Bloom / Break
30 марта 2026 г., 05:19
Hot and Traitorous
Огни стадиона гудели над головами, заливая белым светом клочковатую траву и мокрых от пота мальчишек. Перерыв между таймами. Люка оттащили в сторону, отчитав за то, что он слишком рано начал выпендриваться: снял шлем, скрестил руки на груди, а над верхней губой у него начала пробиваться щетина, и он ухмыльнулся. Гатор стоял поодаль, уперев руки в бока, и в ушах у него стоял звон. Шлем тоже был снят. Волосы взмокли. Сердце все еще колотилось, но не от бега. Это были нервы. Не из-за игры. Никогда. Потому что голос диктора только что прозвучал слишком громко, слишком бодро и слишком беззаботно для того, что он объявил. — Пожалуйста, встаньте, чтобы исполнить национальный гимн, который сегодня вечером исполнит второкурсница Уиннифред Уайлдер! По трибунам пронесся шум. Все обернулись. Послышалось невнятное бормотание. — Уайлдер? — Это не сестра Люка? — Это не она избила того парня за сараем? — Что, Тиллманы теперь занимаются благотворительностью? При этих словах у Гатора дернулась щека. Люк подбежал к нему, тяжело дыша, и нервно рассмеялся: — Ты знал, что она этим занимается? Гатор просто покачал головой. Она подошла к микрофону с непритязательной скромностью. Вишнево-красные ковбойские сапоги с белыми швами. Короткая джинсовая юбка, обтягивающая загорелую кожу — настолько короткая, что взрослые мужчины на своих местах слегка заерзали. Она предпочла не обращать на это внимания. Гитара была перекинута через ее черную майку. Пятнадцать лет, и уже такая бесстрашная. Она не смотрела на них. Не махала. Не улыбалась. Просто кивнула кому-то, сделала вдох и открыла рот. И тогда запела. Этот голос обволакивал тебя, заставляя мурашки бежать по коже, — словно мед, стекающий по графию, тягучий, пропитанный болью разбитого сердца и бурбоном. Никто не шевелился. Никто не дышал. И когда она взяла последнюю ноту, воцарилась совсем мертвая тишина. А потом зал взорвался. Аплодисменты. Возгласы. Свистки. Даже у придурков в последнем ряду хватило совести изобразить восторг. Люк покосился на Гатора: — Какого черта? Гатор не ответил. Не мог. Она выбила из него дух и заменила его чем-то горячим и предательским, что свернулось у него под ребрами. Тем, чего там быть не должно. Не должно быть никогда. Не для нее. Не для Винн. Но оно было. И жгло чувством вины.***
Lookin' At Me Now
Игра закончилась в вихре света, адреналина и грохота наплечников. Они победили, но Гатор почти не запомнил второй тайм. Его тело действовало инстинктивно: ноги месили газон, руки делали то, что должны были делать, но его мысли все еще были с ней, а сердце застряло где-то в горле. Он больше не видел Винн. И не искал ее. По крайней мере, убеждал себя, что не будет ее искать. На ранчо Тиллманов повисла долгая тишина. Они вернулись домой поздно. Люк фальшиво напевал что-то, опьяненный победой, а его кожа была липкой от пота и газировки, которую он вылил на себя. Гатор ехал в полном молчании. Винн, должно быть, уже была дома: на сеновале горел свет, а из окна сарая пробивалась тонка полоска света. Он видел. Ничего не сказал. Когда он вошел в дом, на кухне пахло разогретым упом и полиролем для пола. Он взял из холодильника бутылку воды и выпил ее залпом. — Сегодня жарко, — сказал Рой, не отрываясь от газеты. — Ага, — кивнул Гатор. Вот и все. На следующее утро он нашел ее у кормушки. На ней были те же сапожки, что и вчера, и одна из старых футболок Люка, завязанная узлом на талии. Ни макияжа, ни софитов. Просто Винн снова. Хотя… не совсем. Она не заметила его приближения, слишком увлекшись работой. Он открыл