Песчинки

Хайтам смотрит на список покупок так, будто тот лично оскорбил его. — Три пары штанов. Две рубашки. Сандалии — тоже две пары. Куртка на случай дождя. Нижнее белье, — перечисляет Веритас, сидя на стуле и болтая ногами. — Это если по минимуму. Я еще добавил блокнот и карандаши, но это опционально. — Ты забыл про носки, — говорит Хайтам. Веритас хмыкает и вписывает носки в список. — Какавача, ты какого цвета одежду хочешь? Какавача, сидящий на диване в гостиной, поджимает ноги и пожимает плечами. Он не привык выбирать. В пустыне одежда была тем, что удалось найти или отнять. Цвета не имели значения. — Зеленую, — говорит он на всякий случай. — Записал. Хайтам смотрит на список, потом на Веритаса, потом на Какавачу. Взвешивает что-то в голове. — Вы пойдете одни, — говорит он наконец. Веритас поднимает бровь. — Серьезно? — У меня заседание Академии. Я не могу его перенести. — А мне кажется, ты просто базар не любишь, — Веритас прищуривается. Хайтам молчит. Это правда, но он не собирается это подтверждать. — У меня заседание, — повторяет он. — Ладно, — Веритас спрыгивает со стула. — Мы сами справимся. Хайтам смотрит на него. Долго. Веритас выдерживает взгляд — он привык. — Никаких конфликтов, — говорит Хайтам. — Я не конфликтую, — Веритас хмурится. — Я отстаиваю справедливость. — Это и есть конфликт. Они смотрят друг на друга. Какавача переводит взгляд с одного на другого, не понимая, спорят они или просто разговаривают. — Мы купим все и вернемся, — говорит Веритас. — Никаких конфликтов. Честно. Хайтам смотрит на него еще секунду. Потом переводит взгляд на Какавачу. — Присмотри за ним, — говорит он. Какавача удивленно моргает. — Я? — Ты, — Хайтам кивает. — Если он начнет спорить с торговцами — тяни его за руку и уводи. — Я не спорю с торговцами! — возмущается Веритас. — Я уточняю детали! — Это одно и то же. Хайтам достает из кармана кошелек, отсчитывает монеты, протягивает Веритасу. Потом достает еще немного и протягивает Какаваче. — На всякий случай, — говорит он. Какавача сжимает монеты в кулаке. Металл холодный, гладкий. Он не привык держать деньги. В пустыне не было денег — была еда, вода, оружие. Все остальное не имело значения. Он прячет мору в карман. — Пойдем, — Веритас уже у двери, натягивает сандалии. — Пока он не передумал. Они выходят на улицу. Солнце уже поднялось высоко, но в Сумеру еще не жарко — деревья дают тень, ветер шевелит листву. Какавача идет рядом с Веритасом, стараясь не отставать, но и не наступать на пятки. Город шумит: голоса, шаги, птицы, где-то играет музыка. — Наш базар больше, чем в Караван-рибате, — говорит Веритас. — И не такой пыльный. Они спускаются по широкой лестнице, ведущей внутрь большого зала в корневище древа. Здесь уже людно: торговцы раскладывают товар, покупатели торгуются, дети бегают между взрослых, на сцене актеры репетируют танец. Какавача вертит головой, пытаясь смотреть сразу во все стороны. — Держись рядом, — Веритас берет его за руку. — Иначе потеряешься. Какавача не сопротивляется. Ладонь у Веритаса сухая и теплая. Он ведет уверенно, как будто знает этот базар наизусть — наверное, так и есть. Они останавливаются у первого прилавка с одеждой. — Нам нужны штаны, — Веритас обращается к торговке — женщине с добрым лицом и быстрыми руками. — Три пары. На мальчика. Торговка смотрит на Какавачу. Взгляд скользит по худому телу, растрепанной прическе, цепляются на побледневший ожог на шее. Женщина не задает лишних вопросов. Достает штаны. — Примерь, — говорит она Какаваче. Какавача смотрит на Веритаса. Тот кивает. — Давай. Я подожду. Какавача уходит за ширму. Возится с завязками, путается, но в конце концов натягивает штаны — белые, мягкие, не натирают, — и выходит наружу. — Удобные? — спрашивает Веритас. Какавача кивает. — Берем? — Да. — Нам еще две пары, пожалуйста. Какавача, выбери цвета. Мальчик