Мокрый пёс

Первые дни прошли в химическом тумане. Шарик утром, чтобы заглушить кошмары, которые теперь смешивались с образом Драко, уходящего к чужому. Шарик вечером, чтобы уснуть на зловонном тряпье, не чувствуя холода камня под боком. Шарик днем, чтобы не думать совсем. Тело слабело, голова гудела, но боль отступала, заменяясь апатичной пустотой. Он бродил по заброшенным коридорам, как тень, обходя стороной лабораторию и спальню Драко. Эти места были для него теперь запретными, пропитанными памятью о том хрупком соединении, что разбилось вдребезги. Щелчок аппарации прокатился эхом по мертвому залу. Гарри, дремавший на своем тряпье в дальнем крыле, вздрогнул как от удара током. Туман от последнего серо-фиолетового шарика мгновенно рассеялся, сменившись лезвием тревоги – пришел кто-то с палочкой. Гарри бесшумно встал, призраком скользя по пыльным коридорам. Звуки доносились снизу: истерический, накачанный смех и низкий, хрипловатый мужской смех в ответ. Гарри добрался до винтовой лестницы из черного дерева – своей смотровой площадки. Внизу, в лунных лучах, пробивавшихся сквозь разбитые витражи, стояли двое. Шатающийся Драко, рубашка расстегнута до пояса, обнажая слишком видные ребра и бледную кожу, светлая грива в беспорядке. Лицо – маска наркотического блаженства. Он что-то восторженно кричал, размахивая руками. Второй парень был ярким пятном в полумраке. Волосы густые, тицианово-рыжие, собранные в небрежный, но стильный пучок на макушке с выбивающимися прядями – объем сверху и по бокам, сзади длиннее, ниспадая на шею. Кожа фарфорово-бледная, как у Драко, но словно усыпанная золотой пылью – мириады веснушек на скулах, переносице, лбу. Одет он был в черные, узкие, искусственно потертые джинсы и свободную темно-бордовую рубашку с глубоким вырезом, открывающим ключицы и еще одну россыпь веснушек. Выглядел он как падший ангел с обложки готического журнала – смертельно привлекательный и опасный. – Готов поспорить на тысячу галлеонов, что у него и задница как у далматинца, вся в пятнышку, – прошипел Гарри про себя, горечь и ярость комом встали в горле. Драко что-то пробормотал, схватил парня за руку и потащил его не в гостиную, а вглубь особняка. К спальному крылу Малфоев, к его коридору, его двери. Мысль Гарри была ледяной. Он не посмеет. Драко, под кайфом и в плену нового влечения, подвел партнера к той самой неприметной двери из черного дерева со змеями. Приложил ладонь, дверь бесшумно отъехала в сторону, проливая наружу полосу теплого, рассеянного света и знакомого Гарри запаха – старого дерева, пергамента, морской свежести. Драко втолкнул парня внутрь с игривым толчком. Дверь начала закрываться, но не до конца. Осталась щель, сантиметра три. Гарри, движимый мазохистским любопытством или тупостью, спукался по лестнице. Он пересек коридор, ступая по теням, и подошел к роковой двери. Сердце колотилось так, что, казалось, вылетит из груди. Он прильнул глазом к щели. Спальня Драко. Оазис. Изумрудный шелк стен, серебристый тюль на окнах, темное полированное дерево пола, толстый ковер цвета бриллиантовой россыпи. Все то же, но теперь оскверненное. Рыжий стоял посреди комнаты, вращаясь, его электрически-синие глаза широко распахнуты от восхищения: – Бля-я-я, Драко, это же... это же нереально! – его голос, хриплый и звонкий одновременно, звучал искренне потрясенно. – Как музей или гробница фараона! Ты тут один живешь? – Не кричи, Иан… – Драко поднес палец к губам, он улыбался широко, глупо, по-наркотически счастливо. – Мой последний бастион, – Он подошел к парню, обнял его сзади, прижав подбородок к его веснушчатому плечу. Его руки скользнули под одежду, лаская живот, скользя