калитку и захлопнул ее за собой, металл громко звякнул в жарком дневном воздухе. Парень постарался, чтобы его голос звучал непринужденно. — Не знал, что ты собиралась петь прошлой ночью. — Ну да, — сказала она, сдувая волосы с лица. — Не хотела, чтобы кто-то знал. — Ты не сказала Люку. — Люк не умеет держать язык за зубами, — девушка пожала плечами. Наступила тишина, мирная и теплая, но напряженная. Она присела на корточки у седла, опустив одно колено в грязь, и принялась затягивать подпругу с той легкостью, которая приходит с годами. Гатор наблюдал за ее руками — за тем, как они двигались, быстро и умело, как проворачивались запястья в том спокойном ритме, когда точно знаешь, что нужно делать, и не слишком задумываешься об этом. Те же руки, которые заставляли гитару звучать. Эта мысль показалась странной. Дело было в уверенности. В непоколебимости. Как будто весь мир мог бы перевернуться с ног на голову, а она все равно затянула бы эту чертову подпругу. Все равно. Он заметил сапоги. Красная кожа. Белая строчка. Он облизал нижнюю губу. — Ты была… хороша, — сказал он. — Мм. — Я имею в вижу… реально хорошо. Типа, чертовски хорошо. Винн встала и, наконец, встретилась с ним взглядом. Она чуть прищурилась. — Ты злишься? — Что? — Гатор моргнул. — Ты ничего не сказал прошлой ночью. Или утром. Я подумала, может, ты разозлился, что я не сказала тебе. Он покачал головой, слишком быстро: — Я не злюсь. — А выглядишь так, будто злишься. — Не злюсь, — повторил он. — Только подумай… люди теперь будут смотреть на тебя по-другому. Она наклонила голову. Солнечный свет отразился на ее ресницах. — Они уже давно смотрят, Гатор. Это заставило его замереть. — И что это значит? — Нахмурился он. Винн пожала плечами, но ее взгляд ен дрогнул. — Как ты на меня сейчас смотришь? Вот так. Молчание. Стало жарко, как в печке. Неуютно. Между ними проскочила какая-то искра. — Я и не думал об этом, — Гатор сглотнул. — Я знаю. Прошла еще секунда. Она переступила с ноги на ногу, опустив глаза, словно слишком поздно опомнилась. Затем она сказала, на этот раз тише: — Не надо так себя вести. Я все та же. — Да, — он кивнул, стиснув зубы. Но он стоял как вкопанный. И она больше не проронила ни слова. Она медленно повернулась, шаркая сапогами по гравию. Солнце освещало голую кожу на ее бедре, где задрались шорты, и Гатор отвернулся, прежде чем образ успел запечатлеться в его памяти. Она заправила выбившуюся прядь за ухо. Покраснела. Она тоже это чувствовала.***
Amber Eyes, Bare Skin
Винн должна была писать. Таков был план. Она устроилась под ивой — босиком на траве, с гитарой на коленях, с раскрытой тетрадью, уголки которой загнулись. Рядом с ней в тени стоял старый мамин термос со сладким чаем. У нее было всего три строчки, которые кое-как складывались в стих. Но слова продолжали ускользать от нее, как песок сквозь пальцы. Потому что на другом конце пастбища Гатор Тиллман только что снял футболку. В этом не было ничего драматичного. Он не раздевался, не позировал и не оглядывался, чтобы посмотреть, кто на него смотрит. Он просто медленно и лениво стянул футболку через голову, и хлопок прилип к вспотевшей коже. Затем он бросил ее на багажник, взял еще один тюк сена и продолжил работать, как будто не прервал ход ее мыслей. При движении его спина напряглась — широкие плечи, загорелая кода, едва заметный шрам под ребрами, оставшийся после той вечеринки прошлым летом. На которой было слишком много пива для несовершеннолетних и слишком мало здравого смысла. Ручка Винн замерла на середине строки. Ее взгляд задержался на нем слишком надолго. Она