Wildfire Girl

Ghosts

      На следующее утро после поцелуя Винн оставила ему сообщение.       Она прокралась в мастерскую перед рассветом, пальцы все еще дрожали от волнения. Она взяла кусочек мела и провела им по доске, которую они все использовали для работы по дому.       Всего пара линий.       Она написала это мелким шрифтом. В нижнем углу.       Он целовал так, словно это была тайна, слишком сладкая, чтобы её можно было скрыть.       И оставила это там.       Она не стала задерживаться, чтобы посмотреть на его реакцию, когда он увидит надпись. В этом не было необходимости.       Он увидел.       Она знала, потому что к полудню надпись исчезла.       Стер тыльной стороной ладони. Ни осталось даже пятнышка.       И с того дня Гатор избегал ее, как чумы.       Он все еще был там, на заднем плане: чинил проволоку в заборе, сидел рядом с Люком, тихо смеялся над глупыми шутками Роя за ужином, как будто ничего не случилось. Как будто он не держал ее лицо в своих ладонях, словно она была чем-то драгоценным. Как будто его губы не касались ее губ.       Люк уехал в колледж той осенью, выкрикивая обещания из-за упакованных коробок, обнимая ее, не понимая, на что ее оставляет. Сказал, что вернется к Рождеству. Он не вернулся.       Ранчо без него опустело.       Так она провела свое шестнадцатилетие.       И семнадцатилетие.       Гатор остался.       Остался и тренировался под руководством своего отца — значок на одном бедре, кобура на другом. Теперь он носил форму. Пистолет. Походка стала тяжелее. Говорил по-другому.       Но он по-прежнему не разговаривал с ней.       До сих пор. Иногда она замечала складку на его лбу, пока настраивала гитару, или подергивание его рук, когда она подходила слишком близко.       Он слышал, как она поет.       Он просто старался не слушать.       Поэтому она пела громче.       К восемнадцати годам Винн уже проскальзывала через черный ход в Clyde's в четверг вечером с высоко поднятой головой и футляром для гитары в руке. Никто не спрашивал ее о возрасте. Всем было все равно. Ее голос приносил ей больше, чем просто чаевые. Клайд наливал двойную порцию, когда она пела, и говорил, что она доводила его постоянных клиентов до слез своей музыкой.       В любом случае, ее голос никогда не звучал по-девчачьи.       В нем слышались нотки дыма и слез. Евангелие, потонувшее в виски.       И каждый день рождения, в обязательном порядке, она ходила к ручью.       Одна.       Босая, промокшая, полуголая. Скользила в темноте, как тень. Плыла, пока не онемевали конечности и мир не исчезал из виду. Позволяла грязи облепить лодыжки, а камышам целовать кожу.       Ручей знал ее.       Он рос вместе с ней.       Крестил ее каждый год. Давал ей новую жизнь.       В ту ночь, когда ей исполнялось шестнадцать, она рыдала прям в воде.       В ту ночь, когда ей исполнялось семнадцать, она держалась до тех пор, пока не затихли волны.       В ту ночь, когда ей исполнялось восемнадцать, она пела.       Песню не для сцены.       Не для толпы у Клайда или призраков в амбаре.       Всего одна долгая, ноющая нота.       Злая и пустая. Уродливая и правдивая.       Она пела, пока у нее не начало гореть горло.       Пела, пока не стало больно дышать.       Потому что какая-то часть ее все еще верила…       Если она будет петь достаточно громко.       Достаточно долго.       Он услышит.       Даже если никогда не придет.