вверх к груди. – Но сегодня я пускаю сюда тебя, солнышко. Слово обожгло Гарри сильнее любого непростительного. Такого нежного прозвища Драко никогда не использовал с ним. Иан рассмеялся, откинув голову назад, на плечо Драко. Его рыжие волосы рассыпались по черной ткани рубашки Малфоя. – Лестно, принц, – он повернул голову, поймав губы Драко в долгий, глубокий поцелуй. Гарри видел, как двигаются их языки, как пальцы Драко замирают на сосках Иана, кружа и щипля. Иан застонал театрально, сладко, вкладывая в это, наверное, всего себя. Он развернулся в объятиях, его руки запутались в светлых волосах Драко. – Покажи мне, как живет принц в своей башне. Они подошли к кровати. Не на диван, а на их кровать, ту, где они лежали, переплетясь. Гарри стиснул зубы до хруста. Драко стягивал с Иана рубашку. Движения были не грубыми, а ласковыми. Неторопливыми. Как будто он наслаждался процессом обнажения этого веснушчатого тела. Одежда упала. Веснушки были повсюду: на груди, плечах, животе – золотая россыпь на фарфоре. Драко склонился, целуя их – на плече, на ключице, на соске. Иан выгибался, его пальцы блуждали по спине Драко, стаскивая его рубашку окончательно. Бледная, худая спина Малфоя обнажилась. Иан притянул его, их тела слились в новом поцелуе, более страстном. Гарри видел все: как Драко расстегивает джинсы Иана, как его рука скользит внутрь, как Иан резко вскидывает бедра, издавая стон, который эхом отдался не только по строению, но и в пустой голове Гарри. Видел, как Драко стягивает джинсы и боксеры с Иана, обнажая ягодицы. Гарри мысленно отметил с горьким триумфом: – Тысяча галлеонов моя. Видел, как Драко, все так же медленно, почти нежно, в отличие от их собственного первого раза, подготовил Иана пальцами, смазанными чем-то блестящим. Видел, как Иан обвил его ногами, закинув их Драко на плечи, открываясь полностью. Видел, как Драко вошел в него, не резко, а плавно, глубоко, с тихим стоном облегчения и наслаждения, уткнувшись лицом в шею парня. Видел, как они начали двигаться в странном, синхронном ритме, который Гарри никогда не знал. Поцелуи были частыми, глубокими, перемежаемыми шепотами, которые Гарри не мог разобрать, но тональность была нежной. Драко что-то шептал ему на ухо, а тот смеялся тихо, счастливо, обнимая его крепче. Они занимались любовью. Не просто сексом под кайфом. Любовью. Той самой, которой Драко так боялся с Гарри. Той, что требовала открытости, доверия, уязвимости. И он отдавал это веснушчатому незнакомцу. В их комнате, на их кровати. Гарри стоял у щели, вцепившись в обломанный край кладки до крови на пальцах. Каждое касание, каждый стон, каждый смешок Иана, каждый нежный шепот Драко – все это разрывало его изнутри. Он видел, как Драко бережно переворачивает Иана на спину, как смотрит в его синие глаза, полные доверия и кайфа, как продолжает движение, уже быстрее, страстнее, но все равно с какой-то заботой, которой не было даже в их лучшие моменты. Он видел, как Иан кончает, выгнувшись дугой, с тихим, сдавленным криком, как Драко следует за ним, прижимаясь к нему всем телом, спрятав лицо в его рыжих волосах. Они лежали, дыша, обнявшись. Драко что-то шептал, гладя веснушчатое плечо Иана. Потом они засмеялись снова – устало, счастливо. Драко встал, натянул боксеры, подошел к изящному серебряному механизму на столе – музыкальной шкатулке. Завел ее. Тихое, печальное адажио начало литься в комнату. Гарри не мог больше смотреть. Он отшатнулся от двери, слепой от боли. В ушах стояла музыка. Перед глазами – образ Драко, нежно целующего веснушки на плече Иана. В груди была зияющая пустота, которую не мог заполнить даже серо-фиолетовый шарик из флакона. Он