Repair / Relapse
11 апреля 2026 г., 14:54
Only Gonna Ask Once
Утро окутало ранчо тишиной. Роса щекотала траву и проволоку забора. Небо было нужно-розовым, предвещая грозу. Люк стоял на крыльце дома своей мамы с остывающим кофе, поглаживая большим пальцем ободок кружки, словно это могло успокоить мысли, роящиеся в его голове. Он не мог уснуть. Прибыл Гатор, который тоже провел слишком много часов без сна. Все это время он, либо смотрел в потолок, либо уставился в экран телефона: Люк: Нам нужно поговорить. Он вышел из патрульной машины и медленно подошел. Значок казался тяжелым. Челюсти сжаты. Воротник впивался ему в горло. Молчание между ними было напряженным. Люк не смотрел на него, когда заговорил. Просто сказал, без эмоций: — Я спрошу тебя только один раз. В животе у Гатора как будто бы завелись змеи. Затем он поднес вейп к губам и помолился Иисусу, чтобы его рука не дрожала. — Между тобой и моей сестрой что-то произошло? Сердце Гатора заколотилось о ребра, как барабан. Он ответил не сразу, уставившись куда-то на линию забора, как будто ответ мог затеряться где-то на пастбище. Он сглотнул. Ложь со скрипом вырвалась наружу. — Нет. Люк внимательно посмотрел на него. Тяжело. — Нет? — Медленно, словно хотел, чтобы Гатор услышал, как он сам произнес это слово. Гатор покачал головой: — Ничего не произошло. Люк не сводил с него глаз. Не моргал. Даже не вздрогнул. Только… смотрел слишком долго. — Ладно, — наконец не убежденно сказал он. — Потому что, если бы что-то произошло… если бы ты хоть раз прикоснулся к ней… Он не стал продолжать. Этого было достаточно. Угроза повисла медлу ними, тихая, резкая и подлая. — Я знаю, — Гатор кивнул. — Так и почему же ты от нее так отстранился? Дерьмо. Гатор неловко переступил с ноги на ногу. — Был занят. Дела по работе. Много чего происходит. — Чушь собачья, — фыркнул Люк. Гатор повертел вейп между пальцами. Сжал его так крепко, что костяшки побелели как мел. — Она уже не смотрит на нас так, как раньше, — сказал Люк через некоторое время. — Мы повели ебя с ней по-настоящему дерьмово. — Знаю. Ветер шевелил траву. Низко и одиноко прокричала какая-то птица. — Она — ваша звездочка, — эхом отозвался Люк в давно забытом воспоминание. — Помнишь, моя мама так говорила? Гатор закрыл глаза. Затем пробормотал: — Если сломаете ее, будете отвечать передо мной. Люк фыркнул, почти рассмеялся, если бы не боль, и почесал щетину на подбородке: — Думаю, нам обоим придется отвечать. Гатор провел рукой по лицу: — Тогда мы это исправим. Начнем прямо сейчас. Они встретились взглядами, и прежняя непринужденность — потрепанная, но все же их — вернулась на место. — Хорошо, — кивнул парень. — Давай все исправим. Гатор покрутил шеей, расправил плечи: — Ты еще разбираешься в машинах? — Лучше, чем ты, — Люк ухмыльнулся, на этот раз по-настоящему. Гатор закатил глаза, но уголки его губ дернулись. И вот так они снова стали собой. — Она бы хорошо смотрелась за рулем, — добавил Люк. — Да она нас обоих до усрачки напугает. — Она уже пугает, — усмехнулся Люк и поднял кружку повыше. — За то, чтобы все исправить. Гатор в ответ приподнял свой вейп, словно бокал: — За то, чтобы она нас не переехала.***
My Idiots
Они заставили ее надеть повязку на глаза. Чему она, конечно, сопротивлялась изо всех сил. — Это так тупо, — пробормотала она, скрестив руки на груди. — Вы оба тупые. Люк ухмылялся. Гатора нет, но был близок к этому. Она слегка споткнулась и тихо выругалась. Гатор положил ладонь ей на спину, пониже лопаток — просто слегка подтолкнул, направляя по траве. — Клянусь Богом, если вы ведете меня в грязный пруд… — Никакого пруда, — сказал Гатор, все еще сдерживая улыбку. — Хотя теперь я жалею, что мы до этого не додумались. Люк шел впереди, держа ее за локоть с напускной нежностью: — Да ладно тебе, Винни. Немножко доверия тебя не убьет. — Я вам не доверяю, — отрезала она, хотя ее голос смягчился. — Ладно, ладно, — кивнул Люк. — Полегче, не обоссысь в трусы от напряжения. — Не тебе говорить о моих трусах, — процедила она сквозь зубы. — Вы, придурки, завязали мне глаза какой-то рубашкой, которая воняет подмышками Гатора. — Говоришь так, будто это что-то плохое, — отозвался Гатор, и по голосу было слышно, что он ухмыляется. Они остановились. Грязь под ногами. Ветер в траве. Где-то жужжала муха. Парни замолчали, и именно это заставило ее сердце биться чаще. — Хорошо, готова? — Спросил Люк, теперь уже мягко. — Нет. Но Гатор уже стягивал с ее глаз повязку. И вот она увидела. Старый четырехместный пикап: ржаво-красный, выгоревший на солнце, с немного покореженным бампером. Краска на капоте местами облупилась, но он был отполирован, вычищен, шины накачены и перевязаны длинной лентой-бантиком, что было совсем не в их стиле. Винн моргнула. Между ее бровями пролегла подозрительная морщинка. — Что… что это такое? — Это твое, — сказал Люк. Она медленно перевернулась, переводя взгляд с одного парня на другого. — Вы купили мне грузовик? — Нет, — поправил Гатор. — Мы его для тебя починили. — Возились с ним всю неделю, — добавил Люк. — Он умолял дать ему второй шанс. Винн сглотнула, словно во рту у нее перекатывались лезвия. — Но я не умею водить. — Ничего, — спокойно возразил Люк. — Об этом мы тоже подумали. — Мы тебя научим, — кивнул Гатор. Она посмотрела на парней, которых знала всю жизнь. Хулиганы, идиоты, разбиватели сердце. И они стояли там, как щеночки, ожидая, что их похвалят и скажут, что они хорошие мальчики. — Вы идиоты, — вздохнула она. — Мы знаем, — усмехнулся Люк. — Но… Она быстро заморгала, прикусила щеку изнутри, словно что-то застряло у нее в горле — тугое и жгучее, слишком близкое к слезам, которые она не была готова показывать им. — Вы мои идиоты. Она шагнула вперед и положила ладонь на капот. Теплый. Твердый. Ее. Голос Гатор звучал тихо: — Прости, Винни. Люк кивну, стоя рядом с другом. — За то, что мы ушли. За то, что вели себя дерьмово. — За то, что дали тебе почувствовать, что ты сама по себе, — добавил Гатор. Винн провела рукой по краю лобового стекла, зацепившись пальцами за царапину на хроме. Затем она повернулась. — Я не говорю. что вы прощены. — Справедливо, — сказал Люк слишком поспешно. — Но ключи я возьму. Гатор бросил их ей снизу, небрежным движением. Она легко поймала. — За руль, — кивнул он. — Поехали.