опустели до блеска. — Конечно. — Мне нужно... — он запнулся, чувствуя, как щёки снова полыхают огнём. — Можно попросить, чтобы нам завернули еды с собой? Немного хлеба. Сыра. Пирогов, если можно. Для мамы. И для... для Рэндала. И Илларии. Селвария не сказала ни слова, просто махнула рукой официанту и заказала целую корзину навынос: свежий хлеб, круг сыра, два огромных мясных пирога, кусок копчёной грудинки и горшочек мёда. Расплатилась она не торгуясь, щедро отсыпав золото на стол. — Спасибо, — тихо сказал Астарион, перехватывая плетёную ручку. — Да пустяки, Астарион, — мягко отозвалась она. — Мне правда не жалко. Они покинули зал и вышли на крыльцо. Прохладный вечерний воздух приятно остудил горящее лицо Астариона. Настало время прощаться: её ждал безопасный Верхний Город, а его — спуск обратно в трущобы. Дойдя до ближайшего перекрёстка, Селвария остановилась в жёлтом свете уличного фонаря. — Мы... мы ещё увидимся? — с запинкой спросила она.  — Да, — без колебаний ответил юноша. Ему отчаянно хотелось зацепиться за эту уверенность. — Давай завтра. В четверть пятого. У старого фонтана в парке Эшвудов. Знаешь, где это?  — Знаю. У входа с южной стороны?  — Ага. Именно там. — Хорошо, — она улыбнулась. А затем её лицо стало серьёзным. — Астарион. — М-м? — Спасибо тебе. За всё. За то, что не бросил меня вчера на крыше. За то, что вступился сегодня в переулке. И вообще за то, что ты... ну. Что ты есть. Он растерялся, совершенно не зная, что на это ответить. Он не привык к благодарности, к искреннему теплу и к тому, что кто-то может быть просто рад факту его существования. — И тебе спасибо, — наконец выдавил он. — За всё. За еду, за эту одежду, за... — он кивнул на корзину в своих руках. — За это. — Не за что, — улыбнулась она. — Ну тогда до завтра, воришка. Она развернулась и пошла прочь ни разу не обернувшись и не помахав на прощание, уверенная в том, что завтра они встретятся снова.  Астарион глубоко вздохнул и зашагал к границе Нижнего Города. С каждым кварталом вниз по извилистым улицам чистый ветер сменялся привычным удушливым смогом, а золотой свет фонарей уступал место сырой, промозглой мгле трущоб. К тому моменту, как белокурый эльф толкнул скрипучую дверь родного дома, короткая иллюзия нормальной жизни окончательно рассеялась. Он увидел измученную Тилиссу, сидящую за столом на кухне. Она встала, и её тревожный взгляд заметался между сыном, корзиной с едой в его руках и новой, совершенно чужой для их района одеждой. В глазах мелькнула паника. — Астарион, — тихо сказала она. — Это что? — Я… — Украл, небось? Хриплый голос ударил в спину раньше, чем юноша успел договорить. Аэлгард возник в дверном проёме. Он оказался трезвее, чем Астарион смел надеяться. Воспалённые глаза мутно блестели, грузное тело слегка пошатывалось, а от мятой рубашки несло кислым перегаром, рвотой и приторными духами дешёвых девок. Отец вернулся слишком рано. — Украл, да? Опять? — отец оттолкнулся от косяка и ввалился в кухню. — И одёжка эта барская откуда? Кто тебе её купил, щенок? — Я заработал, — твёрдо ответил Астарион, не отводя взгляда. — Заработал? — Аэлгард криво, издевательски ухмыльнулся. — Хах. Ты. Заработал.   