Wildfire Girl

Blood and Secrets

      У Винн и так выдался неудачный день.       Было жарко, ботинки жали, а любимые джинсы промокли насквозь еще до завтрака.       Она ненавидела это. Ненавидела то, как ее предавало собственное тело. Ненавидела то, как мама кудахтала над ней и предлагала грелки, за то, как старый работник ранчо отводил взгляд, когда она просила не заставлять ее сегодня чистить стойла.       Но больше всего она ненавидела то, что об этом узнал Люк.       Потому что после узнал и Гатор. Каким-то образом. Молча, без слов. Он понял это еще утром, может быть, по тому, как она поморщилась, слезая с лошади, или по тому, как неловко она переминалась с ноги на ногу, потому что в штанах была слишком большая прокладка, или по тому, как вспыхнули ее щеки, когда она бросилась в ванную. Но он не сказал ни слова.       А что Люк? Люк буквально объявил об этом.       Они втроем были в конюшне и чистили лошадей. Она отчитывала его за какую-то глупость — то ли за то, что он взял ее скребницу, то ли за то, что не закрыл за собой ворота. В ее голосе звучала злость, а кулаки были сжаты.       Люк закатил глаза и выпалил в ответ:       — Господи, ты что, всегда будешь такой сукой во время месячных?       Тишина.       Эти слова прогремели по конюшне, как выстрел.       Гатор замер, прекращая поглаживать Бисквита по боку. Винн застыла.       — Что? — Моргнул Люк.       Винн уставилась на него. В ее глазах не было слез, хотя они горели адским пламенем. Она не хотела плакать.       Она улыбнулась.       Медленно и опасно.       И именно тогда Люк Уайлдер понял, что крупно облажался.       Она шагнула вперед, и каждый сантиметр ее тела излучал решимость и жажду возмездия.       — Хочешь поговорить о секретиках, Люки? — Спросила она слащавым голосом. — Давай поговорим о том, что ты хранишь в той обувной коробке под кроватью.       — Винн, — лицо Люка побелело.       — Ну, знаешь, — продолжила она, уперев руки в бока. — Та, что со всеми теми журнальчиками. С теми, где голые женщины.       Гатор поперхнулся.       — Ах ты крыса! — Люк бросился к ней.       Но она уже пятилась, смеясь так сильно, что чуть не упала:       — Похоже, тебе все-таки нравятся девушки.       — Винни, — прошипел Люк, придя в ужас. — Это личное!       — Как и моя матка! — Крикнула она через плечо, все еще хихикая, и вылетела оттуда так, словно у нее выросли крылья.       Позже, тем же вечером, Гатор обнаружил ее сидящей в одиночестве на качелях на крыльце, болтающей ногами, все с той же самодовольной улыбкой.       — Ты хорошенько его зацепила, — сказал он, присаживаясь рядом.       — Он сам начал, — она пожала плечами, но ее щеки горели.       — Знаю, — пауза. — Ты в порядке?       Она не отвечала с минуту.       Потом сказала тихо, словно ей было больно это говорить:       — Ненавижу это. Все эти взросления. Все меняется, а я этого не хочу.       — Я тоже, — кивнул Гатор.       Я тоже.       Но так и было. Менялось. Все менялось.       Они посидели там немного, летний воздух был наполнен стрекотанием цикад, и то, о чем они даже не подозревали, уже направлялось в их сторону.

