"Уважаемый профессор..."

      Стояла глубокая ночь. Стрелки настенных часов показывали около 2:35, но профессору было не до сна. Он сидел за журнальным столиком, обложившись со всех сторон бумагами. Здесь были и последние контрольные, и все три письма, и распечатанная копия журнала посещаемости его пар, и несколько длинных списков с зачёркнутыми именами.       Семьдесят три студента. Из них тридцать шесть парней. Из этих тридцати шести двоих на своих парах он не видел никогда. Их имена были вычеркнуты в первую очередь. Трое были низкого роста и довольно хилого телосложения — ничего общего с грязными фантазиями анонимного поклонника. Оставался всего лишь тридцать один подозреваемый. На всех трёх парах, когда он получил письма, присутствовали двадцать три: другие посещали пары с переменным успехом.       Благодаря тому случаю, когда Анаксагор письма не получил, удалось исключить ещё двоих: тех, кто сдал работы лично в руки раньше остальных — у них просто не было времени ничего спрятать.       Двадцать один.       Анаксагор пробежался по списку и отхлебнул остывший кофе.       Двадцать один — всё ещё слишком много, стоило продолжить наблюдения непосредственно на паре. Он сложил все бумаги в одну стопку и поднялся из-за стола: пора было ложиться спать, до будильника оставалось меньше четырёх часов.       Следующим утром в университете Анакса чувствовал себя совершенно разбитым. Мимо прошёл кто-то из преподавателей и поздоровался, а он даже не обратил внимания на то, кто конкретно это был. Он вошёл в аудиторию за минуту до звонка. В коридоре был слышен шум голосов, но стоило переступить порог, как студенты смолкли. Профессор окинул их пристальным взором и открыл журнал, принявшись отмечать присутствующих и заодно внимательно осматривать каждого, кто поднимал руку при упоминании своего имени. В конце переклички Анаксагор поймал себя на мысли, что у него уже началась паранойя.       В этот раз обошлось без контрольной, чему студенты были до невозможности рады. В конце пары они окружили его стол, задавая вопросы по предыдущим работам, по следующей, по экзамену и по совершенно не относящимся к его предмету темам. Он кое-как отделался от них до конца перемены и поспешил в другой корпус, где должен был провести лекцию вместо заболевшего преподавателя.       День вышел очень загруженным, и после нескольких часов сна Анаксагор чувствовал себя совершенно вымотанным. Он думал только о том, как вернётся домой, быстро перекусит и ляжет спать.       Но сон как рукой сняло, когда он обнаружил в своей сумке сложенный вдвое лист бумаги, которого там точно быть не должно. Сердечный ритм сбился, сигнализируя о волнении, с которым он его разворачивал.       «Уважаемый профессор…» — четвёртое письмо начиналось точно так же, как предыдущие.       «На прошлой паре вы трижды смотрели в мою сторону, я считал. От вашего взгляда меня бросало в жар, а в штанах становилось тесно. Вы даже не представляете, что вы делаете со мной. Зато я хорошо представляю, что сделал бы с вами. Я хочу, чтобы вы лежали передо мной в своей расстёгнутой рубашке или ещё лучше — вообще без какой-либо одежды. Я хочу провести ладонями по вашим бёдрам, сжимая и раздвигая их, чувствуя, как вы дрожите от того, что я наконец-то касаюсь вас. Я хочу, чтобы вы смотрели на меня не как профессор на своего студента, а как мужчина, который больше не может притворяться, что не хочет. Я хочу, чтобы вы кончили, глядя мне в глаза», — Анаксагор глубоко втянул носом воздух и шумно выдохнул, стискивая в пальцах бумагу. С каждым письмом отправитель заходил всё дальше и дальше.       «Я хочу видеть, как ваше лицо теряет своё непроницаемое выражение, хочу слышать, как ваш голос дрожит, издавая громкие стоны, как пальцы, которые так уверенно сжимают мел, впиваются в мои плечи, потому ноги больше не держат. Я хочу быть единственным, кто видел вас таким: без маски, без притворной серьёзности. Вас настоящего…»       Анаксагор нахмурился.       «Вы думаете, что я прячусь, и ищете меня. Вы сверяете почерки, высматриваете меня где-то на задних рядах аудитории и устраиваете ловушки, пытаясь меня поймать, в то время как сами страстно желаете быть пойманным мною.       Я всегда перед вами. И я не прячусь, я жду. Жду, когда вы перестанете искать оправдания, когда признаетесь самому себе, что не хотите, чтобы это прекращалось. Уверен, что хотя бы раз вы открывали мои письма не для того, чтобы вычислить меня, а потому, что ваше дыхание сбивается, когда вы читаете, как сильно я хочу вас».       Анаксагор закрыл письмо. Он чувствовал как всё лицо горит. И не только лицо — в комнате стало слишком жарко. Он открыл форточку и сел на диван, глядя на лист в своих руках. Это уже переходило всякие границы, и тянущее чувство в низу живота только подтверждало это. Он сглотнул и продолжил чтение:       «Я жду, когда вы придёте ко мне сами».       — Ещё чего, — прокомментировал он вслух.       «И вы придёте, потому что хотите этого так же сильно, как и я, потому что перечитываете мои письма по ночам, и ваша рука сама опускается ниже живота, и вы кончаете, думая о том, что я сделаю с вами, когда мы наконец останемся наедине.       Приходите, я не кусаюсь.       По крайней мере, пока вы сами не попросите меня».       На этом письмо обрывалось.       Анакса откинулся назад на диван и смотрел в потолок. Он снова чувствовал себя отвратительно. С каждым новым письмом внутри что-то переворачивалось, а воображение рисовало совершенно непристойные картины с участием таинственного незнакомца. Он обречённо выдохнул, расстёгивая ремень брюк.