Он сделал ещё один угрожающий шаг вперёд. — Ты кем себя возомнил в моём доме? Кормилец, значит? Благодетель несчастный? Приволок жратву, как помойный кот дохлую мышь, и думаешь, что ты герой? — Его голос повышался с каждым выплюнутым словом. — А я тебе скажу, кто ты. Вор. Вот кто ты такой. Обыкновенное нижнегородское ворьё. Весь в мою покойную мать, та тоже тащила в нору всё, что плохо приколочено. — Аэлгард, прошу тебя, прекрати, — подала голос Тилисса, сжимая руки на груди. — Заткнись! — рявкнул он, даже не повернув к ней головы. И снова впился взглядом в Астариона. — Ну? Что язык проглотил? Отвечай, когда отец спрашивает! Где взял деньги? У кого украл? «Держись. Не поддавайся, — думал белокурый эльф. — Он только этого и ждёт. Он хочет, чтобы ты сорвался. Ему нужен повод ударить, чтобы всё вернулось на свои места. Чтобы ты снова стал виноватым, а он — правым. Не давай ему этого. Молчи».   — Я спрашиваю тебя, выродок! — Аэлгард со всей дури стукнул ладонью по столу. Чашка подпрыгнула, холодный чай плеснул через край на доски. — Где деньги?! Кого обчистил?! Астарион сжал челюсть. — Или тебя научить отвечать? Повторить вчерашний урок? — Мужчина приблизился вплотную. Вонь перегара и пота ударила в нос. — Ты такой же дрянной, никчёмный мальчишка, каким и был. Пустышка. Красивая кукла. Мне плевать на твою подачку. Мне плевать на твои тряпки. Ты ничего не стоишь, слышишь меня? Ни-че-го. Ты, твоя жалкая мать и эти скулящие щенки, которых она наплодила — вы все висите на моей шее и тянете меня на дно! Я вас кормлю, я вас пою, я вас одеваю, а вы... «Молчи. Ради богов, просто молчи». — ...вы неблагодарные твари! И ты смеешь мне в лицо... — Ты?! — Астарион впервые за всю свою пятнадцатилетнюю жизнь закричал на отца.  — Ты вкалываешь?! Ты, жалкий, лживый ублюдок?! Я знаю, где ты был! Я видел тебя своими глазами! У дверей борделя, на ступенях, пьяного как скотину, с вывернутыми карманами! Пятьдесят золотых! Пятьдесят! Ты пропил их и развлекался со шлюхами, пока твоя жена сидит здесь с разбитым лицом, а твои дети жрут сухие корки! Ты не кормилец, ты паразит! Ты хуже крысы! Крыса хотя бы тащит объедки своим крысёнышам, а ты… ты… ты выносишь из дома последнее! Я тебя ненавижу! Почему ты не оставишь нас в покое? Вывалив всё, что копилось в нём годами, Астарион резко осёкся. Его грудь прерывисто вздымалась. Он судорожно хватал ртом воздух, чувствуя, как больно саднит сорванное горло, и никак не мог унять мелкую дрожь в руках. Тилисса в ужасе прислонилась к раковине, прижав обе ладони ко рту. Аэлгард стоял неподвижно. Астарион с мстительным упоением наблюдал, как лицо отца меняется: как пьяная багровость уступает место пепельной бледности, как расширяются зрачки, как жилистые кулаки сжимаются до хруста в суставах. Но Астариону было плевать на последствия. — Да как ты смеешь... — прорычал Аэлгард. — Да как ты смеешь так открывать пасть на отца, щенок паршивый. Он стремительно замахнулся. Астарион машинально достал нож. Ослеплённый яростью Аэлгард не остановился, и его рука полетела вперёд. Лезвие с лёгкостью вонзилось в бок. Оно беспрепятственно прошило плотную ткань рубашки, пропороло кожу, скользнуло глубоко в мышцы и намертво уткнулось в ребро. Аэлгард застыл от шока. Он медленно опустил взгляд вниз. Посмотрел на костяную рукоять, торчащую из собственного бока, на пальцы сына, крепко сжимающие её, а затем поднял глаза на него. — Ты... — с влажным бульканьем выдохнул мужчина. И тогда Тилисса закричала. Пальцы Астариона разжались. Спотыкаясь о собственные ноги, он попятился назад и опустил взгляд на свои руки. Кровь. Тёмная, липкая.  