***
Not Perfect, Baby
Оказывается, Винн была чертовски ужасна в вождении. Люк взвыл, как только она заглохла: — Заглохла! Ну ты даешь! — Выйди, — огрызнулась она, — Клянусь, лучше выйди из машины. — На инструктора не орут, — ухмыльнулся Люк с той самодовольной миной старшего брата, который однажды видел, как она улетела на велике в канаву. Гатор наклонился к открытому окну: — Ты не инструктор. Ты — просто лишний шум. — Я комментатор, — отозвался Люк. — Скорее фоновый раздражитель, — пробормотал Гатор. Винн зарычала и ударила по рулю: — Эта тачка меня ненавидит. — Нет, — слишком спокойно ответил Гатор. — Ты просто слишком стараешься. Она бросила на него сердитый взгляд: — О, извини, а мне стоит быть менее сосредоточенной, управляя двухтонной машиной для убийства? — Слушай, ты хочешь, чтобы я сел за руль, или…? — Я веду, — отрезала она. Он бросил на нее выразительный взгляд: — Правда? Она снова заглохла. И еще раз. И еще. Позже, когда Люк ушел заниматься тем, за что ему, собственно, платят — выполнять приказы Роя, — Гатор скользнул на пассажирское сидение. Сначала он ничего не сказал, предпочтя просто понаблюдать, как она кипит от злости. Ключи лежали у нее на коленях. Зубы стиснуты. Солнечный свет лился через лобовое стекло, цеплялся за темные пряди ее волос и превращал их в огонь. — Ты перестала дуться? — Мягко спросил он. Она не ответила. — Ладно, — сказал он ровным голосом. — Подними сиденье повыше, коротышка. Она прищурилась, но подчинилась. — Руки на «десять и два». Она сделала и это. — Теперь дыши. — Я и так дышу. — Нет, ты напряжена всем телом, как будто готовишься к столкновению, — он протянул руку и едва коснулся тыльной стороны ее запястья. — Полегче. Расслабься. У нее перехватило дыхание, совсем немного, но она ослабила хватку. — Хорошая девочка, — пробормотал он, не подумав. Она моргнула. Он моргнул. Слишком поздно забирать слова обратно. Но она не огрызнулась за это; просто смотрела прямо перед собой, как будто ничего не слышала, как будто, если они оба проигнорируют это, атмосфера не изменится. Гатор прочистил горло: — Ладно. Только правой ногой. Медленно отпусти сцепление, немного прибавь газу. Машину тряхнуло. Но она не заглохла. Винн выдохнула, ее плечи задрожали, словно она пыталась сдержать смех. — Вот так, — сказал он, теперь мягче. — Видишь? Говорил же, что она не ненавидит тебя. Она покатила машину по грунтовой дороге, под шинами хрустел гравий, а костяшки пальцев на руле совсем побелели. — У тебя хорошо получается, милая, — сказал он. И на этот раз он действительно хотел это сказать. Винн не ответила, хотя ее губы дрогнули. Совсем чуть-чуть. И когда машину снова дернуло, она не запаниковала. Она прикусила губу и попробовала еще раз. А Гатор, спокойный, как и всегда, продолжал подбадривать ее. — Знаешь, — сказал он. — Когда ты впервые взяла в руки гитару, ты играла ужасно. Она резко повернула к нему голову: — Прошу прощения? — Правда, это было кошмарно, — ухмыльнулся он. — Вообще-то я училась, — она уставилась на него. — Ага, а мы все страдали. Но ты продолжала. Не сдавалась. Ты до крови стирала пальцы о струны, но не останавливалась. Она моргнула. Грудь тяжело поднималась и опускалась. — Тебе не обязательно быть идеальной, детка, — сказал он еще мягче. — Тебе просто нужно продолжать. Тишина. Затем: — Я немного ненавижу тебя, — пробормотала она. — Нет, не ненавидишь, — улыбнулся он.***
Still Us
Они отправились в путь сразу после восхода солнца, грузовик был набит кое-как: одеяла свисали с сиденья, помятый кулер дребезжал, а один сомнительный праздничный торт был раздавлен в коробке. За рулем была Винн. Босая, с леденцом между зубами и огромными очками Гатора, сползающими с носа. Волосы ловили ветер из открытого окна и развевались во все стороны. Гатор сидел рядом, вытянув ноги на приборную панель, пока она не хлопнула его по ноге. — Не порти мою девочку, — сказала она. — Это всего лишь машина, Винн, — пожал он плечами. — Она моя. Уважай ее. С заднего сиденья донесся стон Люка, когда он пнул кулер. — Это полный бред. Почему я сижу сзади? Я же самый высокий. — У Гатора колени скрипят, — отрезала она, сладко-смертельно. — Ты же знаешь, ему нужно место. — Нет, не нужно, — нахмурился Гатор, словно его оскорбили лично. — Дорогой, нужно, — резко ответила она. — Тебе сколько сейчас, тридцать? — Мне двадцать два! — Старик, — сказала она нарспев. — Она права, — фыркнул Люк. Гатор вскинул руки в воздух: — Люк, мы с тобой буквально ровесники. — Ага, — сказала Винн с притворной жалость. — Но он, вероятно, все еще читает на уровне третьеклассника. — Я выпускник колледжа! — Рявкнул Люк, отчего она захихикала. Дул