подходит к прилавку, перебирает одежду. Останавливается на бирюзовых с золотыми узорами и темно-синих, почти черных. Веритас отсчитывает монеты. Торговка заворачивает штаны в сверток, протягивает. — Рубашки вон там, — показывает она. Они идут дальше. У следующего прилавка, после выбора двух одинаковых бирюзовых рубашек Какавача смотрит, как Веритас снова достает монеты, отсчитывает, отдает. Торговец прячет их в ящик. Какавача хмурится. — Зачем? — спрашивает он. Веритас не понимает. — Что зачем? — Зачем отдавать монеты? — Какавача смотрит на сверток в руках Веритаса, потом на торговца, который уже отвернулся. — Можно взять и уйти. Веритас замирает. — Это кража, — говорит он медленно. — Так нельзя. — Почему? — Потому что это не твое. — А если нужно? — Все равно нельзя. Какавача смотрит на него с недоверием. В пустыне не было торговцев — были люди, которые брали то, что им нужно, не спрашивая. Деньги были у богатых, у сильных и у работорговцев. Какавача никогда не держал денег до сегодняшнего утра. И не понимал, почему бумажка или монета решают, можно взять вещь или нельзя. — В пустыне так не работало, — говорит он. — Здесь не пустыня, — Веритас говорит терпеливо, но Какавача слышит, что он старается не раздражаться. — Здесь есть правила. Если ты берешь чужое без спроса — это плохо. Люди работают, чтобы сделать эти вещи, другие люди привезти их сюда, торговец стоит за прилавком целый день, продавая их. И всем задействованным в процессе нужно платить, чтобы они могли купить еду и одежду себе и своим семьям. — А если у человека нет денег, чтобы что-то купить? — Тогда он работает и получает деньги. — А если он не может работать? Веритас замолкает. Какавача ждет. — Это сложно, — говорит наконец Веритас. — Но красть — это не решение. — Это решение, — упрямо говорит Какавача. — Просто оно тебе не нравится. Веритас смотрит на него. Хочет возразить, но вспоминает о том, что Какаваче пришлось пережить, и хмурит брови. — Здесь работает по-другому, — говорит Веритас наконец. Какавача не отвечает. Он не согласен, но спорить не будет. Он запоминает: здесь нужно платить. А потом, когда Веритас отвернулся, он украдкой посмотрел на прилавок, на ящик с монетами, на то, как торговец достает оттуда сдачу. Незаметно утаскивает брошь с яркой птицей и засовывает в карман с монетами. Здесь работает по-другому. Но это не значит, что старый способ такой плохой, как говорит Веритас. Он просто будет делать это так, чтобы никто не видел. После рубашек они идут за обувью. Выбрали сандалии — мягкие, чтобы не натирали. Потом куртку — черную с переливом в золото и бирюзу, с кучей кармашков и украшений. Потом носки, нижнее белье, и здесь Веритас смущается, а Какавача не ведет даже бровью — а что такого?.. — Блокнот и карандаши, — Веритас вычеркивает из списка последние пункты. — Ты умеешь писать? — Нет, — Какавача пожимает плечами. — И читать не умею. — Научишься, — Веритас берет блокнот — небольшой, в твердой обложке — и пару карандашей. — Будешь записывать то, что узнаешь. — Как ты? — Как я, — Веритас улыбается. Они выходят с базара, нагруженные свертками и пакетами. Какавача несет штаны и рубашки, Веритас — все остальное. Солнце стоит в зените, и в тени деревьев прячутся прохожие. — Мороженое? — Веритас кивает в сторону лотка. Какавача не знает, что это. — Оно сладкое, — объясняет Веритас. — Холодное. Папа говорит, что от него болит горло, но это потому, что он ест слишком быстро. Есть фруктовое, а есть из молока, но фруктовое мне нравится больше. Они подходят к лотку. Веритас достает монеты, отсчитывает. Протягивает Какаваче ярко-оранжевую палочку. — Пробуй. Какавача пробует осторожно. Холодно, сладко, не похоже ни на что, что он пробовал раньше. Он облизывается, потом пробует еще раз. — Вкусно? — спрашивает Веритас. — Да. — Я же говорил. Оно делается из персиков. Мое