Аэлгард упал на колени, хватаясь за бок. Багровое пятно стремительно расползалось по рубашке, горячая влага проступала сквозь его сжатые пальцы. Тилисса с рыданиями бросилась к мужу, на ходу срывая кухонное полотенце и судорожно прижимая его к порезу. Она истерично кричала, моля богов и соседей о помощи, а Аэлгард стремительно терял сознание. Для Астариона реальность вдруг утратила очертания. Звуки доносились словно со дна глубокого колодца. И тогда он сорвался с места. Распахнутая дверь. Улица. Холодный вечерний воздух, обжёгший лёгкие. Небо полыхало багровым закатом. В первое мгновение у Астариона потемнело в глазах; ему почудилось, что это отцовская кровь застилает зрение, что весь город утонул в ней и что боги жестоко надсмехаются над ним. Он мчался прочь от этого крика, от металлического запаха железа, от торчащей из рёбер рукояти. Ноги сами несли его по извилистым переулкам, мимо покосившихся лачуг и запертых лавок, пока жёлтые пятна света не слились в сплошную смазанную полосу. Эльф не смел останавливаться: он знал, что если замрёт хотя бы на секунду, то начнёт думать. А если начнёт думать — окончательно осознает, что именно натворил. Астарион бежал, пока переулки не сплелись в лабиринт, а дыхание не превратилось в сиплый хрип. Завернув за очередной угол, он с размаху ударился плечом о кирпичную кладку и сполз по стене на землю. Реальность с оглушительным треском рухнула обратно на плечи. Он ударил отца ножом. Слёзы хлынули из глаз. Эльф сидел на грязной мостовой, прижав колени к груди, раскачивался из стороны в сторону и неотрывно смотрел на свои ладони. Кровь на них уже подсыхала, отвратительно стягивая кожу. «Что я наделал. Что я наделал… Боги, что я наделал. Он мой отец. Он ублюдок, садист и мерзавец, но он мой отец... И я всадил в него нож. Я убил его… Я убийца… Убийца». От подкатившего шока темнело в глазах, но страх закончить жизнь на виселице заставил оцепенение отступить. Оставаться на освещённой улице было безумием — первый же ночной патруль стражи задаст вопросы о свежей крови на руках и одежде. С трудом поднявшись на дрожащие ноги, он заставил себя сделать шаг, затем другой, постепенно растворяясь в тенях.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

  Спустя час бесцельных блужданий он нашёл убежище в глухой подворотне у портовых складов. Забился в узкую щель между кирпичной стеной и трухлявыми ящиками, куда почти не проникал пронизывающий речной ветер. Свернувшись на ледяном камне в клубок, как затравленный зверь, он обхватил себя трясущимися руками. Где-то монотонно капала вода, а в ящиках бесстрашно шуршали жирные портовые крысы. Этой ночью он так не смог уснуть. Просто лежал с широко открытыми глазами и до рези вглядывался в темноту. Время тянулось мучительно медленно. Астарион напряжённо вслушивался в каждый шорох, ожидая, что из мрака вот-вот вынырнет стража с фонарями, но никто так и не пришёл. Постепенно чернильная мгла над рекой начала разбавляться бледным проблеском света. Город постепенно просыпался. Рассвет принёс с собой лишь утренний холод и осознание, что пути назад больше нет. Переступив порог дома, он либо отправится на виселицу за отцеубийство, либо выживший Аэлгард забьёт его до смерти собственными руками. Так начался его первый день на улице. Затем второй. И третий. Астарион выживал эти дни в самых грязных закоулках Нижнего Города. Он спал короткими урывками в сырых подворотнях или прятался от патрулей под каменными сводами мостов. Питался тем, что удавалось незаметно стянуть: подгнившими яблоками, чёрствыми обрезками с лотка пекаря, а однажды даже умыкнул кусок жёсткой колбасы из корзины зазевавшейся кухарки. Воду пил прямо из общественных фонтанов, и тайком умывался в реке на рассвете, пока набережные были безлюдны. Новую, купленную Селварией рубашку — единственную