Мокрый пёс

Дни потянулись, странные и напряженные. Гарри чувствовал себя незваным гостем в стерильной тюрьме. Он старался быть невидимкой: сидел тихо, спал на диване, убирал за собой крошки с немыслимой для него аккуратностью, лишь бы не вызвать приступ раздражения у Драко. Тот возвращался поздно, вечно уставший, вечно нервный. От него пахло потом, жиром и чем-то еще сладковатым, химическим, что перебивало кухонную вонь. Гарри ловил этот запах, но не спрашивал. Драко сразу же бросался в ванную, и оттуда доносился шум воды и скрежет губки по коже, который мог длиться вечность. Потом тихие шаги по комнате, монотонный стук, то ли пальцами по столу, то ли чем-то еще, а потом мертвая тишина за дверью спальни. Иногда – приглушенный кашель или всхлип, на который Гарри предпочитал не реагировать. Однажды вечером Гарри проснулся от кошмара. Опять Кубок, крик Седрика, смех Беллатрисы, Малфой, Нарцисса, лгущая Лорду, тела друзей и родственников. Сердце колотилось, во рту пересохло. Он привстал, потянулся к стакану на полу – пусто. Жажда была невыносимой. В полутьме он побрёл на кухню, налил воды и жадно выпил. И тут его скрутило. Рвотный спазм накатил мгновенно, скручивая живот и поднимаясь к горлу. Гарри рванул к ванной, помня, где она, но не помня уже ни о каких запретах. Дверь оказалась незапертой. Он влетел внутрь, свет ударил по глазам, и его вывернуло – желчью, редкой, горькой, привычной за время войны. Он сплюнул, нажал на смыв, и только тогда услышал шорох. Драко стоял спиной к двери. Только что из душа. Мокрые волосы слиплись на лбу и висках, по спине стекали тяжёлые капли воды и больше ничего. Тело Драко было худым, не просто аристократически тонким, а истощённым. Ребра проступали под кожей, позвоночник выделялся глубокой впадиной, лопатки торчали острыми углами. Кожа неестественно бледная, с синеватыми оттенками, как у человека, который годами не видел солнца. На этой бледности расползлись синяки: старые, жёлто-зелёные, на рёбрах, на предплечьях, на бедрах. Но не они приковали взгляд Гарри. Маленькие, аккуратные ожоги. Кругловатые, одинаковые, словно поставленные штампом. Несколько штук на левом предплечье, один – чуть выше ключицы. И розоватые линии, тонкие, едва заметные полосы, пересекавшие плечо и бедро. Драко не двигался. Он стоял, застыв, и только плечи напряжённо вздрагивали. – Вышел, – голос сорвался, хриплый и надтреснутый. – Вышел, блядь, сию же секунду! Гарри отшатнулся, вылетел в коридор, и дверь захлопнулась за его спиной с такой силой, что стены дрогнули. Из-за двери донёсся глухой, разъярённый звук, потом грохот – упало что-то тяжёлое и стеклянное. Гарри прислонился к стене, дрожа. От стыда и неловкости, от того, что картинка сложилась в жуткий пазл, который он не мог теперь разобрать. Работа в пабе была не единственным способом, которым Драко убегал от реальности. И он, со всей своей гриффиндорской бестактностью, только что вломился в самое сердце этой реальности, разорвав последнюю завесу. После того вечера в квартире повисло молчание. Драко не выходил из спальни весь следующий день. Не пошёл на работу. Гарри сидел на диване, чувствуя себя последним подонком. Он слышал сдержанные шаги, скрежет задвигаемой щеколды, приглушённые звуки, которые могли быть плачем, а могли – просто кашлем. Идея уйти казалась логичной, но после увиденного уйти значило признать, что он испугался или побрезговал. На второй день Драко вышел. Бледный, с запавшими глазами, с привычной маской безразличия. Он не посмотрел на Гарри, прошёл на кухню, начал варить овсянку на воде. – Драко, я… – Забудь, Поттер, – резко оборвал он, не оборачиваясь. – Просто