побрел прочь, в свою гардеробную-конуру, оставив их в серебряной крепости. Его собственная крепость недавно рухнула. Последнее святое место осквернено. Драко нашел свое, а Гарри остался с галлюцинациями, пылью и флаконом, который больше не мог заглушить крик его разбитого сердца. В Мэноре появился новый призрак – призрак преданной любви, обреченный скитаться по руинам, наблюдая, как тот, ради кого он был готов на все, строить новый мир с чужим человеком под звуки их общей музыки. Два дня. Сорок восемь часов в аду абстиненции. Флакончик с серо-фиолетовым спасением опустел днем раньше. Последний шарик Гарри проглотил, глядя на щель в двери спальни Драко, пытаясь стереть из памяти звуки той музыки и стоны. Это была не просто ломка. Это была еще одна война. Его травма, обычно терзавшая ночами, вышла на тропу полного уничтожения. Картины: зеленые вспышки, крики, лица мертвых, проецировались на стены гардеробной в ярких, жутких деталях даже при дневном свете. Призраки хватали за руки, дышали в затылок. А новый призрак – Драко, нежно целующий веснушчатое плечо Иана под печальное адажио, был хуже всех дементоров и Волан-де-Мортов вместе взятых. Он вызывал парализующее отчаяние. Гарри метался по конуре, как зверь в клетке. Он рычал, бил кулаками в каменные стены до крови, выл от беспомощности. Потом падал на тряпье, содрогаясь от сухих рыданий. Он чесал руки до крови, пытаясь стереть невидимую грязь, следы рук галлюцинаций, запах тлена Мэнора, который теперь казался частью его самого. Идея родилась не в ясном уме, а в тумане паники и боли – примитивная, животная. Таблетки у Драко должны быть. В его квартире, в его ванной, там, где стояли пузырьки раньше, он знал и должен их достать, пока Драко на работе у Луки-душегуба. Иначе он сойдет с ума или умрет, или взорвет Мэнор вместе с собой. Появиться на пороге квартиры Драко было последним унижением. Но боль и страх сильнее гордости. Гарри почувствовал знакомый запах – плесень, дешевый чай, тоска и что-то новое. Он замер, прислушиваясь, сделал шаг в сторону ванной – его цель была ясна, но взгляд упал на открытую дверь в спальню. Драко сидел на краю кровати, он не был на работе. Он был тут и был неузнаваем. Всего за несколько дней он превратился в пародию на себя. Лицо – не просто бледное, а пепельно-серое, землистое, как у трупа. Глаза запали глубоко в орбиты, окруженные синюшными тенями. Зрачки были не просто расширены – они были огромными, черными, почти без радужки, стеклянными и пустыми. На худых, как у скелета, руках виднелись свежие следы – темные точки и синяки на внутренних сгибах локтей. Волосы, обычно хоть как-то ухоженные, висели грязными, сальными прядями. Он был одет в мятую пижаму, запачканную чем-то желтоватым. Он уставился в пустоту перед собой. Его губы были растянуты в широкой, абсолютно пустой улыбке. Не радостной, не злой, а просто пустой, как у клоуна с отключенной душой. Улыбка не соответствовала мертвому взгляду. Его веко нервно подергивалось и он тихо захихикал без видимой причины, звук был сухим, как треск сломанной шестерни. Пальцы одной руки судорожно теребили дыру на коленке пижамных штанов, в другой руке он сжимал грязный шприц с остатками какой-то мутной жидкости. Имя пронеслось в голове Гарри с ледяной ясностью. Это был "подарок" Иана. Тяжелые маггловские наркотики. Гарри не знал какие, но видел результат. Драко не просто употреблял, он умирал физически и ментально. Новый кайф превращал его в овощ с пустой улыбкой и шприцем в руке. Драко очень медленно повернул голову в сторону Гарри. Пустые черные глаза скользнули по нему, не фокусируясь, улыбка не исчезла: – Приве-е-е-ет... – просипел