чистую вещь, оставшуюся от его короткой нормальной жизни, он отчаянно берёг от грязи, кутаясь в неё по ночам. К концу третьих суток страх немного притупился, уступив место пустоте в желудке. Улица высасывала силы слишком быстро, и Астарион отчётливо понимал, что в таком ритме он долго не протянет. Сидя на перевёрнутом ящике у реки, он оценивал свои перспективы. Ему пятнадцать лет. Ни гроша в кармане, ни крыши над головой, ни будущего. Из активов — только ловкие пальцы да смазливое личико. Негусто для старта. Оставался лишь один выход — срочно искать заработок, пока он окончательно не опустился на самое дно. Наняться чернорабочим к кузнецу, прибиться подмастерьем в бакалейную лавку или, если повезёт, стать мальчиком на побегушках у какого-нибудь лорда в Верхнем Городе. Сколотить немного денег, снять крошечную комнатку и тайно вытащить из дома мать с малышами. Это был кривой, до смешного наивный план, но он давал хотя бы какую-то цель, вместо того, чтобы прямо сейчас шагнуть с моста в воду, покончив с мучениями. Однако прежде, чем окончательно раствориться в безликой толпе портовых бродяг, ему нужно было сделать ещё одно дело. Селвария. Он вспомнил о ней внезапно, сидя на каменном парапете набережной, болтая ногами над тёмной водой, и кусая украденное кислое яблоко. Они договаривались встретиться. Завтра. В четверть пятого. У старого фонтана в парке Эшвудов. Только загвоздка: это «завтра» было три дня назад. «Чёрт возьми. Я забыл. Она ведь наверняка ждала. Три дня, а я...»   Он вскинул голову, выискивая башенные часы на здании. Без четверти четыре. Если эта упрямая девчонка действительно приходила в условленное место каждый день в надежде его застать, то он едва успевал. Швырнув огрызок яблока в мутную речную воду, юноша сорвался с места.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

  Путь от портовых складов до южной окраины города занял около получаса быстрым шагом. Наконец показался знакомы сквер у южных ворот, старый фонтан с облупившейся каменной чашей, который прятался в тени раскидистых лип, чья крона разбивала косые солнечные лучи на мелкие золотистые пятна, скользящие по брусчатке.   Она действительно ждала его там. Напряжённая фигурка в лёгком сиреневом платье резко выделялась на фоне потемневшего камня. Селвария стояла у самой воды, скрестив руки на груди и нервно отбивая ритм носком туфельки. Когда она наконец заметила вынырнувшего из тени Астариона, её лицо отнюдь не просияло облегчением. Девочка шагнула ему навстречу и с размаху влепила звонкую пощёчину. Удар был хлёстким, обжигающим. От неожиданности голова Астариона мотнулась в сторону, а перед глазами вспыхнули искры — у этой хрупкой аристократки оказалась на удивление тяжёлая рука. — Ну ты и мерзавец! — яростно выдохнула она. Тёмные глаза неестественно блестели, и эльф не мог разобрать, слёзы это или отблески от гнева. — Я три дня сюда таскаюсь! Трое суток стою здесь, как дура, и жду! А тебя нет! И я понятия не имею, жив ты вообще или валяешься в канаве с перерезанным горлом! Мне даже спросить не у кого, потому что я не знаю, в какой дыре ты живёшь! — Прости, — глухо отозвался он, морщась и потирая горящую щёку. — Просто... — Что «просто»?! Астарион опустил голову. Его перепачканные, покрытые мелкими ссадинами руки повисли вдоль туловища. Новая льняная рубашка безнадёжно измялась, штаны покрывал толстый слой уличной пыли. За это время лицо его заострилось, скулы обтянуло бледной кожей, а под глазами залегли глубокие фиолетовые тени. — Я сбежал из дома, — тихо произнёс он, разглядывая мыски её дорогих туфель. — В тот день... после того, как мы расстались, я вернулся. Отец снова начал орать, унижать. Я не выдержал и высказал ему всё в лицо. Он бросился на меня с кулаками, а я... — Эльф запнулся, а затем продолжил. — И я убежал. Ночевал на улице. Все эти дни. — Боги, — потрясённо произнесла Селвария. Гнев слетел с её лица мгновенно, растворившись без следа. Его место заняла щемящая тревога.  — Трое суток? А… А где ты спал? — Где придётся, — он попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Подворотни, скверы, набережная. Звёзды как на ладони, свежий речной бриз, портовые крысы вместо сторожевых собак. Настоящий курорт. Она не оценила сарказма. Селвария смотрела на него очень серьёзно, изучая его измученное лицо. — Пойдём ко мне, — заявила она. — Что? — Ко мне домой, Астарион. Особняк огромный, пустых комнат полно. Поживёшь у нас, пока не придумаешь, что делать дальше. — Ты в своём уме? А твои родители? Как они отреагируют на бродягу с улицы? — Я с ними разберусь. Папочка у меня строгий, но справедливый. Матушка попадает в обморок, попьёт успокоительных капель и смирится. Я найду нужные слова, надавлю на жалость, сострою грустные глазки. — Селвария, я не могу... — А вот и нет! Можешь. Она шагнула ближе и взяла его за руку. Просто переплела свои пальцы с его грязной, исцарапанной ладонью и потянула за собой. — Идё-ё-м, упрямый ослик И он покорно пошёл следом за ней.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

  Ребята шли по дороге на западный холм Верхнего Города где-то чуть больше часа, и с каждым пройденным кварталом Астарион всё сильнее жалел о том, что согласился на это. Окружающая роскошь снова давила на плечи, заставляя его всё острее чувствовать собственную грязь. Широкие проспекты становились всё тише, а особняки — богаче, пока мостовая не вывела их к тупику, где возвышалась ограда. Поместье семьи Вальмонт располагалось за высокими коваными воротами, украшенными позолоченной буквой «В». Двухэтажный особняк с элегантным фасадом и высокими арочными окнами утопал в плюще. За оградой раскинулся роскошный сад: благоухающие кусты роз, манящие свои ароматом, вымощенные камнем дорожки и небольшой фонтанчик с мраморной чашей. Пожилой садовник-дварф в соломенной шляпе неспешно подравнивал зелень у входа. Астарион застыл у чугунных ворот, чувствуя себя диким псом, которого зачем-то притащили в дом с персидскими коврами. Ему мучительно хотелось войти в тепло, но одновременно с этим всё внутри вопило о том, чтобы сорваться с места и сбежать обратно во тьму привычных переулков. Не обращая внимания на его заминку, Селвария уверенно провела эльфа по дорожке к главному входу и стукнула бронзовым молотком в виде оскаленной львиной головы. Вскоре за дверью послышались размеренные шаги, и замок щёлкнул. На пороге стоял высокий темноволосый эльф. Тэрон Вальмонт — влиятельный советник Врат Балдура и полноправный хозяин этого особняка. Он был одет в белую шёлковую рубашку и синие брюки. Тэрон окинул дочь коротким озадаченным взглядом, после чего обратил внимание на Астариона, разглядывая его с макушки до пят. Типичный уличный бродяга, которого его единственная дочь умудрилась притащить на их мраморный порог. Мужчина не выразил ни возмущения, ни ожидаемой брезгливости. Он просто спокойно смотрел на них сверху вниз. От этого тяжёлого взгляда Астариону захотелось немедленно провалиться сквозь землю.  Наконец Тэрон заговорил ровным голосом: — Селвария, будь любезна объяснить, кого ты привела в наш дом.