сильный ветер. Дорога была долгой. Небо было бледно-голубым, мягким, как молоко, с большими тучными облаками. Дорога петляла через поля, и от шума шин по асфальту все вокруг казалось медленным, тягучим. Она уже давно не были таким трио, как сейчас, на самом деле. И им пришлось пройти долгий путь, чтобы вернуться к этому. Но сегодня они снова были детьми. Винн проехала знак «стоп» и попыталась перекричать радио: — На какой поворот вообще сворачиваем? — Мы вроде как пропустили его десять миль назад, — поморщился Люк. — Чего?! — Шучу, — ухмыльнулся он. — Я предупрежу. Она, не глядя, хлопнула его по руке: — Я остановлю этот грузовик. — Смотри на дорогу, милая, — пробормотал Гатор. — Не могу. Ты слишком красивый. Это заставило его замолчать. — Винн, — предупредил Люк, и она подмигнула. Грузовик наехал на кочку, и они все подпрыгнули. Люк драматично визгнул и забился, как рыба в воде. — Иисусе, Винни! Хотя бы предупреждай, ради бога! Она же просто продолжала ехать, смеясь, раскованная и загорелая в солнечном свете. После недолгого молчания Люк протянул руку, открыл бардачок и вытащил старый помятый снимок. Трое детей в заляпанной грязью одежде, с редкими зубами и загорелыми лицами, обнимали друг друга так, словно никогда не расстанутся. Он продемонстрировал снимок им. Винн посмотрела на него, а затем аккуратно заправила снимок под козырек — там было его место. — Все еще мы, — сказала она. — Всегда, — пробормотал Гатор. Дорога под ними выровнялась, и шум шин стал тише. — Итак, — спросил Люк, упираясь подбородком в спинку сиденья. — Что будем делать, когда доберемся туда? Винн искоса взглянула на него и широко улыбнулась. — Поищем забегаловку. — Очевидно, — сказал Гатор. — Вы, ребята, покупаете мне выпивку. — Один стакан, — добавил Люк. — А потом я пою, вы играете в бильярд, и мы платим за мотель из вырученных денег. — Звучит как план, именинница, — сказал Люк, хлопнув ладонью по потолку в знак одобрения. Винн прибавил газу, и грузовик заскользил по дороге. Она склонилась над рулем, устремив взгляд на горизонт. На год старше. Но все те же. Все еще в пути. Все еще дикие. Все еще вместе.***
Her Sheriff
Винн было знакомо это чувство. Это покалывание в животе, зуд в затылке. Взгляд мужчины мог восприниматься как угроза, а не как комплимент. Она уже достаточно хорошо это усвоила, чтобы не сомневаться. Парень ничего особенно не сделал — слишком долго смотрел на нее, наклонился слишком близко, позволил своей руке коснуться ее поясницы под дерьмовым предлогом, что ему просто нужно пройти мимо, дорогая. Она улыбнулась. Вежливо. Сделала шаг в сторону. Не сработало. Тогда она достала телефон из кармана и тайком под столом набрала сообщение. Винн: ты работаешь? Гатор: а что? Винн: я у Клайда. У меня странное предчувствие. Гатор: уже еду. Она задержалась еще на десять минут, ожидая, что на телефоне появится что-то еще. Держалась прямо, подбородок высоко поднят, плечи расправлены. Ее голос, когда она благодарила бармена, не дрожал. Но сердце уже билось так, словно знало, что будет дальше. Может быть, именно поэтому она выскользнула через черный ход. Дверь для персонала. Спряталась подальше от посторонних глаз, в надежде, что никто из посторонних не заметил, как она ушла. Какая глупая, дурацкая ошибка. Она почувствовала его прежде, чем услышала. Этот мужчина — с прилизанными волосами, в дорогих туфлях — выскользнул в ту же дверь, как будто его не волновали правила игры. Он подкрался вплотную, медленно и вежливо, как волк перед тем, как броситься на добычу. Она начала уходить. — Потрясающий голос, — произнес он у нее за спиной. — Спасибо, — коротко. Остро. Он тонко улыбнулся: — Держу пари, твой ротик способен на большее. Она не ответила. Но услышала, как его шаги ускорились у нее за спиной. Услышала, как у него перехватило дыхание. — О, ну же, красавица, — сказал он. — Не игнорируй меня. Она сжала ключи в пальцах с такой силой, что металл впился в кожу. — Послушай, — он попытался еще раз, схватив ее за руку. — Я просто подумал, что, может быть… Он не договорил. Потому что помощник шерифа Тиллмана двигался быстро, когда это было нужно. Шарканье ботинок. Рука на воротнике мужчины. Расплывчатое изображение. — Отойди, мать твою! — Зарычал Гатор, низко и угрожающе. — Я едва прикоснулся к ней, — пробормотал мужчина. — Я сломаю твои ебаные пальцы. Он ударил его один раз, сильно вжав в кирпичную стену, точно так же, как делал с тем мальчиком в раздевалке много лет назад. Тогда ярость поглотила его целиком, а сейчас она душила его полностью. — Гатор, — услышал он ее хриплый голос. Он отпустил его. Мужчина споткнулся, выпрямился, побежал — ноги скользили, словно он забыл, как ими пользоваться. — Повезло, что ты еще можешь ДЫШАТЬ! — Бросил Гатор с ревом ему след. Винн не пошевелилась. Она все еще держала свои ключи как оружие. Помощник шерифа повернулся к ней, и его глаза стали нормальными. Из черных они стали просто темными и мягкими. Снова как у Гатора. Его грудь поднялась и опустила. Затем он шагнул вперед и взял ключи из ее рук, очень нежно. — Ты в порядке? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Уверена? — Да. Он убрал прядь волос с ее лица. Только это. Не дергал, не прижимал. Она моргнула. А затем разрыдалась. Ничего грандиозного или эффектного. Острые, жгучие слезы, вырвавшиеся стремительно и яростно, прежде чем она успела их остановить. — Эй, — проворковал он. — Нет. Не надо. Теперь с тобой все в порядке. Я радом. Она покачала головой, словно все еще не верила в это. — Ты в порядке, малышка, — повторил он, и резкость совсем исчезла. — Я держу тебя. Он притянул ее к себе, обхватив одной рукой между лопаток, а другой обхватив затылок. И она расслабилась. Позволила обнять себя. Его значок холодил ее щеку. Его подбородок задел ее висок. — Прости, — пробормотала она. — Тебе не за что извиняться. — Я отправила тебе сообщение, пока ты работал. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на нее. — Я хочу, чтобы ты так делала. Она шмыгнула носом и вытерла лицо тыльной стороной ладони: — Я подумала, что, возможно, слишком остро отреагировала, зря побеспокоила тебя. — Это не так. Гатор посмотрел на нее сверху вниз и погрузился в созерцание ее миловидного лица, покрытого пятнами слез. Как будто он считал каждую веснушку, каждую мокрую ресничку. Она выглядела такой маленькой. Потерянной. Немного похожей на ту Уинн, которую он когда-то знал, которая так чертовски старалась быть смелой. Что-то глубоко старое в нем дернуло. И вдруг ярость вернулась. Ужасная, быстрая, от которой перехватывало дыхание. Всего лишь на мгновение. Достаточно, чтобы представить, что могло было случиться, если бы он не появился. Если бы кто-то поднял руку на его девочку. — Ты никогда меня не беспокоила, — заверил он. — Только не ты. Ее горло сжалось, но она не смогла вымолвить ни слова. — В следующий раз, — добавил он. — Звони. Не жди. Она кивнула, глаза ее все еще были стеклянными. И, может быть, из-за света лампы или из-за значка, ярко сверкавшего на его груди, может быть, из-за того, что он стоял так неподвижно, так уверенно, с оружием, пристегнутым ремнем к бедру, он не был похож на лучшего друга ее брата. Не был похож на того мальчика, с которым она выросла. Больше нет. Он был ее шерифом. Ее тенью. Ее путеводной звездой, когда становилось слишком темно. А потом он поцеловал ее в лоб — медленно, уверенно, с чувством, которое все еще не позволяло себе высказаться вслух. — Пойдем, — пробормотал он. — Отвезу тебя домой. В машине пахло кедром, кожей и Гатором. Немного оружейного масла, немного хвойного одеколона, которым он всегда пользовался. Винн свернулась калачиком у двери, завернувшись в его куртку, босые ноги она вытянула на сиденье, поджав под себя пальцы ног. Куртка закрывала ее целиком — манжеты свисали с рук, воротник был поднят до подбородка. Она почти ничего не сказала после того, как они отошли от переулка, — просто забралась внутрь, когда он открыл дверцу, пристегнулась, все еще слегка дрожащими пальцами, и прислонилась к окну, словно ей нужно было, чтобы холодное стекло вернуло ее на землю. Через полчаса она уже спала. Гатор вел машину одной рукой, крепко держась за руль, а другая его рука лежала у нее на коленях вместе с ее ладонью — аккуратная, теплая, но все еще крепко держащая ее. Он не отпускал ее с тех пор, как оин выехали со стоянки. И не собирался. Радио тихо бормотало, время от времени потрескивая какими-то кодовыми полицейскими фразами, которые он предпочел проигнорировать — кто-нибудь другой мог бы разобраться с этим сегодня вечером. Перед ними простирались пустые проселочные дороги, ничего, кроме дороги и лунного света. Она пошевелилась во сне, нахмурив брови, и он провел большим пальцем по ее костяшкам, пока она снова не успокоилась. Не сказал ни слова. Продолжал вести машину. Время от времени он оглядывался. Это платье — слишком короткое, слишком откровенное, чтобы он мог о нем думать, — теперь было почти скрыто под его курткой. Образ ее в нем, стоящей под светом фонаря, дрожащей, все еще заставлял что-то горячо и беспомощно сжимать у нее в груди. Она была напугана. И она написала ему. Это что-то делало с мужчиной. Меняло форму его внутреннего мира. На красный сигнал светофора перед поворотом на ранчо Тиллмана она снова пошевелилась и медленно заморгала. — Где мы? — Почти дома. Она что-то промурлыкала, а глаза уже снова закрывались: — Прости. Заснула. — Тебе это было нужно. Она плотнее закуталась в куртку. — Ты все еще держишь меня за руку. Он не смотрел на нее, когда крепче сжал ее ладонь. — Да. Держу. Она на мгновение замолчала. А затем: — Не отпускай меня пока. — Не отпущу. И не отпустил. Загорелся зеленый свет. Под ними тихо заурчал двигатель. А Гатор продолжал вести машину — одна рука на руле, другая на ее руке. Он бы держал ее вечно, если бы она ему позволила.***
Reaching
Она чувствовала, как что-то шевелится у нее под кожей. Беспокойство разгонялось все быстрее. Не такое уж неприятное ощущение. Но… болезненное. Словно первые знойные касания солнца на коже или нотка песни, которой еще нет. Все началось с малого. Поначалу это были мелочи: то, как она задержалась на сцене на секунду дольше, чем нужно, после того, как затих последний аккорд; то, как ее руки подергивались, когда она возвращалась домой вечером, словно не зная, куда их деть; то, как она поймала себя на том, что смотрит поверх перил крыльца, не отрывая взгляда от амбара. Она всегда любила это место. Медленный скрип пола на сеновале. Запах скошенной травы, лошадей и нагретой земли. Колыбельная тишина цикад и шипение закрывающейся двери за ее спиной. Это был дом — он проникал в ее мозг, врезался в легкие. Но в последнее время даже тишина стала казаться слишком громкой. Она выросла в Северной Дакоте, и в ее жилах текли корни — крепкие, гордые, с грязью под ногтями. Они научили ее, как оставаться собой. Как переживать бури, не падать духом и быть благодарной за то, что у нее есть. Но