любимое. Они едят мороженое, сидя на лестнице недалеко от гильдии приключений прямо с краю, свесив ноги. Рядом проходят люди, кто-то смотрит на них, кто-то нет. Какавача замечает двух мальчишек — постарше, чем Веритас, но не намного. Они стоят внизу, у лотка с гадалкой-кошатницей и смотрят в их сторону. Какавача не придает этому значения. Просто взгляды — это не опасно. Они доедают мороженое. Веритас вытирает руки о штаны — папа бы поругался, но папы нет рядом — и встает. — Пойдем. Осталось зайти за сладостями для отца. Он любит пахлаву. Они спускаются вниз, к таверне Ламбада. Свертки оттягивают руки, но Какавача не жалуется. Он таскал вещи и тяжелее. — Эй, заучка! Голос сбоку. Веритас не оборачивается. Зато оборачивается Какавача — те двое, которые стояли у кошатницы, идут за ними. — Тебе говорю! Веритас останавливается. Какавача останавливается рядом. — Меня зовут Веритас, — говорит Веритас спокойно. — Не «заучка». — А мне плевать, как тебя зовут, — парень постарше, с наглой улыбкой, подходит ближе. Второй, помладше, остается чуть сзади. Веритас сжимает челюсть. Какавача видит, как напрягаются его плечи, но он молчит. — Мы просто проходим мимо, — говорит Веритас. — Отойдите. — А если нет? Веритас молчит. Смотрит прямо на парня. Какавача переводит взгляд с одного на другого — и вдруг замечает, что второй, тот, что помладше, смотрит не на Веритаса. На него. — А это кто с тобой? — второй кивает в сторону Какавачи. — Нашел себе подружку? — Не твое дело, — Веритас делает шаг в сторону, загораживая Какавачу собой. — Это мой друг. — А с каких пор кто-то вообще хочет с тобой шататься!? — Парень тянет шею, пытаясь заглянуть за спину Веритаса. — Что-то он у тебя странный. На девчонку похож. Не местный? — Я сказал, не твое дело. Какавача чувствует, как сердце начинает биться быстрее. Он знает этот взгляд — оценивающий, холодный. В пустыне такой взгляд означал, что сейчас будет больно. Или хуже. — Ты чего такой зашуганный? — второй делает шаг в сторону, обходя Веритаса. Какавача отступает, но не бежит. — Ты из пустыни, что ли? А-а, ну тогда понятно, почему ты к этому заучке прицепился — не нашел себе друзей получше? Какавача молчит. Сжимает свертки так, что костяшки белеют. — Идите отсюда, — голос Веритаса становится тверже. — А то что? Веритас не отвечает. Парень наклоняет голову, рассматривает Какавачу. — А ну покажи шею, — говорит он. — Я знаю, у вас там метки у рабов ставят. Покажи, я хочу посмотреть. Какавача замирает. Глаза расширяются от страха. Веритас обещал, что его больше никто не обидит, что он будет в безопасности, что… — Не подходи, — Веритас встает между ними. — Ты не имеешь права к нему лезть. — А ты меня остановишь? Парень толкает Веритаса в плечо. Не сильно — так, проверяет. Веритас отступает на шаг. Свертки в его руках шатаются. — Отстань от нас, — говорит Веритас. — Я предупредил. — И что ты сделаешь? Пожалуешься мамочке? А нет у тебя никакой мамочки! Веритас молчит. Какавача видит, как его лицо становится красным — от злости, от стыда, от того, что он не знает, что делать. — Такие заучки как он всегда тряпки. Драться не умеют. — Проверим? Парень толкает Веритаса сильнее. Тот спотыкается, свертки падают на землю, и в этот момент Какавача видит — Веритас сжимает кулаки. — Не надо, — Какавача хватает его за рукав. — Веритас, не надо. Но поздно. Веритас бросается вперед. Неловко, неумело, но быстро. Он врезается в парня плечом, тот не ожидает, теряет равновесие, и они оба падают на землю. Свертки разлетаются в стороны. — Ах ты! Парень замахивается, но Веритас плюет ему в лицо, на что получает удар прямо в губу. Второй парень пытается оттащить Веритаса с первого задиры. Какавача стоит как вкопанный. Он смотрит на Веритаса — тот на земле, занес руку, готов ударить. Парень сверху замахнулся, но не бьет — не успевает. — Стоять! Голос