***

Ours to Tease

      Винн было двенадцать, и она застряла где-то посередине между детством и взрослой жизнью. Средняя школа была сущим адом.       За спиной шептались. Хихикали. Она взрослела быстрее, чем большинство, из-за чего ее рубашки становились тесными в груди, а другие дети не знали, как на это реагировать. Она носила кроссовки вместо туфель, огрызалась на уроках и не ныла, когда ее оставляли после занятий. Поэтому другие девочки считали ее странной. А мальчики говорили слова и похуже.       Она почти ничего не рассказывала об этом дома. Даже Люку. И уж тем более Гатору.       Но они все равно узнали — услышали в раздевалке старшей школы после тренировки — пара младших ребят из школьной лиги, слишком шумные и глупые, болтали всякое, не осознавая, кто их слушает.       — Винни Уайлдер, — засмеялся один из них. — И ее гигантские сиськи.       Гатор все еще вытирался полотенцем, с волос на плечи капала вода.       Он замер еще на полуслове. Встретился взглядом с Люком.       И этого было достаточно.       Они даже не говорили о том, что собрались делать.       Просто среагировали.       Гатору и Люку было уже по пятнадцать: высокие, широкоплечие, сильные, и, когда хотели, могли быть настоящими ублюдками. Они прижали к шкафчику какого-то маленького жилистого панка с слишком большим количеством геля в волосах.       И, о, он знал истории о Люке Уайлдере. А о Гаторе Тиллмане знал еще более жуткие вещи.       Гатор подался вперед, уперся рукой в стену, прижимая его сильнее, и зловеще ухмыльнулся.       — У тебя куча мнений о том, что тебя не касается.       Парень моргнул:       — Что…?       — Типа моей сестры, — Люк хрустнул костяшками пальцев.       — Я не это имел в виду…       — В этом и дело, — перебил его Гатор, опустив руку, чтобы скрестить их на груди и придвинуться еще ближе. — Ты вообще ничего не должен иметь в виду.       Он толкнул парня — не сильно, но достаточно, чтобы тот споткнулся и ударился головой, — чтобы понял намек.       Люк добавил низким и угрожающим голосом:       — Если и хочешь что-то сказать о Винн Уайлдер, сначала согласуй это с нами. Мы обладаем пожизненным правом поддразнивать ее. А все остальные? Даже не произноси ее имени, если не хочешь ссать кровью.       Мальчик закивал, покраснел и, спотыкаясь, побежал прочь, не сказав ни слова.       Когда они вернулись домой, Винн была в сарае и чесала лошадь, угрюмая и молчаливая. Она демонстративно не подняла головы, когда они вошли.              Гатор прошел мимо, как ни в чем не бывало:       — Эй, Винни.       Она провела щеткой по лошади сильнее, чем нужно:       — Что.       — Мы разобрались с этой херней, — он вытащил соломинку из ее волос.       — С какой херней?       — С той, из-за которой ты вчера обедала в кабинке туалета.       — Вам кто-то рассказал? — Она напряглась.       — Неа, — как ни в чем не бывало ответил Гатор. — По тебе видно. Ты, конечно, строишь из себя гордую, но вот глаза тебя выдают.       Она покраснела, потом что-то проворчала, но ее плечи немного расслабились. Она уже не была так напряжена. Не чувствовала себя такой одинокой.       Люк прошел мимо по пути на сеновал, бормоча:       — Пара болтунов подзабыла, о ком они говоря.       Гатор подмигнул ей.       — Потерпи пару лет, — добавил он как ни в чем не бывало. — Они будут умолять тебя о свидании, если, конечно, мы не надерем им задницы раньше.       — Пусть только сунутся, и я им челюсти сломаю, — фыркнул Люк.       В тот вечер в сарае было душно, пахло пылью и нагретым солнцем сеном. Винн сидела на перевернутом ведре для корма и хмуро разглядывала каракули в своем дневнике, все еще переживая из-за инцидента в школе.       Люк и Гатор растянулись на земле, потягивая газировку с заправки и храня молчание, которое наступает, только когда в голове зреет план.       — Она и так злая, — наконец сказал Люк, задумчиво прищурившись.       Гатор сделал медленный глоток:       — Она просто пока не знает, куда целиться.       Уинн с подозрением переглянулась с ними:       — О чем вы там шепчетесь, старички?       Люк встал, вытирая руки о джинсы:       — О тебе.       — Мне это не нравится.       Гатор откинулся на стенку спиной, закинув одну ногу на другую:       — Надоело, что тебя достают эти трусливые придурки.       — Я сама справлюсь, — огрызнулась она, ощетинившись.       — Конечно, принцесса, — ухмыльнулся Люк. — И поэтому ты вчера ночью рыдала в подушку?       — У меня были спазмы, придурок!       В разговор вмешался Гатор, как всегда невозмутимый:       — Ладно, ладно. Слушай. В тебе есть огонь, Винни. Всегда был. Но представь, что было бы, если бы ты знала, что с ним делать.       — Что ты имеешь в виду? — Моргнула она.       — Мы научим тебя драться, — дьявольски ухмыльнулся Люк.       Тренировка началась в тот же вечер за конюшней, на лужайке, где они раньше устраивали гонки улиток и бросали подковы на колышки, воткнутые в землю. Теперь там был импровизированный ринг. Винн, босиком, подпрыгивала на носках, соревнуясь с Люком, который надел на грудь защиту из старых диванных подушек, скрепленных скотчем.       Гатор обошел их, скрестив руки на груди, и низким голосом начал давать указания:       — Ты меньше. Быстрее. Используй это. Не размахивай руками, как мальчишка; размахивай, как будто хочешь причинить боль.       — Я и так хочу причинить боль, — оскалилась Винн.       — Боже, помоги нам всем, — застонал Люк.       Гатор ухмыльнулся с гордостью в голосе.       Они тренировались каждый день в течение недели. Гатор показал ей, как ставить ноги, как ударять плечом. Люк научил ее грязным приемам: удару по голени, удару локтем, как нужно крикнуть, чтобы напугать кого-то крупнее себя и успеть нанести хороший удар.       Винн преуспела в этом.       Она была быстрой. Резкой. Безжалостной, когда ей этого хотелось.       К четвергу она довела Люка до такого состояния, что он едва мог стоять на ногах.       К субботе она уложила Гатора на спину прямо в грязь и, тяжело дыша, ухмылялась, глядя на него сверху вниз, с сеном в волосах и испариной на лбу.       Он смотрел на нее, тяжело дыша, и на секунду — всего на секунду — потерял дар речи.       — Сдаешься? — Поддразнила она.       Его голос прозвучал хрипло:       — Даже не знаю значение этого слова.       Она рассмеялась. Громко. Без тени смущения. И отпустила его.       — Мы создали монстра, — пробормотал Люк.       Но Гатор просто смотрел, как она уходит, потирая ноющие ребра и гадая, что это было — гордость или страх.       А может, и то и другое.