никто никогда не говорил ей, как уходить. Никто никогда не говорил, что хотеть — это нормально. Гатор нашел свое место рядом с Роем. Люк вырвался вперед раньше. А Винн… Винн все еще оставалась здесь. Все еще пела под одними и тем же фонарями. Все еще таскала сено и записывала слова в блокноты, которые никогда никому не показывала. Это была не ревность. Не совсем. Просто тихая боль в груди. Тихая потребность. Она не хотела уезжать навсегда. Она не стремилась сбежать с ранчо или от людей, которые там живот. Но ей хотелось проветриться. Хотела петь в зале, где никто не знал бы ее имени. Хотела писать такие текста, чтобы никто потом не дразнил ее за это. Хотела проверить, как звучит ее голос в другом месте. То, что произошло у Клайда — жуткий мужчину, скользкая улыбка, тот ужасный ступор, когда она не представляла, чем это все закончится, — зажгло что-то внутри нее. Может быть, страх? Потому что он смотрел на нее так, словно она принадлежала ему. Как будто пение в том баре сделало ее частью декора. Как будто известность означала, что на нее можно претендовать. Или, возможно, это был голод — он напомнил ей, что ничто не вечно. Что все и всё может исчезнуть. Эта мысль не давала ей спать по ночам. Может быть, дело было в этом. В шансе. Возможно, ей нужно было сделать рывок, прежде чем жизнь снова не свернулась калачиком. Ей был почти двадцать один год. Она была достаточно взрослой, чтобы хотеть большего, и достаточно молодой, чтобы попытаться. Она не хотела принадлежать только Клайду. Не хотела становиться кем-то, кому передавали чаевые и говорили: «Спой эту песню еще разок, милая». Местной реликвией. Она не убегала. Она тянулась к большему.***
Back of His Truck
Казалось, сюда съехала вся округа. Винн стояла в свете костра, держа в руке красный стаканчик. К ее волосам прилип дынь, а в дыхании смешался аромат персикового шнапса. На ней был светлый сарафан, в котором отражался каждый отблеск пламени, — из тонкого хлопка, с открытыми плечами и вырезом, прикрывающим ложбинку между грудями. Юбка была многослойной и воздушной, приподнималась при каждом движении. Ей двадцать один, она выросла и сияет. А утром она уезжает. Не навсегда. Но достаточно надолго, чтобы Рой настоял на том, чтобы устроить проводы — по его словам для наименее идиотской из Уайлдеров. В яме трещал костер, языки пламени взметнулись высоко, разбрасывая искры, похожие на светлячков, в бархатное небо. Кто-то передал ей бутылку чего-то крепкого. Она отхлебнула. Улыбнулась. Позволила себе покачиваться в ритме радио. Люк, выпивший уже три кружки пива и раскрасневшийся, не спросил разрешения, да и никогда не спрашивал, и крепко обнял ее за шею. — Итак, давай-ка проясним — ты годами изводила меня, требуя переехать, а теперь сама собрала вещи? — Разница в том, что я правда буду звонить, — Винн закатила глаза. — Удар ниже пояса, — выдохнул он. — Еще скажи, что я неправа. Люк только рассмеялся, наклонился и поцеловал ее в макушку. — Нет. Она повернулась к нему, ее улыбка была немного неуверенной и грустной: — Ты гордишься мной или как? — Всегда, — сказал он, теперь уже тише. — Даже когда ты доставляешь мне неприятности и я хочу свернуть твою тощую шейку. — Взаимно, — она смахнула слезы. Огонь вспыхнул. Кто-то еще выкрикнул ее имя, и она высоко подняла свой стакан. Ночь тянулась медленно, влажная и золотая. Она танцевала, пела с двумя другими девушками. Взяла горсть торта и слизала глазурь с пальцев, смеясь так сильно, что согнулась пополам. Но позже — после того, как музыка стихла, взошла луна и все остальные разошлись, — она нашла его. В одиночестве, в тишине, он сидел на откидном борту своего пикапа — колени широко расставлены, голова опущена. Она подошла босиком, сарафан развевался, щеки раскраснелись, а во рту было сладко от выпитого шнапса. — Вот и ты, — сказала она. Гатор не вздрогнул. Он поднял взгляд, его глаза были темнее неба над головой. Поднес вейп к губа и затянулся, отчего кончик засветился ярко-синим светом, а из легких вырвалось облако ароматов киви и арбуза. По крайней мере, у него хватило порядочности убрать вейп от губ обратно в карман джинсов, когда он заговорил. — Думал, ты там все еще принимаешь свои овации. Весь город сегодня от тебя без ума. Она забралась рядом с ним, задевая его коленями. — Уже закончила. Затем, слегка оживившись, добавила: — Но решила, что стоит пожелать спокойной ночи единственному мужчине здесь, который со мной не флиртовал. — Я с тобой все время флиртую, — хмыкнул он. — Да неужели, — промурлыкала она. — А я-то думала, ты просто сбежал. — Не особо было настроение праздновать. — Значит, дуешься, — усмехнулась она. — Ничего я не дуюсь, — он наконец повернул голову. — Еще как дуешься. Он моргнул. Снова опустил взгляд. На этот раз голос у него был хриплым: — Я просто злюсь. Потому что все, чего мне хочется, — это попросить тебя остаться. Тишина. Затем он потянулся за спину. Винн подумала, что он собирается еще раз затянуться этим дурацким вейпом. Она собиралась застонать, но вместо этого он вытащил что-то из машины. Протянул это. Винн взяла. Записная книжка. В кожаном переплете. Уже потертая на уголках, как будто она долго лежала у него в бардачке в ожидании. — Для твоих песен, — объяснил он. Она сжала блокнот пальцами, словно опасаясь, что на обложке может остаться синяк. — Я подумал… — продолжил он. — Что единственное, что может быть печальнее твоего ухода, — это подрезать тебе крылья. На слове «ухода» его голос