***

The Line He Wouldn't Cross

      Если честно, он был немного напуган.       Из-за нее.       Не потому, что она была опасна — по крайней мере, не в том смысле, о котором предупреждал его значок. Не так, как пьяные мужчины, которых он вытаскивал из кабаков, или дураки, которые доставали ножи на парковках.       Она была еще хуже.       Потому что ей исполнилось восемнадцать.       И у него закончились оправдания.       Он старался не пересекаться с ней, но от ее голоса было не скрыться. Она просочилась в местные радиостанции, музыкальные автоматы, в дерьмовые ролики на его телефоне, снятые каким-то пьяным работником с ранчо, который бывал у Клайда. Зернистое. В низком разрешение.       Гатор прижал ладонь к груди, как будто это могло унять медленно нарастающую боль.       Он пытался — безуспешно — не видеть ее такой, какой она в последнее время представлялась ему. Губы, окрашенные в тот порочный, дьявольский красный цвет, к которому она пристрастилась, размытые по краям, как будто она грызла их зубами. Как будто ее страстно целовали, а она не потрудилась это исправить.       Ее кожа тоже всегда выглядела чертовски привлекательно. Летом из-за жары ее ключицы покрывались веснушками. Округлые бедра. Полные губы. Темные волосы теперь коротко подстрижены, непослушные и живые. Она не укладывала их, а оставляла в беспорядке.       А эта походка. Покачивание бедрами. Как будто она точно знала, что это с ним делало.       Иисус.       Эта походка убивала его.       Она выглядела, как воплощение его самых мрачных желаний. И да поможет ему Бог — он хотел ее.       Хотел каждый чертов день после того поцелуя.       Три года он скрывал это, строил преграды и не позволял своему взгляду блуждать по ней. Он старался не выдать дрожь в руках, когда она протягивала ему банку с гвоздями или проходила слишком близко в коридоре.       И она знала: его сердце принадлежало ей ещё до того, как они оба поняли, что с этим делать — она держала его в своей крошечной розовой ладошке, когда они были совсем детьми.       Это не было каким-то новым чувством.       Оно было старым, оно было запечатлено в нем.       И теперь, технически, между ними не было возрастной границы. Не было причин, по которым он не мог прижаться губами к ее шее, как хотел каждую ночь с тех пор, как они оказались на чердаке.       Но не закон удерживал его на месте.       Это была она.       Красивая, как колючая проволока в мягком свете заката. Нож с лентой на рукояти. Такая красота словно шептала: ты можешь меня хотеть— но за это придётся заплатить кровью.       Может быть, именно это его и пугало.       Потому что какая-то часть его — какая-то глубокая, неправильная, голодная часть — хотела этого.       Пролить за нее кровь.       Он сильнее прислонился к забору. Позволяя занозам впиваться в его ладони.       — Не будь дураком, — пробормотал он себе, той части своей груди, которая не переставала тянуться к ручью, где, как он знал, она должна была быть прямо сейчас.       Люк был его лучшим другом. Его братом. Связью, закрепленной тайным рукопожатием с плевком в ладони.       Гатор скучал по нему больше, чем хотел признавать.       Хотя часть его боялась того дня, когда Люк вернется, — дня, который приближался быстрее, чем ему хотелось бы.       Потому что, если он когда-нибудь узнает, если он заметит, как Гатор смотрит на Винн, он без колебаний втопчет его в грязь.       А Гатор позволит ему это сделать.       Ты не должен приставать к младшей сестре своего лучшего друга.       Ты не должен целовать ее на сеновале.       Ты не должен позволять ей писать песни об этом.       Ты хоронишь это.       Луна стояла высоко, когда она проходила мимо него.       Мокрая после ручья, с волосами, струящимися по затылку; полотенце завязано на груди — и больше ничего, только вода и лунный свет, прильнувшие к ней, как вторая кожа. Ключицы поблёскивают. Кожа — влажная, гладкая.       Гатор стиснул зубы. Вместо этого он посмотрел на пастбище.       Сначала она ничего не сказала, лишь очень медленно проплыла мимо. Спокойная. Будто с каждым шагом она не разрушала его на части.       Он прочистил горло.       — Люк скоро возвращается домой.       Вот и все, без объяснений, без эмоций. Но это что-то значило. Предупреждение. Проверка.       Винн не дрогнула.       — Да? — С горечью произнесла она. — Это хорошо.       Он ткнул ботинком в грязь.       — Просто… подумал, что тебе, возможно, захочется знать. Если ты хотела бы…       — Что? — Перебила она резким голосом. — Признаться? Рассказать о том, почему ты больше не смотришь мне в глаза?       Он поморщился.       — Я имел в виду.       — Ты просто хотел убедиться, что я буду держать язык за зубами.       Она позволила этому повиснуть в воздухе.       В темноте её глаза нашли его: холодные, непостижимые, злее, чем когда-то.       Он ненавидел себя за то, что заслужил это.       — Не волнуйся, милый, — сказала она наконец мягко, но все так же резко. — Я прекрасно поняла тебя.       Развернувшись, она бросила через плечо:       — Еще три года назад.