забудь. Ничего не было. Ты ничего не видел, я не был там, понял? Молчание стало их третьим соседом. Он чувствовал себя не просто гостем, а обузой. Мысль грызла его не меньше, чем кошмары. Он должен был что-то делать, отплатить. Но у него не было ни галлеона, ни сил на подработку – выходить на людную улицу всё ещё было страшно. Он начал с малого. Пока Драко был на работе, Гарри пытался поддерживать в квартире тот безумный порядок, который требовал хозяин. Вытирал пыль, хотя казалось, её тут просто не могло быть. Аккуратно складывал газету, которую Драко иногда приносил. Мыл свою тарелку и стакан сразу после еды, стараясь не оставить пятен. Даже попытался вытряхнуть прихожий коврик за дверью. Это было жалко, ничтожно, но это было хоть что-то. Драко заметил. Однажды, вернувшись особенно поздно и пахнув не только жиром, но и дешёвым вином, он остановился у дивана, медленно провёл пальцем по поверхности тумбочки, где Гарри вытер пыль. Ничего не сказал. Но на следующее утро на столе рядом с тостом Гарри появился второй стакан и ещё один нож. Маленький знак. Может, принятия, может, просто меньшее из зол. Потом Драко исчез. Не пришёл ночью. Гарри ждал, прислушиваясь к каждому шороху на лестнице. Утро наступило, а квартира была пуста. Беспокойство, глупое и нелепое, начало грызть изнутри. Он вернулся только к вечеру следующего дня – выжатый, тусклый. От него пахло не кухней паба, а затхлостью, пылью и дорогим, удушающим одеколоном, который Гарри помнил по Хогвартсу. Люциус Малфой. Драко молча прошёл в спальню и закрылся. На этот раз не было даже звуков. Прошло две недели. Гарри начал привыкать к странному ритму их сосуществования или, точнее, к тому, что Драко появлялся, чтобы снова исчезнуть. Второе исчезновение случилось утром воскресенья. Драко стоял у порога, застёгивая пальто, и бросил односложно, не глядя: – Уезжаю. На сутки, может, дольше. Не будь свиньёй, Поттер. И вышел, не дожидаясь ответа. Первые сутки были терпимы. Гарри сидел на диване, смотрел в окно на голубоватое небо, пытался не думать ни о чём. Потом тревога начала нарастать – зудящая, подкожная, как аллергия, от которой не скрыться. А потом пришли воспоминания. Яркими, рваными вспышками. Крик Фреда. Глаза Добби. Лицо Сириуса, падающее за арку, медленно, бесконечно медленно. Гарри попытался отвлечься. Вымыл и без того сияющую раковину. Поправил скатерть на столе, подгоняя угол под девяносто градусов, как делал Драко, это немного успокаивало, давало иллюзию контроля. Но тени в углах комнаты сгущались, и воздух становился тяжелее. А потом пришёл грохот. Не настоящий. Внутренний. Как будто кто-то разорвал бомбу прямо у него в черепе. Паника накрыла волной – холодной, липкой, парализующей. Он не видел комнаты. Перед глазами были развалины Хогвартса, летящие зелёные вспышки, белые маски, его собственная рука, сжимающая палочку так, что трещали костяшки. Тело действовало само. Он схватил со стола вазу – ту, которую Драко каждое утро ставил на строго определённое место, выверяя положение до миллиметра. Швырнул в стену. Стекло разлетелось с жутким, звенящим треском. Приступ отступил так же внезапно, как накатил. Гарри стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Осколки вазы сверкали на полу. Скатерть – смятая, с разводами воды. Его руки дрожали. Он опустил взгляд и только тогда заметил кровь – пальцы были порезаны, тёмные капли стекали по ладоням, падали на ковёр. Стыд ударил так, что перехватило дыхание. Он, сидящий на шее у Малфоя, ещё и устроил погром в его доме. В его единственном убежище. Гарри бросился убирать. Поднял стул, собрал крупные осколки руками, порезавшись