дрогнул. — Оу… — выдохнула она. И взгляд ее медленно скользнул по нему. Волосы растрепаны — будто он весь вечер запускал в них пальцы. Рубашка мятая, ворот перекошен. Губы покрасневшие — он их искусал до боли. Глаза стеклянные, чуть пьяные. И очень усталые. У нее обожгло горло. — Это нечестно, — прошептала она. — Что нечестно? — Он приподнял бровь. — Ты… говоришь мне и даришь такое — и при этом выглядишь вот так. Кривая улыбка наконец тронула его губы. — Малышка, это ты ты в этом чертовом сарафане и с глазурью от торта на груди. — Я все вытерла. — Не все, — он протянул руку и провел большим пальцем чуть выше ее выреза — медленно, смело, но не осторожно. Она шлепнула его по руке. Он перехватил ее запястье. Их смех затрещал в тишине, как сухие щепки в огне — резкий, сбивчивый, пьяный. — Ты опасна, — пробормотал он. — А ты трус, — парировала она. — Вот как? — Ухмыльнулся он. — Сидишь тут со своими большими печальными глазами и своим прощальным пивком… — Пивком? -… И подарил мне красивый блокнот, Гатор, что я должна с ним делать? — Очевидно, написать песню о любви. Она рассмеялась. А затем двинулась. В мгновение ока она сократила расстояние между ними. Сжала в кулаке воротник его рубашки. Прижалась губами к его губам. На его губах был привкус химозного киви и арбуза. Но ей было наплевать. Все началось как нечто мягкое, деликатное соприкосновение. Вскоре в ход пошли зубы. Язык. Руки зарылись у него в волосах, его ладони оказались на ее бедрах, притягивая ее ближе, еще сильнее. Как прощай. Как я люблю тебя. Как я никогда не перестану хотеть тебя. Беспорядочно. Их губы соприкасались, разъединялись, смеялись, а затем снова находили друг друга, с каждым разом еще более страстно. И когда они, наконец, оторвались друг от друга, задыхающиеся, он прижался своим лбом к ее лбу. — Ты выбрала чертовски неудачный момент, — пробормотал он. — Знаю, — сказала она, прикусывая его губу. — Ты собираешься что-то с этим делать? — К черту все это, — застонал он. А потом снова поцеловал ее. Жестче. На вкус она была как глазурь, шнапс — и та особая горечь разбитого сердца, когда все понимаешь, но всё равно целуешься. Его ладонь скользнула вверх по ее бедру, прикосновение было обжигающим, но все еще неуверенным. Она забралась к нему на колени, не спрашивая, не раздумывая — это был инстинкт. — Уиннифред, — попытался он предостеречь ее, но она оборвала его. — Не надо, — прошептала она. — Не сегодня. Она провела руками по его волосам, поцеловала его в подбородок, в уголок рта, в ямочку на шее. Медленно и жадно. Оставляя после себя сладкий след. Он позволил ей. Затем он схватил ее за бедра и крепко прижал к себе. Она ахнула. — Я держался хорошо, — всхлипнул он. — Чертовски хорошо. — Знаю, — прошептала она, снова прижимаясь к нему. — Больше не нужно. Она запустила руки ему под рубашку и провела ногтями по груди. Все его тело затряслось. — Блять, — застонал он, отчаянно двигаясь бедрами ей на встречу. — Ты заставишь меня кончить в джинсы, как какого-нибудь подростка. Она хихикнула и снова поцеловала его в губы. Его ладони скользнули под ее сарафан — одна осталась на талии, другая подобралась к горячему месту. Он нашел нужную точку без колебаний, касаясь большим пальцем самой нежной части ее тела, пока она не ахнула и не прижалась к нему. — Ты позволишь мне прикоснуться к тебе, милая? — Прохрипел он. — Всего разок? Только здесь? Только сейчас? — Пожалуйста, — прошептала она. — Уверена? — Он прикусил мочку ее уха. — Гатор, — взмолилась она. — Если ты не трахнешь меня прямо здесь, в этом грузовике, клянусь Богом… Это подействовало. Он, задыхаясь, рассмеялся, уткнувшись в ее кожу. Затем его пальцы скользнули под кружево ее трусиков, и он застонал, уткнувшись лбом в ее плечо, словно это ощущение физически потрясло его. Она была мокрой. Теплой. Нуждающийся. Она двигала бедрами под его рукой, словно стремясь к чему-то, о чем она мечтала долгие годы. — Господи Иисусе, — пробормотал он, наполовину благоговейно, наполовину в панике. — Это не разумно. — Нет, — сказала она. — Я хочу этого. — Винн, — выдохнул он. Мольба. Просьба. Молитва. — Трогай меня, — сказала она мягко, но уверенно. — Я хочу, чтобы ты был внутри меня, Гатор. Он прикусил нижнюю губу, словно пытаясь удержаться в сознании. Затем — медленно- он двинул пальцем. — Я мечтал об этом, — сказал он прерывающимся голосом. — Представлял, как бы ты звучала, если бы я запустил руку тебе под юбку. — И как ты себе это представлял? — Прошептала она, двигая бедрами навстречу его прикосновениям. Он провел пальцами по ее гладкой коже, и все его тело содрогнулся. — Думал, что преувеличиваю, — хрипло сказал он. — Оказывается, я был слишком далек от реальности. Она захныкала. Сначала его пальцы двигались медленно, погружаясь и описывая круги ровно настолько, чтобы заставить ее дрожать, затем он отстранился. — Ты такая чувствительная, — сказал он, с восхищением в голосе. Она кивнула, прерывисто дыша: — Гатор… — Я держу тебя, — он прижался головой к ее груди, целуя выпуклость ее груди сквозь ткань. — Держу тебя, милая. Два пальца легко скользнули внутрь, и она вскрикнула — тихо, пронзительно, потрясенно. — О мой бог. — Вот так, — промурлыкал он. — Да, вот так. Позволь мне сделать тебе хорошо. Она подалась навстречу его руке, бесстыдно двигая бедрами и крепко обвивая руками его плечи. Он целовал ее шею, подбородок, бормоча комплименты между каждым вдохом. — Мне так хорошо, — выдохнул он. — Ты такая чертовски красивая. Он глотал