***

Silver Springs

      Люк вернулся, как будто и не пропадал.       Он ввалился в парадную дверь с упаковкой пива, в кепке задом наперед, загорелый и с широкой глупой улыбкой, как будто ничего не изменилось. Обнял Гатора за шею, назвал его «Помощником шерифа», шутливо отдал честь и подмигнул.       — Ты готов устроить разнос или как? — Спросил он, сверкая глазами.       — А мы не староваты для этого? — Гатор выдавил из себя смешок.       — Говори за себя, — фыркнул Люк. — Мне нужно наверстать за упущенные три года.       Он был в приподнятом настроении и беззаботно веселился, болтая о профессорах, женщинах и размерах крыс в общежитии, как будто никогда и не покидал этот пыльный уголок мира.       — Знаешь, кого я хочу увидеть поющей? Винни.       Гатор не смотрел на него, только прямо перед собой.       — Она все еще пробивается к Клайду? — Люк рассмеялся, не дождавшись ответа. — Слышал, она теперь знаменитость. Все парни в общежитии воображают её этаким ангелом-бунтарём. А я им говорю: это моя младшая сестра — смотрите, не забывайтесь.       Гатор крепче сжал руль.       — Ты ведь придешь сегодня, верно? — Продолжил Люк. — Ты должен. Какое же это возвращение старшего брата без всей семьи?       Так он и сделал.       Clyde's не изменился.       Та же мерцающая неоновая вывеска. Те же липкие полы и старые бильярдные кии с потертыми наконечниками. Пахло пивом, древесным дымом и безрассудными решениями, принятыми с совершенно незнакомыми людьми в кабинках туалетов.       Люк вел себя как король, стоя у стойки бара, широко раскинув руки и рассказывая истории громче музыкального автомата. Гатор держался в тени — одно пиво, потом два. Руки слишком крепко сжимали бутылку, наблюдая, как Люк продолжает болтать в блаженном неведении.       Гатор ненавидел себя за то, что жалеет, что не может быть таким слепым.       Потому что Винн только что вышла на сцену.              Губы, словно надкусанные вишни. Глаза, пронзительно голубые. Ее ботинки стучали по доскам в ровном, непринужденном ритме.       Ее волосы были мягкими, легкими, почти невесомыми; у висков — словно эльфийские пряди, а у скул они ложились так, что те казались резче. Уже не девочка — женщина.       Она была одета так, будто выходила на арену. Ковбойская шляпа надвинута низко; топ на бретелях — с бахромой или в блестках, — ловил свет и притягивал взгляды. Черные кожаные брюки обтягивали ее бедра, как влитые. Пряжка ремня сверкала. Она выглядела как звезда кантри-сцены, воплощенный секс-символ — из тех, что становятся самой соблазнительной опасностью. И она это знала.       И Гатор пропал. Один-единственный образ пронзил всю его сдержанность: она, одетая только в эту шляпу, сидит на нем верхом, применяя все свои навыки верховой езды. Раскрасневшиеся щеки, приоткрытые губы, руки прижатые к груди, и эти голубые глаза устремленные в его карие.       Он прикусил внутреннюю сторону щеки, пытаясь собраться с мыслями, но это не удавалось.       Боже. Она еще даже не посмотрела в его сторону, а он уже был уничтожен.       Она прошла по центру сцены, перекинула гитарный ремень через плечо и коснулась микрофона.       А потом запела.       «Ты мог бы быть моей серебряной весной…»       У Гатора кровь застыла в жилах.       Fleetwood Mac. Преданная женщина. Женщина, которая все еще преследует мужчину, который ее бросил.       Ее взгляд устремился прямо на него — глаза ледяные, как сосульки, холоднее любой зимы, на какую только способна Северная Дакота.       Гатор впился пальцами в липкую деревянную стойку.       «Ты никогда не забудешь, как поет женщина, которая тебя любит.»       Слова песни были как кинжал, мягко вонзившийся ему между ребер.       Ее голос не дрогнул. Не сорвался. Что-то в нем заставило весь бар притухнуть, как будто все понимали, что нужно прислушаться, прочувствовать исходящую от нее боль.       Гатор не смог бы дышать, даже если бы попытался.       Особенно когда гордый Люк резко хлопнул Гатора по плечу. Тяжесть этой ладони оттащила его от края пропасти, но недостаточно далеко.       — Черт возьми, — рассмеялся Люк. — Она что-то с чем-то.       Гатор лишь кивнул.       