***

Raised by Wolves

      Первый день в старшей школе выдался жарким и напряженным, небо было слишком ярким для тех переживаний, которые терзали Винн. Жаркое солнце отражалось в перильцах крыльца. Сентябрь в округе Старк не обращал внимания на то, что жизнь девочки вот-вот должна была измениться.       Она стояла в своих самых чистых ботинках и джинсовых шортах, которые задрались сильнее, чем обычно, и ее бедра стали мягкими в тех местах, где в прошлом году не были. Казалось, ее тело постоянно находит новые способы ее подвести. Ее мама пробормотала молитвы, разглядывая эти шорты, а от вида ее майки Люк чуть не подавился кофе. Она заплела волосы в длинную черную косу, такую тугую, что та давила на виски, и накрасила губы так густо, что помада стала похожа на броню.       Плечи расправлены. Подбородок вздернут. В животе все сжалось.       Она услышала его раньше, чем увидела: из-за поворота с ревом вылетел потрепанный грузовик Гатора Тиллмана, кашляя и рыча двигателем. Он с визгом затормозил, подняв облако графия и подростковой бравады.       Окно опустилось, и она увидела широкую ухмылку Гатора.       — Залезай, неудачница, — крикнул он. — Мы едем прямиком к твоему социальному краху.       Люк наклонился к ней, когда проходил мимо.       — У нас есть закуски.       — У вас есть недоеденное вяленое мясо и что-то, что, наверное, раньше было «Маунтин Дью», — проворчала Винн, но закинула сумку на плечо.       — Завтрак чемпионов, детка, — Гатор распахнул дверь.       Поездка была шумной, быстрой и полной той ужасной мудрости, которую с абсолютной уверенностью могут изрекать только семнадцатилетние парни.       — Правило первое, — заявил Люк, засунув руку на спинку сиденья. — Не смотри старшеклассникам в глаза. Они чувствуют страх.       — Правило второе, — добавил Гатор, торжественно кивая. — Если кто-то предложит жвачку, соглашайся — так они проверяют, не воняет ли у тебя изо рта.       — Правило третье, — сказал Люк, постукивая по приборной панели для наглядности. — Избегай парней по имени Остин, Брейден, Джейден и всех остальных, чьи имена заканчиваются на «ен».       — Вы закончили? — Винн уставилась на них.       — Почти, — Гатор пожал плечами. — Последний пункт очень важен, — на этот раз он не ухмылялся. Просто смотрел на нее, не моргая. — Если кто-то будет к тебе приставать…       — Что? — Сухо спросила она. — Вы двое изобьете первокурсников?       Люк улыбнулся, показав ямочку на щеке:       — Зависит от обстоятельств. Они больше нас?       — В эмоциональном плане — да, — ответила она.       — Мы не шутим, Винни, — Гатор искоса взглянул на нее и понизил голос. — Если мы понадобимся, мы рядом.              Слова повисли в воздухе, тихие, тяжелые и настоящие.       Она посмотрела на них обоих: на брата с его лохматой шевелюрой, которую ему отчаянно хотелось подстричь, и на Гатора, невозмутимого, как сама гравитация, который заполнял собой не столько пространство, сколько атмосферу в грузовике. Казалось, воздух вокруг него витал по-другому.       Что-то сжалось у нее в груди.       — Спасибо, — сказала она тише, чем ей хотелось бы.       А потом громче, чтобы прогнать это чувство:       — Но если из-за вас меня исключат за драку, мама закопает вас обоих на глубине шести футов за конюшней.       — Принято, — Люк отдал честь.       Гатор въехал на школьную парковку так, будто сам ее заасфальтировал. Он остановился, высунув одну руку из окна, а другой слегка постукивая по рулю.       Винн потянулась к ручке двери.       — Эй, Винни, — окликнул ее Гатор.       Она обернулась.       Он протянул руку, легко, как будто это было само собой разумеющимся, и натянул ей на глаза кепку — выгоревшую на солнце, с мягкими от частой носки полями, на которых спереди была выткана зеленая надпись «Ранчо Тиллман».       — Чтобы народ знал, кому ты принадлежишь, — пояснил он.       Она покраснела до ушей и опустила голову.       — Спасибо, Гатор.       Затем она вышла из машины, решительно стуча ботинками по асфальту. Голова высоко поднята. Взгляд устремлен вперед. Ей не нужна удача.       Ее воспитали волки.       И двое из них все еще сидели в том грузовике и смотрели ей вслед так, будто были готовы спалить все дотла, если она даст знак.