все ее стоны, все до единого. Одна рука обхватила ее сзади за шею, другая оставалась между ног, где пальцы проникали внутрь, а его большой палец — боже, такой большой — кружил по ее клитору, пока она всем телом не выгнулась навстречу ему. Она выкрикнула его имя прямо в губы. — Гатор. Он застонал, как будто ему стало больно. — Скажи это еще раз. — Гаторрр. Он поцеловал ее подбородок, шею, втянул губами сосок, когда платье соскользнуло ниже, не прекращая двигать рукой. — Такое ощущение, будто ты создана для меня, — хрипло прошептал он. — Будто ты, блять, знала. — Я сейчас, — выдохнула она, начиная дрожать и сжимать пальцы. — Сейчас, клянусь… — Кончи для меня, Винн, — умолял он, теперь уже в отчаянии. — Пожалуйста, малыш, мне нужно это… нужно почувствовать это… нужно узнать, каково это, когда ты кончаешь на мои гребаные пальцы. Она содрогнулась. Вцепилась в его плечи, обхватив коленками его бедра, когда кончала, запрокинув голову и раскрыв рот в беззвучном крике. Он наблюдал за всем этим чертовым зрелищем, пораженный, его рука все еще двигалась, пока она не схватила его за запястье и не остановила, слишком измученная, чтобы продолжать. Он дышал так, словно только что пробежал десять миль. Она сияла. Была словно в облаке. Разрушенная. Лучезарная А он все еще был чертовски твердым под ней, давление джинс было почти невыносимым. — Ты в порядке? — Спросил он. Она рассмеялась, задыхаясь, чувствуя головокружение: — Ты правда спрашиваешь меня об этом? Он ухмыльнулся. Мальчишески. Разбитый. Словно не мог поверить, что она только что позволила ему это. — Ты нереальная, — пробормотал он. И она наклонилась, снова прижавшись губами к его губам, прикрыв глаза, довольная и порочная. — Больше, — прошептала она. — Мне нужно больше. Она отпустила его ровно настолько, чтобы откинуться назад, достаточно, чтобы перевести дыхание — и чтобы смотреть на него. Грудь Гейтора вздымалась, глаза потемнели, рот был приоткрыт, жилы на шее выступали. — Сними это с меня, — прошептала она, теребя пальцами бретельки своего платья. — Я хочу чувствовать тебя. Его руки дрожали. Не от нервов — он держал оружие ровнее, чем ее сейчас — а от чего-то более первобытного. Он медленно, с болью, сдвинул сарафан с ее тела, наблюдая, как ткань спадает, как она обнажается под лунным светом, серебряным сиянием покрывая кожу. — Без лифчика? — Прохрипел он, не сводя глаз с ее прелестной груди. — Не хотела, чтобы на платье проступали складки, — ухмыльнулась она. Он выругался. Затем его руки оказались повсюду, обхватывая ее груди, проводя большими пальцами по соскам, пока она не выгнулась навстречу ему с тихим, сдержанным стоном. — Блять, Винн, — простонал он, скользя губами по ее груди, пока ее пальцы снова не запутались в его волосах. — Ты не представляешь, что ты со мной делаешь. На этот раз ее ладони нащупали его ремень, более уверенно. Она быстро справилась с пряжкой, молнией, пуговицей. В тишине раздался треск молнии, громкий, как раскат грома. Он не остановил ее. Не стал. Его бедра инстинктивно приподнялись, когда она потянула джинсы, и теперь их разделял только тонкий хлопок. Ничего кроме последнего, жалкого барьера. Ее рука скользнула под пояс его боксеров. Он подавился резким вздохом и сжал кулак, запрокинув голову. — Ох, блять. Она обхватила его член рукой, и он дернулся, словно не мог этого вынести. Она погладила его один раз — медленно, обдуманно, и он вздрогнул. Бедра напряглись. Одной рукой он вцепился в бортик багажника так, что побелели костяшки пальцев, а другой вцепился в ее волосы, словно ему нужно было за что-то держаться, иначе он разобьется вдребезги. — У меня нет презерватива, — заскулил он, как будто ему было больно. — Я чиста, — ответила она. — И принимаю таблетки. Из него вырвался какой-то звук. Он уткнулся лицом в ее шею, вдыхая ее запах и бормоча что-то, похожее на «слава богу», в ее кожу. Она снова провела ладонью по его члену. Он зашипел. — Винн, детка, остановись. Она замерла. Затем он отстранился, ровно настолько, чтобы взглянуть на нее. Его глаза расширились от желания и чего-то, опасно близкого к обожанию. — Ты позволила мне, — грубо сказал он. — И я не буду торопиться. Ты понимаешь? Она кивнула. Грудь поднялась, опустилась. — Нет, малышка. Скажи это. — Я понимаю. — Это моя девочка, — он поцеловал ее, глубоко и головокружительно. — А теперь сядь. Вот сюда. Он направлял ее, пока она не устроилась на краю откидного борта, колени согнуты, все еще тяжело дыша от того, как низко и густо звучал его голос, отдавая команду. — Раздвинь ножки, — пробормотал он. — Дай посмотреть, что принадлежит мне. Она сделала это. Медленно. Застенчиво. Но без колебаний. И у него перехватило дыхание. — Черт возьми, — прошептал он. — Взгляни на себя. Истекла просто из-за моих пальцев. Он опустился на колени. Провел руками по ее бедрам. Раздвинул их шире. Устроился так, как будто не собирался быть больше нигде. — Тебе когда-нибудь отлизывали в кузове грузовика, милая? — Спросил он хриплым голосом. Она покачала головой, широко раскрыв глаза. — Отлично, — сказал он. — Хочу испортить впечатление обо всех остальных. Затем он наклонился вперед и провел по ней языком — медленно, грязно. Она застонала и вцепилась в его волосы. Он подкатил глаза, как будто этот звук его покорил. — Гатор! Черт возьми… Он лизнул снова, медленнее. Жадно. Тщательно. Его язык двигался слишком целеустремленно. — Ты такая, блять, вкусная, — пробормотал он, прижимаясь к ней. — Я мечтал об