громкий, взрослый. Кто-то из торговцев — дядька с широкими плечами — подходит к ним быстрым шагом. — А ну встали оба! Веритас и парень замирают. Потом медленно поднимаются. Веритас отряхивает штаны. — Чего не поделили? — дядька смотрит на парня, потом на Веритаса. — Он первый начал, — парень кивает в сторону Веритаса. — Это не правда, — голос Веритаса дрожит, но звучит твердо. — Ты приставал к моему… — Брату, — тихо вставляет Какавача. Маленькая ложь во благо, чтобы вызвать у дядьки больше сочувствия. Торговец переводит взгляд на Какавачу. Он все еще стоит не двигаясь, лицо бледное, но глаза смотрят прямо. — Правда? — спрашивает дядька у парня. Тот молчит. Второй, младший, уже отступил на несколько шагов, готовый сбежать. — Валите отсюда, — дядька машет рукой. — Чтоб я вас больше не видел. Парень сплевывает на землю, бросает на Веритаса злой взгляд, но уходит. Второй — за ним. Дядька смотрит на Веритаса, на Какавачу. — Вы целы? — Да, — Веритас выдыхает. — Спасибо. — Смотрите в следующий раз. Дядька уходит. Веритас садится на корточки, собирает свертки. Какавача не двигается. — Веритас, — говорит он тихо. — Ты… — Все нормально, — Веритас поднимает на него глаза. — Они глупые. Обычно я не дерусь, но они к тебе полезли. Папа в моем возрасте тоже много дрался, когда отца задирали. — У тебя губа разбита. Веритас трогает губу — пальцы краснеют. — Бывает. Он встает со свертками на руках. — Пойдем. Еще пахлаву купить надо. Они идут молча. Народ вокруг живет своей жизнью, как будто ничего не произошло. Они заходят к Ламбаду — их встречает седовласый старик. Улыбается Веритасу, здоровается с Какавачей. Веритас выбирает пахлаву, ту, которую любит отец, отсчитывает монеты, отдает. Какавача смотрит на то, как старик упаковывает сладости в бумагу, как Веритас благодарит его и прячет сверток в сумку. — Передай родителям привет, Веритас. Давно вы не заходили всей семьей. — Передам. Папа сейчас в Ли Юэ. Как вернется — зайдем. Они выходят с базара и идут вверх по лестнице. Свертки тяжелые, солнце печет, Какавача устал, но не жалуется. — Как думаешь, отец заметит, что я дрался? — спрашивает Веритас. — Да. — Плохо. — Он же сказал «никаких конфликтов». — Это был не конфликт, — Веритас хмурится. — Это была самозащита. — Это конфликт. — Ты на чьей стороне? Какавача думает. — На твоей, — говорит он. — Но тебя все равно наругают. Веритас вздыхает. Они подходят к дому. Хайтам стоит на крыльце — ждет. Ну конечно, ему уже донесли, чем его сын занимался на базаре… Какавача видит, как его взгляд сначала проходит по Веритасу — разбитая губа, грязная рубашка, — потом по Какаваче. Веритас останавливается. — Никаких конфликтов, — говорит он. Хайтам смотрит на него. — Вижу, — говорит он. Молчание. — Это была самозащита, — добавляет Веритас. Хайтам переводит взгляд на Какавачу. — Ты как? — спрашивает он. Какавача кивает. — Хорошо, — говорит он. Хайтам смотрит на него еще секунду. Потом кивает. — Хорошо, — говорит он. — Проходите. Скоро обедать. Они заходят в дом. Веритас сгружает свертки на стул в прихожей, скидывает сандалии, падает на диван — устал. Какавача — за ним. Хайтам садится напротив. Смотрит на Веритаса. — Оставлю воспитательную беседу на Кавеха. Ты сам понимаешь, что драка — нерациональный способ коммуникации. Веритас не спорит. Какавача устало зевает — хотя день еще в самом разгаре. Сегодня он узнал, что такое деньги. Что Веритас умеет драться, хотя и не умеет. Что здесь, в городе, нельзя просто взять то, что нужно. Но можно пойти с другом, который встанет между тобой и тем, кто хочет сделать больно. Какавача смотрит на Веритаса. Тот перехватывает взгляд. — Что? — спрашивает он. — Ничего, — Какавача улыбается. — Спасибо. — За что? — За то, что не убежал. Веритас хмыкает. — Ты — идиот, раз думал, что я могу бросить тебя, — говорит он. Какавача улыбается. В самом деле.