***

She Took Off Her Earrings

      Старшая школа многое изменила.              В коридорах стало громче. Домашние задания стали сложнее. На вечеринках пахло дымом. Но хулиганы? Они остались прежними.       Те же самодовольные ухмылки. Те же слишком узкие джинсы и слишком много дезика Акс. Те же тупые словечки, вылетающие из их ртов — злые, резкие и обидные. Дети, которые скорее сломают тебя, чем попытаются понять, почему внутри они такие жалкие.       В средней школе Винн удалось их пережить. Спокойно. Почти.       В четырнадцать лет Винн уже не была той девочкой.       В четырнадцать лет Винн умела драться.       Они загнали ее в угол за амбаром. Их было трое, все с прыщами и слюнявыми ртами, — обычная смесь зависти и тестостерона, которая бурлила в мальчиках, не знавших, что делать с девочкой, которая смотрела им в глаза.       — Думаешь, ты теперь крутая, да? — Усмехнулся один из них, преграждая ей путь.       — Отрастила сиськи и начала вести себя как Тиллман, — пробормотал кто-то.       Винн не дрогнула, только вздохнула через нос, как будто у нее были дела поважнее. Как будто все это представление ее утомило.       Так и было.       С другой стороны парковки Люк и Гатор сидели в кузове грузовике Гатора, потягивая теплую газировку и наблюдая за происходящим.       — Ты это видишь? — Спросил Люк, нахмурив брови.       Гатор уже свесил одну ногу ногу за борт:       — Я иду.       — Подожди, — Люк положил руку ему на плечо.       — Их больше.       — Но она круче.       Гатор замолчал.       — Погоди, — затем Люк прищурился. — Она просто… вот дерьмо.       — Что?       — Она сняла свои серьги.       Гатор перестал двигаться. Усмехнулся:       — Умничка девочка.       Выйдя из-за амбара, Винн сухо бросила стоявшей рядом девушке:       — Подержи, — и вложила ей в ладонь свои серьги.       Первый удар был стремительным — без замаха, без предупреждения. Раздался чистый хруст костяшек пальцев о кость.       Раздался хруст ломающихся костей.       Мальчик отшатнулся, широко раскрыв глаза, из его носа хлынула кровь, как из крана, который забыли закрыть.       — Ты сломала его! — Взвизгнул он.       — Так даже лучше, — сказала она, пожимая плечами.       Двое других неуверенно замерли, переводя взгляд с нее на своего истекающего кровью друга, а потом попятились, как собаки, которые только что поняли, что кролик кусается в ответ.       Через пару минут она вернулась на стоянку, лениво вдела серьги обратно в уши и вытерла кровь с костяшек пальцев.       — Справилась? — Спросил Люк.       — Парень неделю будет заикаться, — кивнула она.       Гатор уставился на нее, стиснув зубы, в его взгляде вспыхнуло что-то тихое и опасное.       — Ты пугающая, — сказал он.       — А ты только сейчас это заметил? — Винн улыбнулась, лукаво и гордо.       Он не ответил.       Просто смотрел, как она садится в машину, и гадал, когда же она перестала быть младшей сестрой Люка…       … и стала настоящей оторвой.