ещё сильнее, нашёл в прихожей щётку и смёл мелкое стекло, вытер лужи, расставил уцелевшую посуду на стол, попытался разгладить скатерть. Но это было не то. Мелкие осколки забились в щели пола, закатились в ворс ковра – их невозможно было достать без магии. Скатерть лежала неровно, с заломами, угол сместился. А кровь с его рук оставила ржавые пятнышки на светлой ткани и капли в углу пола. Он отчаянно тёр их влажной тряпкой, но они только расплывались, становясь бледными, но заметными. Квартира была чистой. Но не такой. Нарушенной. Осквернённой его собственным безумием. Виновник сел на диван, спрятал руки между коленями, они саднили и болели – он ждал. Драко вернулся через пару часов. Вошёл тихо, как всегда, с лицом человека, только что вышедшего из склепа. Гарри слышал, как он снял пальто, повесил на вешалку, поправил плечики, повернулся к комнате. Взгляд скользнул по столу, задержался на смятой скатерти, опустился ниже. На полу, между досками паркета, что-то слабо блеснуло – крошечный осколок, который Гарри не заметил. Драко очень медленно, как заводная кукла, подошёл к столу. Пальцы легли на край скатерти. Угол был подвернут на полсантиметра не так – это было видно по мягкому, округлому сгибу ткани. Он провёл подушечкой пальца по краю, поправляя, но потом заметил пятна. Ржаво-коричневые разводы на белом полотне. Гарри сидел на диване, не дыша, ждал криков, проклятий, приказа убираться вон – готовился к этому, как к удару. Драко медленно развернулся. Лицо было бледным, глаза – стеклянными. – Что… – голос сорвался. Он прочистил горло. – Что здесь произошло? Гарри смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. – Я… – начал он, замолчал. – Приступ. Мне показалось, я не хотел, пытался убрать, но… – Он поднял руки, показывая порезы. Драко уставился на его окровавленные пальцы. Лицо дёрнулось – непонятно было, отвращение или что-то другое. – Сиди, не двигайся. Он ушёл в ванную, вернулся с аптечкой. Сел напротив Гарри на корточки, взял его руки в свои. Пальцы у Драко были холодные и сухие, он обрабатывал порезы с той же сосредоточенной, почти ритуальной тщательностью, с какой когда-то готовил зелья. – Ты не злишься? Драко не поднял головы: – Какой смысл злиться на калеку, который даже не может себя спасти от собственной крови. Он наклеил пластырь на последний палец, аккуратно, туго, поднялся, убрал аптечку, достал из шкафчика тёмный пузырёк, налил себе стакан воды. Постоял, глядя в стену. – Ваза была из Мэнора, – сказал он тихо. – Ваза Нарциссы. Гарри закрыл глаза, опустил голову. Очки сползли на кончик носа. – Прости. Драко не ответил. Он подошёл к столу, медленно начал поправлять скатерть – разглаживая каждую складку, выравнивая углы, сдвигая оставшуюся посуду на миллиметры. Гарри смотрел на его спину, на то, как напряжены плечи. В комнате было тихо. Только иногда раздавался звон посуды, которую Драко переставлял с места на место, и снова, и снова, пока всё не встало так, как должно. Наконец он повернулся. Лицо его было изваянием ледяного спокойствия, серые глаза, пустые и бездонно усталые, смотрели на Гарри. – Приступ? – переспросил он. Гарри смог лишь кивнуть. Горло сжалось. Драко кратко повёл плечом – резкий, нервный жест. Разжал пальцы, до конца отпустив скатерть. – Блядь. Недели спрессовывались в серую вереницу времени в тесной квартире над переулком. Гарри прочно укоренился на диване, его скромный уголок теперь украшали собственное поношенное одеяло и подушка, появившиеся как-то незаметно. Он стал тенью, хранителем чистоты в отсутствие хозяина. Мытье полов, борьба с пылью, пусть и без маниакальной точности Драко, попытки готовить