он, голос хриплый и тяжелый. – Ты... тоже пришел... поиграть? – он поднял шприц, покачал им перед собой, как ребенок погремушкой. Гарри почувствовал подбирающийся узел тошноты. Не только от вида Драко, но и от этого предложения. – Драко, – Гарри попытался говорить ровно, но голос сорвался. – Что ты с собой делаешь? Драко захихикал, качнулся сильнее. – Делаю? Ничего... все само... лета-а-а-а-ает... – он широко развел руками, едва не уронив шприц. – Ты... похож на того... на того парня... который кричит по ночам... – он нахмурился, пустой взгляд пытался сфокусироваться. – Га... Гарик? Нет... Гарри, да! – он радостно хлопнул в ладоши, как ребенок, отгадавший загадку. – Гарри кричит... а я... я не слышу! Потому что... потому что тут, – он ткнул пальцем в висок, но промахнулся, ткнув в глаз. Поморгал, не понимая. – Тишина-а-а... Гарри сглотнул. Говорить с ним сейчас, как с пнем, его собственная потребность горела в груди: – Щетку забыл, – выдавил он, отводя взгляд от этого жуткого зрелища. Голос звучал чужим, плоским. – В ванную схожу. Он шагнул мимо Драко, который уже потерял к нему интерес, уставившись на свои пальцы и что-то бормоча про летающих кабачков. Гарри вошел в ванную, захлопнул дверь, прислонился к ней, закрыв глаза. Его трясло от вида Драко, от ломки, от унижения. Он знал, где искать. Старый шкафчик под раковиной. Там всегда стоял запасной пузырек. Он опустился на колени, отдернул занавеску, там стоял пузырек. Серо-фиолетовые шарики, как мелкие бусины – спасение и позор. Он схватил его, сунул в карман. Щелчок замка, дверь в ванную открылась. Драко стоял на пороге, качаясь, а в руке все тот же шприц. – Нашел щетку? – спросил он с дурацкой серьезностью. – А то... а то грязь... везде грязь… – он вдруг нахмурился, его стеклянный взгляд скользнул по грязному кафелю, по желтому углу душа. На секунду в пустых глазах мелькнуло что-то знакомое, но оно тут же погасло, смытая наркотической волной. – Ааа... пофиг! – он махнул шприцем. – Иан говорит... чистота в голове! А у меня... там тишина! Тишина и вата! – он ткнул пальцем в висок снова и захихикал. Гарри встал, стараясь не смотреть ему в глаза. – Нашел, ухожу. – Окей... – Драко уступил ему дорогу, прижавшись к косяку. Его пустой взгляд скользнул мимо Гарри, в пустоту коридора. – Скажи... скажи тому парню... который кричит... что не надо кричать. Мешает летать, – он сделал неуклюжую попытку помахать руками, как крыльями. Предмет выпал у него из руки, покатился по полу, Драко даже не заметил, уставился на свою ладонь, как будто видя там что-то невероятное. – Опа... бабочка... Гарри прошел мимо него, не оглядываясь, в кармане лежал пузырек, в ушах звучал идиотский смех Драко и слово "солнышко". И вид, вид этого некогда гордого, язвительного, сломленного, но пока что живого человека, превратившегося в бледного, улыбающегося тела с пустыми глазами и шприцем на полу. Следующим днём он вернулся обратно в гардеробную. Рука судорожно полезла в карман, как на автомате – чтобы не видеть эту пустую улыбку, не слышать этот идиотский смех, забыть, что "солнышко" теперь не он. И что Малфой, возможно, уже мертв. Осталось только тело, медленно разлагающееся под действием чужого кайфа и с улыбкой, обращенной в никуда. Он проглотил пару шариков, упал на вонючее тряпье и зажмурился, молясь, чтобы туман наконец накрыл его с головой, унес подальше от этого нового, самого страшного кошмара. Бархатная тьма химического забвения накрыла его, но на этот раз она не принесла покоя. Только новую, более глубокую пустоту и понимание. Тьма в гардеробной была не просто отсутствием света. Это была сущность. Густая, липкая, пропитанная пылью веков, пометом