этом. Черт возьми, я практически молился об этом. Теперь она дрожала, обхватив его голову бедрами, одна рука все еще была у него в волосах, а другой она вцепилась в раму грузовика. — Не останавливайся, — выдохнула она. — Пожалуйста, не останавливайся. Он этого не сделал. Он лизал, посасывал, входил в нее языком, как будто это было все, что он умел. Не торопился. Делал все медленно. Выражал свою преданность языком. Когда его губы сомкнулись на ее клиторе, и он начал посасывать его, сильно уверенно и натренированно, она кончила. Ноги сомкнулись вокруг его ушей, тело затряслось так сильно, что она чуть не соскользнула с грузовика. Он крепко держал ее двумя руками и одобрительно рычал так громко, что у нее по спине пробежали мурашки. Когда оргазм отпустил, и она, наконец, перестала дрожать, он откинулся на пятки и посмотрел на нее снизу вверх. Его губы были влажными, а глаза дикими. — Винн. Она моргнула, глядя на него сверху вниз, совершенно беспомощная. — Ты все еще хочешь, чтобы я был внутри? — Спросил он. Она кивнула. Затем, с кривой улыбкой и горящими глазами, он выпрямился, возвышаясь над ней. — Тогда ложись на спинку, малышка, — сказал он. — И держись. Она прислонилась спиной к кузову грузовика, ноги все еще были раздвинуты, а сердце бешено колотилось. Лунный свет целовал ее кожу, заставляя светиться, как у ангела. Гатор встал у нее между колен, обнаженный догола. Его член покрасневший, твердый и блестящий, был прижат к животу. Жесткий. Толстый. Такая красота, которая должна сопровождаться предупреждением. У нее перехватило дыхание. — Господи. — Слишком большой? — Он приподнял бровь. — Просто… — Она покачала головой. — Черт возьми. — Ты мне льстишь, — усмехнулся он. — Я серьезно, — она протянула руку и снова обхватила его пальцами. — Ты меня порвешь. Он выругался, прикусив губу, как будто от прикосновения ее пальцев оставались ожоги. — Не порву, милая, — сказал он, тяжело дыша. — Я буду растягивать тебя очень медленно. Чтобы тебе было хорошо. Чтобы было так чертовски хорошо, чтобы ты умоляла меня не останавливаться. Она захныкала. Ее бедра инстинктивно приподнялись. — Хочешь, чтобы это было так? — Спросил он, понизив голос. Грубо. — Здесь, в кузове грузовика, с широко раздвинутыми ногами, и все еще подрагивающая от моего языка? — Боже, да. — Так и думал, — он опустил руку вниз, обхватил член у основания, и провел головкой по ее гладкой коже. Надавил на клитор. Наблюдая за каждым содроганием ее тела. — Блять. Гатор. — Да, — процедил он сквозь зубы, входя всего на дюйм. Ровно настолько, чтобы они оба ахнули. — Чувствуешь это? Она кивнула, у нее перехватило дыхание, бедра задрожали. — Я держу тебя, — сказал он, целуя ее колено. — Мы будем двигаться медленно. Он продвигался глубже, дюйм за дюймом, и она застонала, приоткрыв рот и закрыв глаза. — Смотри на меня, — мягко приказал он. — Хочу видеть тебя в этот момент. Она повиновалась. И он продолжил двигаться, погружаясь все глубже, медленно и контролируемо, пока она не оказалась крепко сжатой вокруг него. — Блять, — прорычал он. — Ты такая узкая. — Думаю, смогу осилить тебя полностью, — выдохнула она. — Ты просто великолепно принимаешь меня, дорогая, — прошептал он, прижавшись лбом к ее лбу. — Такая идеальна. Чертовски идеальная для меня. Она нетерпеливо покачивала бедрами навстречу ему. — Не торопи меня, — предупредил он, улыбаясь ей в губы. — Я и так еле держусь. — Бедненький малыш, — поддразнила она. — Не можешь со мной справиться? Он рассмеялся, а затем вошел до упора. Она вскрикнула обхватив его ногами за талию. — О мой БОГ! — Заставил тебя замолчать, — пробормотал он. — Сделай это еще раз, — она вцепилась ему в спину. И он сделал. Он быстро нашел ритм. Глубокий. Жесткий. Разрушительный. Каждый толчок отбрасывал ее назад, и металл дребезжал от его силы. — Блять, Гатор! — Вот так, — выдохнул он. — Произнеси мое имя. Произноси его, пока я буду трахать тебя так, что в конце ты забудешь свое. Она произнесла. Снова и снова. — Гатор, Гатор, Гатор. Он врезался в нее изо всех сил. Его руки были повсюду — сжимали ее бедра, разводили ноги в стороны, затем скользили вверх и обхватывали ее груди, которые подпрыгивали при каждом толчке. Она сияла. Пылала. Была такой дикой под ним. — Посмотри на себя, — простонал он. — Разваливаешься на части прямо подо мной. — Продолжай, — умоляла она. — Не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся. — Не остановлюсь, пока ты не кончишь, малышка, — пропыхтел он. — Хочу почувствовать это. Хочу ощутить, как ты сжимаешься и теряешь свой гребаный разум. Ее голова запрокинулась, глаза стали совсем дикими, тело начало сотрясаться. — Я близко, — выдохнула она. — Знаю, — он вошел глубже. Грубее. — Давай, Винн. Кончи. Кончи для меня. И она кончила. Кончила с криком, обхватив его тело, сжимая бедра, впиваясь ногтями в его спину. Весь мир разлетелся на звезды. Он задохнулся и кончил следом за ней с прерывистым стоном. Его бедра дрогнули, когда он излился в нее, лоб уткнулся в ее плечо, рот приоткрылся в стоне, в котором слышалось ее имя. Они так и стояли, тяжело дыша, прижавшись друг к друга, тела дрожали в лунном свете. Наконец, он поднял голову. Поцеловал ее в щеку. В ключицы. В губы, медленно и нежно. — Ты в порядке? — Пробормотал он. Она ошеломленно рассмеялась. — Спроси еще раз, когда я вспомню свое имя. Он улыбнулся с мальчишеской гордостью и удовлетворением. — Винн Уайлдер, — кивнул он. — Сердцеедка. Дикий огонь, что владеет моим сердцем.