съедобную яичницу или тосты – все это было его немой валютой за кров и утренние тосты. Драко не хвалил, но перестал нервно обшаривать взглядом каждый уголок, возвращаясь с работы. Иногда, если еда Гарри не вызывала отторжения, он молча брал тарелку, это был их немой прогресс. О главном – о войне, о шрамах на душах, о том, что скрывалось за стенами их личных крепостей – они молчали. Запретная территория, отгороженная невидимой, но прочной чертой, однако молчание не означало слепоты. Драко видел. Видел, как Гарри слабо вздрагивал, будто от удара, при громком хлопке машины за окном или пьяном крике из переулка. Видел, как его взгляд иногда терялся, устремляясь в пустоту, а пальцы судорожно сжимались, будто ища невидимую палочку. Видел следы ночных кошмаров – влажные виски, синеву под глазами. Видел тот хаос, который остался после его отъезда на несколько дней, и немой ужас в глазах Гарри при возвращении. Он не спрашивал. Он просто знал: с головой что-то неладно, так же, как и у него самого. Пока этого хватало, почти. Он сам был ходячим воплощением «неладно». Каждое утро начиналось ритуалом, строгим, как церковная служба. Драко доставал из запертой тумбочки несколько флаконов. Большинство – аптечные, с четкими самодельными этикетками. И один – особенный, его он использовал раз в несколько дней. Небольшой, из толстого, непрозрачного черного стекла, увенчанный плотно притертой восковой пробкой. Из него он извлекал шарики неправильной формы, чуть шероховатые на вид, как крошечные, кустарно выточенные камешки, тусклые, неопределенно серо-бежевого цвета. – Витамины, – бросал он в пространство, если ловил на себе вопросительный взгляд Гарри, пока запивал одну самодельную пилюлю. Голос был ровным, но в нем вибрировала нить запрета. Гарри, просыпаясь раньше обычного, видел состояние, требовавшее этих витаминов. По утрам Драко часто напоминал натянутую тетиву, готовую лопнуть. Мелкая, почти неконтролируемая дрожь пробегала по его рукам, когда он пытался заварить чай или застегнуть рубашку. Веки подрагивали. Взгляд метался, не фокусируясь, сканируя пространство с лихорадочной настороженностью, словно ожидая невидимой угрозы из каждого угла. Дыхание могло быть поверхностным, частым. Иногда по лицу струился холодный пот, не связанный с жарой, казалось, сама кожа на нем слишком тесна. Прием витаминов менял его. Не мгновенно, но в течение получаса-часа дрожь утихала, сменяясь странной, почти пьяной подвижностью, взгляд терял остроту, становился расфокусированным, устремленным в никуда – не сонным, а пустым, как запотевшее стекло автомобилей за окнами. Движения замедлялись, приобретали плавную, почти вязкую тяжесть. Речь, если он говорил, могла стать монотонной, чуть замедленной, слова словно пробивались сквозь шерсть овцы. Он не становился счастливым или умиротворенным– он просто был. Видел Гарри и вечерний ритуал. Вернувшись с паба, Драко иногда брал еще одну из черного пузырька, который он носил с собой в кармане пальто или плаще. И тогда его движения становились слишком плавными, почти невесомыми, лишенными привычной резкости или нервной энергии. Речь замедлялась еще сильнее, слова слегка слипались на концах. – От усталости, – бормотал Малфой, если спотыкался о порог и падал посмеиваясь или ронял вилку с неестественной для его обычно точных движений неловкостью. Гарри делал вид, что верит. Однажды ночью Гарри проснулся от странных звуков из-за стены. Не всхлипы, не кашель. Что-то другое: приглушенный скрежет, настойчивый стук, шарканье. Напряженное, ритмичное. Как будто кто-то с усилием двигал тяжелую мебель по определенной, только ему ведомой