и отчаянием нового жильца. Она давила на грудь, заполняла легкие, лезла в уши мертвым звоном. Ад абстиненции достиг апогея. Кошмары не просто приходили, они жили здесь. Волдеморт не просто убивал – он разбирал Гарри по кусочкам на холодном полу атриума, а Беллатриса смеялась, вышибая зубы Гермионе каблуком. Сириус падал за завесу в замедленной съемке, а глаза Драко нежные, смотрящие на веснушчатого Иана были последним, что он видел перед зеленой вспышкой. – Стой! – кричал он сам себе, просыпаясь в липком поту, с горлом, сжатым в тисках немого крика. Но крик вырывался – хриплый, рвущийся, животный. Он бился головой о каменную стену половину ночей, пытаясь заглушить голоса, видения, боль. Таблетки, спасительный якорь. Они были в кармане его джинсов, скинутых в углу рядом с вонючим тряпьем. Он пополз, ощупывая липкий пол, царапая кожу об арматуру. Джинсы, карманы вывернуты, а пузырька нет. Паника ударила в виски: – Столовая! – прохрипел он сам себе. Так он называл соседнюю комнату – бывшую кладовую прислуги, где хранил награбленные у магглов консервы и воду, в редких вылазках. И таблетки, он оставил пузырек там, на груде ящиков, после последнего приема. Он встал, пошатываясь, как пьяный. Темнота была абсолютной. Он двинулся наощупь, споткнулся о что-то мягкое и гнилое – старая подушка. Каждый шаг был пыткой. Тело не слушалось, мышцы сводило судорогой. Голоса и образы в голове слились в оглушительную какофонию. Он рухнул на колени посреди комнаты, не в силах идти дальше. Голос сорвался в немой вопль, переходящий в истошный. Звук рвал горло, эхом отражался от каменных стен, смешиваясь с визгом крыс и скрежетом его собственных зубов – сил небыло. Он ревел, пока в легких не кончился воздух, пока горло не превратилось в кровавое месиво, а голос не сел в хриплый, беззвучный шепот. Слезы текли ручьями, смешиваясь с грязью на лице. Он бил кулаками по полу, пока костяшки не содрались в кровь. В этом хриплом безмолвии, в гуще отчаяния, он почувствовал присутствие, кто-то наблюдал за ним. Гарри замер. Слезы застыли на половине пути щёк. Кровь на кулаках пульсировала в такт бешеному сердцу. Он медленно поднял голову. В дверном проеме, сливаясь с тьмой коридора, стояла фигура. Высокая, худая до неестественности, она не шевелилась, не дышала. Казалось, сама тьма сгустилась в человеческую форму. Лунный свет, скрытый строением, едва выхватил лишь одну деталь – глаз. Огромный, неестественно широко открытый в темноте. И в нем – тонкая, бледная радужка цвета холодной, прокаленной стали. Голова фигуры была склонена набок, под углом, который казался неестественным, болезненным, почти до влажного хруста позвонков и хрящей. Он, видимо, ждал, пока Гарри не перестанет кричать, пока его рыдания не сменятся хриплыми всхлипами, пока в не воцарится тишина. Фигура двинулась. Бесшумно. Плывущей походкой, словно не касаясь пола. Она вошла, остановилась в двух шагах от Гарри, присела, все так же склонив сломанную голову, все так же вперив в него этот жуткий, стальной глаз во тьме. Медленно, как в кошмарном сне, рука фигуры протянулась из тени. Длинные, костлявые пальцы с грязными ногтями сжимали знакомый маленький пузырек из темного стекла – его потерянный пузырек. Гарри отпрянул, стукнувшись спиной о холодную стену, что-то острое ткнуло его в лопатку. Ужас сковал его сильнее судорог. Он узнал эту руку, эту худобу, потому что она была его галлюцинацией каждый час. – Драко. Фигура не ответила. Она лишь покачивала пузырьком перед ним, как перед плачущим ребенком погремушкой. Звук шариков, стучащих о стекло, был громким в звенящей тишине. Потом заговорил голос. Голос Драко, но искаженный. Будто