моргнула. Сильно. Один раз. Два. Нет. Ни в коем случае. Внезапно почувствовав сухость во рту, она потянулась за термосом. Люк, стоявший в нескольких футах от нее, ругался на веревку для сена. Гатор вытер лицо тряпкой и крикнул: — Уайлдер, ты выглядишь так, будто через пару секунд сдохнешь. — Да пошёл ты, — пробормотал Люк. — Тоже мне, загорел — прямо как с обложки ковбойского календаря. Винн чуть не подавилась чаем. Гатор рассмеялся, сверкнув зубами: — О, ты признал это. И заметил. Люк показал ему средний палец, не поднимая глаз. Она же опустила взгляд обратно на страницу. Хотя бы какие-то три строчки. И — благодаря кое-кому — на середине листа осталась клякса, потому что она слишком сильно давила на ручку. Она попробовала еще раз. Зачеркнула написанное, не успев закончить. Черт. Пульс никак не мог успокоиться. Кожа зудела там, где не должна была, а во рту было все еще сухо, не смотря на чай. Это был Гатор. Гатор. Тот, кто однажды заставил ее съесть червяка. Тот, кто отрезал волосы у ее куклы Барби и смеялся, пока она плакала. И все же она не могла оторвать взгляд от его талии, от линии бедренной кости. Это было предательством. Гатор взглянул на нее. Обычно он укладывал волосы гелем, чтобы они не лезли в лицо, — выбритые виски, весь этот образ плохого парня. Но после тяжелого рабочего дня геля не осталось, и волосы разметались по лицу. И что еще хуже — эта самодовольная ухмылка. — Винни, — позвал он. — Ты там пишешь песню о любви или просто мечтаешь обо мне? — Заткнись, — она сверкнула глазами. — Или я вставлю тебя в песню, в которой тебе выколют глаза раскаленной кочергой. Он прижал руку к груди, изображая обиду: — Романтично и жестоко. — Вы меня уже достали, — пробормотал Люк. Но она его не услышала. Потому что Гатор все еще смотрел на нее. И свет падал на его лицо под нужным углом, вспыхивал золотом в его глазах, превращая их в янтарные. И строчка, которая наконец пришла к ней, была непрошенной и дерзкой, как грех: Его улыбка — к беде, а он — сплошной огонь. Она записала это. И не осмелилась перечитать.***
Never Been Kissed
Чердак был любимым местом Винн для писательских посиделок, даже когда там было невыносимо жарко и пахло пылью и лошадьми. Там было высоко, укромно и светло в послеполуденное время — идеальное место, чтобы девушка могла подумать. Или сделать вид, что не думает о том, о чем не следует. Она лежала на животе, перед ней был блокнот, в руке — ручка, и она грызла колпачок в надежде, что это поможет ей вдохновиться. Одна строчка была незакончена. Он целовал меня как… Она остановилась. Как что? Черт, если бы она знала. Она могла бы писать о драках и ярости, о том, что на нее смотрят как на оружие. Она могла бы писать о раскатах грома, сотрясающих ночное небо, о мозолистых ладонях и жгучих кожаных поводьях. Но это? Эта часть, самая сокровенная, та, что имела для нее особое значение, и она ничего об этом не знала. Она так увлеклась, что не услышала, как заскрипела лестница. — Что пишешь? Она вскрикнула. Сильно вздрогнула. Закрыла блокнот, сунула его под мышку. — Ничего! Гатор приподнял бровь и опустился на тюк сена напротив нее, лениво закинув руку на колено. — Ты всегда так говоришь, — сказал он. — А потом, не успею я оглянуться, как ты это уже распеваешь, а половина округа хнычет, как младенцы. Она нахмурилась, защищаясь: — Ну, эта песня тупая. Он чуть склонил голову: — У всего, что ты пишешь, есть зубы, Винн. Она просто не может быть тупой. От этих слов ей стало жарко, и это не имело никакого отношения к погоде. Она фыркнула и села, прижав блокнот к бедру, словно тот мог взорваться. Ей