траектории. Стук учащался, становился нервным, почти яростным, потом резко затихал. Через несколько минут – снова. Тот же цикл. Гарри лежал в темноте, широко открыв глаза. Сердце глупо колотилось о ребра перебирая варианты, но они как назло полезли в постыдную колею. Странное, какое-то навязчивое, подчеркнутое этими звуками передвигаемой мебели, жаркая волна стыда накатила на Гарри. Щеки горели, ему стало неловко, душно. Он натянул одеяло на голову, пытаясь заглушить раздражающие звуки. Но они продолжались. Долго. Пока он, наконец, не провалился обратно в тревожный сон, где скрежет смешивался со смутными, стыдными образами. Утром Драко вышел из спальни. Он выглядел так, будто провел ночь на дне траншеи под обстрелом. Лицо было пепельным, землистым, под глазами – глубокие, синюшные впадины. Глаза воспаленные, с лопнувшими сосудами в белках, смотрели сквозь Гарри. Руки заметно дрожали, сильнее, чем обычно утром. Он избегал взгляда Гарри, двигаясь с осторожной, преувеличенной медлительностью человека, боящегося разбиться. – Все нормально? – не удержался Гарри, вспоминая ночную какофонию и видя эту измотанность. – Замечательно, – отрезал Драко, голос звучал как ржавая пила по дереву, хриплый и рваный. – Просто не спалось. Мешало, – Он не уточнил, что именно мешало. Гарри не стал настаивать, но поймал себя на том, что украдкой смотрит на руки Драко, представляя, какие усилия требовались для того ночного скрежета. Он тут же гнал эти мысли прочь, но семя смутного любопытства и стыда было посеяно, и оно пускало корни. Время текло, недоверие и натянутость потихоньку сдавали позиции, как лед под слабым солнцем – медленно, с откатами, но неумолимо. Они начали разговаривать. Не о главном, а о нейтральном, о прошлом, о котором можно было говорить без немедленной боли. Вечерами, когда Драко не был сломлен работой или витаминами, а Гарри не был погребен под грузом призраков, они могли сидеть за кухонным столом. Гарри варил чай – Драко неизменно критиковал крепость или время заваривания, но пил. И находились слова. – Помнишь, как Снейп устроил тот адский внезапный тест по зельям на пятом курсе? – как-то пробормотал Гарри, глядя на пар, клубящийся над его кружкой. – Я думал, умру там от страха. Или он меня прикончит. Драко фыркнул, неожиданно для обоих: – Пожалуй, единственный раз, Поттер, когда я с тобой согласен. Он умел создать атмосферу. Я тогда три ночи подряд зубрил формулы. Боялся, что он почувствует мой страх сквозь стену. – Он всегда чувствовал, – усмехнулся Гарри. – Потому и был таким невыносимым, – Драко отхлебнул чаю. – Помнишь его любимый взгляд? Этот ледяной, пронизывающий до самых костей? – Как забыть, казалось, он читает все твои самые постыдные мысли. – Особенно твои, Золотой Мальчик, – Драко позволил себе слабую, почти не злую ухмылку. Другой раз речь зашла о поездах в Хогвартс: – Я всегда занимал одно и то же купе, – неожиданно сказал Драко, глядя в окно на темнеющие крыши. – В самом конце вагона. Крэбб и Гойл тупо сидели снаружи, как цепные псы, чтобы никто не лез. – А я искал любое свободное, лишь бы подальше от Дина, – отозвался гость. – Однажды просидел весь путь в туалете. Рон потом долго ржал. Эти разговоры были островками спокойствия. Краткими перемириями в затяжной холодной войне их прошлого. Но в них было что-то новое, зыбкое. Старая неприязнь постепенно вымывалась усталым признанием простого факта: они оба пережили одно и то же пекло, просто стояли по разные стороны. И теперь, случайно выброшенные судьбой на один и тот же пустынный берег настоящего, они начинали смутно различать в другом не врага, а такого же потерпевшего крушение.