пропущенный через разбитый динамик и слой ваты. Глухой, медленный, с нечеткими согласными и странными паузами. В нем не было ни ярости, ни насмешки. Только плоская, тревожно-наркотическая интонация, как у человека, говорящего сквозь тяжелый, химический сон: – Ты за этим приходил в квартиру, да? – Голова качнулась еще сильнее, шея хрустнула. – Щетку не нашел... нашел это, – он потряс пузырьком. – Воровать плохо... очень плохо... – в голосе вдруг проскользнула детская обида, но тут же растворилась. – Он говорит воровать нельзя... надо спрашивать. Гарри не мог оторвать взгляда от этого стального глаза за покачивающимся пузырьком. Жажда, физическая, мучительная жажда забвения пересилила ужас: – Дай, пожалуйста. Стальной глаз, казалось, сузился, стал еще острее. Голова склонилась еще ниже, теперь фигура смотрела на него почти вертикально, жуткий, неестественный ракурс. – Просишь? – голос проскрежетал, сходя на шепот. – Хороший мальчик... не ворует, просит, – он протянул пузырек ближе. – На... возьми свою конфетку. Гарри, не раздумывая, выхватил пузырек. Пальцы Драко были ледяными и влажными. Он отдернул руку, как от ожога, прижимая драгоценное стекло к груди. Драко не уходил. Он стоял, склонив сломанную голову, стальной глаз неотрывно следя за Гарри. В темноте его лицо оставалось скрытым, но Гарри чувствовал – там была та же пустая улыбка, что и в квартире. – Ты тут... давно, да? – обычная констатация факта. – В темноте, как крыса... смотрел на нас, – он не уточнял, на кого, но Гарри понял. – Видел, как я с ним, как он мне... хорошо? – в последнем слове вдруг прозвучал странный, болезненный вызов. Он молчал, сжимая пузырек. – Он... не кричит... – продолжил Драко, его голос стал тише, задумчивее и человек приблизился почти вплотную, но не к лицу. К уху, шептал, почти проговаривая какое-то запретное заклинание. – Не бьется в истерике... не воняет страхом... – Стальной глаз, казалось, сверлил висок Гарри насквозь. Что-то теплое, похожее на язык, скользнуло по хрящу кончика уха. – Он...легкий. Как дым этого... – он сделал неопределенный жест костяшками пальцев, изображая, видимо, курение. – А ты... ты тяжелый. Как... как мертвый пес под дождем... – он вдруг захихикал сухо, беззвучно, только плечи затряслись, он припал к шее, обводя языком пульсирующую венку. – Мертвый... тяжелый... Гарри-мать-его-Поттер. Человек выпрямился, резко, что-то хрустнуло громче. Теперь казалось, что он смотрит куда-то поверх Гарри, вглубь гардеробной. Он развернулся, но остановился на пару секунд у проёма. – Конфетки... ешь или... не ешь. В темноте... все равно. Ты... уже здесь. Он развернулся и бесшумно растворился в черноте коридора, оставив Гарри одного. С липкой кожей. С бешеным сердцем. С пузырьком смерти в руке. И с осознанием, что Драко не просто пошел по этому пути. Он свалился в эту яму, а Гарри стоял рядом и смотрел. Не протянул руку. Не тогда и уж точно не теперь. Его тень скользнула по дальней стене, искаженная и длинная, шаги шаркали по коридору, удаляясь куда-то вглубь мрака Мэнора. Рука Гарри сама потянулась к пузырьку. Открыла. Вытряхнула три шарика. Не один, а три. Он швырнул их в рот, сглотнул сухо. Горечь разлилась по языку. Он ждал. Ждал, когда туман накроет его, смоет этот ужас, этот стыд, эту ледяную констатацию его никчемности. Туман пришел. Тяжелый, бархатный, он погасил ярость, притупил боль в горле, размыл жуткий образ в дверном проеме. Но слова "мертвый пес" оставил. Они висели в химическом мареве, как ядовитые плоды. Их пути окончательно разошлись в этом наркотическом кошмаре, и мост между ними теперь представлял собой лишь пустой пузырек и взгляд цвета холодной стали.