***

Wilder Hands

      Изоляция оказалась не такой уж плохой.       Винн ожидала худшего — еще больше криков, еще больше позора, еще больше разочарованных сов, которые ее отец бормотал Рою, пока они вместе сгоняли в стадо весь скот. Но если не считать лекции заместителя директора и драматического заявления Люка о том, что она «официально пополнила список семейных преступников», в основном все было… спокойно.       Ее отец даже голоса не повысил. Просто продолжал работать, как всегда, увязая в грязи и крепко держа поводья. Уайлдеры работали на ранчо Тиллмана еще до того, как здесь появились дорожные знаки. Их уважали. На них можно было положиться. Такую репутацию не заработаешь, устраивая драки на школьном дворе.       Но и ругать ее он тоже не стал.       От этого почему-то стало только хуже.       На четвертом уроке ее заперли в старой музыкальной комнате. Сказали, что она не может передвигаться по коридорам. Не может разговаривать. Не может создавать еще больше проблем.       Это было нормально.       Ей все равно не хотелось разговаривать.       Костяшки пальцев все еще болели, кожа была рассечена и кровоточила в местах, где она столкнулась с чужой костью. Адреналин выветрился, кровь медленно текла по венам, и теперь все, что она ощущала, — это ноющую боль и пустоту.       В комнате пахло старым деревом и пылью. Тишина была оглушительной. Она бродила по комнате, слишком большой для нее одной.       Блуждала.       Она провела пальцами по сломанным клавишам пианино и по барабану с порванной мембраной. Все было заброшено. Потрепано.       И тут она увидела это.       Гитару.       Прислоненную к стене, словно ожидающую кого-то, кто так и не вернулся. Потертая, с пятнами от солнца, струны слегка заржавели, одна совсем отсутствовала.       Винн поколебалась, потом пересекла комнату и взяла инструмент.       Гитара оказалась тяжелее, чем казалась, и теплой от солнца. Она никогда в жизни не брала в руки гитару и не отличала аккорды. Но ее руки были упорными, а это уже кое-что.       Она провела по струнам.       Резко. Неправильно. Некрасиво.       Поморщилась.       Попробовала еще раз.       Все равно неправильно. Но что-то внутри всколыхнулось. По коже пробежали мурашки. Нехорошо — пока нет, — но в каком-то странном смысле правильно.       Она села на пол, скрестив ноги, и неловко обхватила инструмент руками. Взяла одну ноту. Потом другую. Пальцы заскользили по ладам.       Звучало не очень.       Но и не совсем уж плохо.       А для девушки, которая умела отвечать только кулаками или словами, идея петь вместо того, чтобы драться, казалась рискованной.       Она провела там всю неделю.       Каждый день своего наказания — та же пыльная комната, та же сломанная гитара.       К пятнице она уже могла наиграть почти целую песню. Напевала под нос.       Она еще не знала, что однажды будет петь в барах. Что люди будут замирать, слушая ее. Что суровый помощник шерифа будет стоять в стороне и заглядываться на нее.       Все, что она знала, это то, что струны заставляли ее что-то чувствовать.       Она украла ее.       Технически, она ведь была брошена. Забыта. Оставлена пылиться в углу школьного музыкального кабинета. И все же Винн забрала ее домой, не спросив разрешения. Запихнула ее на заднее сиденье пикапа Люка.       Винн таскала эту гитару за собой по всему ранчо. Закидывала ее за спину, когда занималась хозяйством. Ставила рядом с поилкой для лошадей. Опирала на столбы забора, как какую-то дубинку.       Она бренчала на гитаре, пока лошади паслись на лугу, пока солнце садилось за амбаром, пока стрекотали цикады и жужжали мухи.       Это звучало отвратительное. Честное слово.       Нестройно, не в такт. Как умирающая в смерче птица.       На третий день Гатор крикнул с другого конца пастбища:       — Если я дам тебе двадцатку, ты перестанешь мучать эту штуку?       Она показала ему средний палец. Не растерялась.       К концу недели Люк начал называть ее «Шредвард Руки-Ножницы».       Винн выхватила у него из рук сэндвич, не отрывая взгляда от его глаз.       Она играла до тех пор, пока на пальцах не появились мозоли. Потом заклеивала их пластырем и продолжала играть.       Потому что к черту их всех.       Ей было все равно, что от этого лаяли собаки. Или что коровы смотрели на нее искоса, как будто она сошла с ума. Или что каждая следующая нота звучала чуть хуже предыдущей.       Ей было все равно, потому что время от времени ей удавалось взять аккорд. Прогрессия выстраивалась. Ее голос почти не был слышен.       И это «почти» звучало хорошо.       Оно побуждало ее к большему.       Однажды вечером, после ужина, она сидела на крыльце в майке и пижамных шортах, с голыми ногами, искусанными комарами, и с гитарой на коленях.       Она тихо перебирала струны. Бесцельно.       Гатор, направлявшийся к своему пикапу, услышал звук и остановился. А потом развернулся и пошел обратно.       — Это что, Джонни Кэш?       — Неа.       Он лениво, как кот, прислонился к столбу на крыльце, скрестив руки на груди.       — Звучит как хреновая версия Ring of Fire.       — Хорошо, — пробормотала Винн, поправляя пальцы.       Он фыркнул. Потом, помолчав, добавил:       — У тебя получается лучше.       Она не подняла глаз, но ее руки замерли на струнах.       — Ты серьезно?       — По-прежнему отстойно, — он пожал плечами. — Но вроде бы… уже получше.       — Дай мне месяц, — она улыбнулась в темноту.       Он покачал головой:       — Ты станешь невыносимой, если когда-нибудь научишься играть хорошо.       — О, милый, — протянула она, упрямо перебирая струны. — Я и так невыносима.       Он рассмеялся. Тихо и мягко.       И простоял там чуть дольше, чем следовало.       Просто слушал.