Потому что она была не просто хороша.       Она была смертоносна.       Они нашли ее на заднем дворе, за мусорными контейнерами, где ночь была наполнена стрекотанием сверчков и потрескиванием неоновой вывески.       Винн уже закуривала сигарету. Шляпа была снята. Вишневые губы размазались.       Люк завопил так, словно заметил знаменитость:       — А вот и она! Голос округа Старк!       Он широко улыбнулся и раскинул руки, как будто хотел схватить ее и закружить по кругу.       — Ты разорвала сцену, Винни. Черт возьми. Нет, серьезно — ты ее просто разорвала.       Она затянулась.       — Ты практиковалась в этом втайне или как? — Добавил он, слегка подталкивая ее под руку, словно годы разлуки не имели значения. — Звучишь так, будто все лейблы звукозаписи должны ломиться в двери.       — Рада, что тебе понравилось, — она медленно выдохнула.       Люк не уловил едкости в словах, не заметил морозного оттенка.       Гатор — заметил.       Он стоял в нескольких футах от нее, засунув руки в карманы куртки, сжав челюсти и стараясь не встречаться с ней взглядом. Нельзя. Не тогда, когда она так выглядела.       — Горжусь тобой, — повторил Люк, на этот раз мягче, как будто почувствовал, что что-то назревает. — По-настоящему горжусь.       И тут она вскинула голову.       Это заставило Гатора вздрогнуть еще до того, как она заговорила.       — Вы оба отстой.       Люк моргнул.       — Чего?       Ее голос резал, как лезвие лопаты.       — Ты уехал, — выплюнула она в сторону Люка. — А ты, — ее взгляд скользнул к Гатору, в глазах бушевала буря. — Ненамного лучше.       Люк открыл рот. Закрыл его.       — Ты думаешь, это была просто песня? — Спросила она. — Это была моя кровь. Три года молчания, и ни единого, черт возьми, извинения.       Она отшвырнула сигарету, дала ей с шипением затушиться в луже, прежде чем попытаться скрыться с места обнаружения.       Она не успела далеко уйти, как Люк схватил ее за руку.       — Винн… Винни, подожди, что…?       Она развернулась и вырвалась из его хватки.       — Не называй меня так.       — Я не знал, что ты злишься, — сказал он так, словно это было оправданием.       — Ну, потому, что ты и не спрашивал, — усмехнулась она.       Вдох.       — Я знаю, что ты должен был уехать, — сказала она. — Знаю, что ты хотел чего-то добиться. Ради ранчо. Ради мамы. Ради всех нас. И я горжусь тобой, правда.       Ее голос смягчился, и в нем появилась маленькая щелочка, сквозь которую смогла пролезть обида.       — Но тебя не было, Люк. Не на шестнадцатилетие. Не на выпускном. Не на жемчужной годовщине мамы и папы. Ты пропустил выпускной. Пропустил вручение диплома. Мою песню крутили по радио, а ты даже смс не написал. Не позвонил, когда прошлой осенью я сломала запястье и не могла играть шесть недель.       — Я…       Люк выглядел подавленным. Он побледнел даже сквозь загар.       Он поерзал, потер подбородок, теперь уже смущенно.       — Я думал… не знаю. Когда я звонил, у тебя был нормальный голос.       — Я лгала, — сказала она.       Молчание затянулось.       Затем, словно за спасательный круг, за который он, сам того не подозревая, ухватился, Люк бросил на Гатора полный надежды взгляд.       — Но он же был рядом, верно? — Парень попытался спастись смехом, но смех получился каким-то неестественным. — Да, я знаю, что он может быть настоящим придурком, но хотя бы преданный.       Затем она обратила свой взгляд — эти пронзительные, выворачивающие наизнанку глаза — на Гатора.       Он встретил их. Попытался подготовиться к этому.       — Да, — сказала она. — Преданный.       И это было все, что она сказала.       Будто вонзила кинжал еще глубже.       А затем просто ушла прочь, даже не оглянувшись на руины, которые она оставила позади.       Люк уставился ей вслед. Затем на Гатора.       Что-то промелькнуло в его взгляде. Замешательство? Подозрение? Оно глубоко засело в его взгляде.       Одну долгую секунду Люк выглядел так, будто хотел спросить.       Но не спросил.       Просто стоял на месте.       Складывал воедино фрагменты картины, которая наконец-то начала обретать смысл.       И форма этой картины ему совсем не нравилась.