***

      Фаенон сидел в третьем ряду у самого окна, подперев голову рукой и с интересом слушая речи профессора Анаксагора. Ему было не столь важно, что говорит тот на своих лекциях, сколько то, как он это делает. Он отмечал малейшие изменения в интонации его голоса, следил за мимикой и жестами. Любое его движение, любое выражение лица казались ему по-своему прекрасными, и как бы он хотел, чтобы внимание профессора было обращено к нему.       Профессор прекрасно держался на публике. Казалось, что волнение было чуждо ему, но Фаенон знал, что тот просто не мог не волноваться, осознавая, что тот самый автор писем постоянно наблюдает за ним. В этот раз у Фаенона не было с собой письма, но, наблюдая за Анаксой, он хотел тут же взять ручку и написать ему пару строк вместо конспекта в тетради.       — Фаенон, — обратился к нему профессор, пока тот витал в облаках. От звука своего имени, произнесённого любимым голосом, он вздрогнул, ощутив приятные мурашки по телу, и выронил ручку из руки. Она укатилась со стола и упала на пол под нижний ряд, но внимание Фаенона было целиком и полностью обращено на профессора.       — Да, профессор? — он похлопал своими голубыми глазами, поймав его взгляд, от которого приятно затянуло.       — Как вы думаете, — Анаксагор подошёл ближе, остановившись у стола в первом ряду. — Возможно ли желание, которое не осознаётся самим субъектом? Или любое влечение предполагает знание о его объекте?       Сердце предательски застучало. Вопрос звучал так, словно Анакса подозревал его и пытался таким образом вывести на чистую воду. Вдох-выдох, это всего лишь тема лекции: он опустил взгляд в тетрадь, чтобы в этом удостовериться.       — Я думаю… — Фаенон немного помедлил, прежде чем ответить. — Думаю, что оно может быть скрыто от нас самих. Мы можем хотеть чего-то и не признаваться себе в этом, скрывая свои истинные желания за страхом, стыдом или правилами.       — Хм. Хорошо, спасибо, Фаенон. Кто-нибудь может привести подобный пример?       В аудитории началось оживлённое обсуждение, и профессор отошёл к другому концу ряда, чтобы выслушать чужие ответы. О, Фаенон был готов привести не один пример, но решил промолчать, чтобы не выдать себя с потрохами.       — А теперь записываем, — Анаксагор взял в руки мел своими тонкими пальцами и начал выводить буквы на доске одну за другой. — Сюда отправлять мне эссе по сегодняшней теме. Дедлайн — суббота.       На доске красовался адрес его электронной почты.              Но куда больше это было похоже на приглашение.