хотелось, чтобы он взорвался. — Я просто… — Начала она и поморщилась. — Это песня о любви. По крайней мере, должна быть. Я дошла до момента с поцелуем и… не знаю, ясно? Выражение его лица не изменилось, но в глазах что-то вспыхнуло. Она продолжила, уже немного смутившись: — Ну, я не хочу писать это по-детски. Хочу, чтобы в этом был смысл, но я никогда… то есть не… не по-настоящему. В восьмом классе был один парень, но он слишком усердствовал с языком и на вкус был как «Доктор Пеппер»… — Винн. Она не остановилась: — Я просто хочу сказать, что не могу написать то, чего не… — Уиннифред. Она подняла глаза. Теперь он был ближе. Прямо перед ней, с прищуренными глазами. — Ты мне доверяешь? — Что…? — Она моргнула. Но она не пошевелилась. Не остановила его. А потом… Он наклонился. Потянулся к ее лицу, как делал это раньше во сне, о котором никому не рассказывал. Пальцы коснулись ее подбородка. Осторожно. Благоговейно. Как будто он и правда боялся ошибиться. А потом он поцеловал ее. Нежно. Быстро. Без фейерверков. Без музыки. Только сено, щекочущее колени, солнце, играющее на спине и губы Гатора Тиллмана на ее губах. Ее сердце бешено колотилось. Так громко, что, казалось, его стук эхом разносился по чердаку. — Гатор… — Прошептала она. Его голос звучал тихо. Почти виновато: — Теперь тебе есть о чем написать. Он встал, откашлялся и спустился с лестницы до середины, прежде чем она успела перевести дыхание. На нижней ступеньке он остановился. Не оглянулся. Просто сказал: «Не за что», — и ушел. Винн сидела на сене, ошеломленная, разгоряченная и опустошенная. Она коснулась своих губ. Затем открыла блокнот. И начала писать, словно охваченная пожаром.***
What the Hell Did I Just Do?
Солнце ударило его в лицо, как только он вышел из сарая. Жарко. Слепяще. Без пощады. Гатор продолжал идти. Ботинки хрустели по сухому гравию, руки были глубоко засунуты в карманы, будто он пытался что-то удержать, будто хотел прирасти к земле. Он не сбавлял темп, пока не добрался до края пастбища, не прислонился к забору и не уставился в пустоту. Что, черт возьми, я только что сделал. Эти слова крутились у него в голове, не давая покоя. Он не паниковал. Пока нет. Но был близок к этому. Потому что он не собирал целовать Винн Уайлдер — младшую сестру своего лучшего друга, девочку, которая однажды укусила его за руку, когда он швырнул ей в голову горсть навоза. Это просто… случилось. Она подняла на него глаза, широко раскрытые и полные отчаяния, и он инстинктивно сделал это. Он убеждал себя, что делает это, чтобы помочь ей. Это было оправдание, не так ли? Она не могла написать текст без примера. Он просто дал ей этот пример. Просто оказал услугу. Просто хотел помочь. Вот только теперь у него тряслись руки. И он все еще чувствовал ее вкус. Не просто бальзам для губ и сладкий чай — все её версии, которые он когда-либо знал, столкнулись в ту самую секунду: девчонка с фермы и кулаками в синяках, певица с крыльца и девушка-огонь. Он почувствовал, как она застонала у него на губах. Почувствовал, как она замерла. Почувствовал, как она отдалась. И это что-то разрушило. Потому что это был не просто поцелуй. И это была не шутка. И уж точно не то, от чего он мог бы просто так отмахнуться. Он посмотрел на свои руки, словно они принадлежали кому-то другому. — Идиот, — пробормотал он, проведя ладонью по лицу. Он поцеловал Винн. Винн. А теперь? Теперь ему предстояло жить в мире, где он совершил это, а она все еще была там, на чердаке, возможно, лежала на сене, быстро водя ручкой по бумаге и сочиняя что-то, от чего у него сожмется сердце, когда она это исполнит.
