The Long Undoing
12 апреля 2026 г., 06:03
The Thief and the Sun
Первое, что он увидел, было облако пыли. Не грузовик. Не девушку в нем. Пыль, поднимающаяся длинным вьющимся шлейфом — раскаленая добела и освещенная солнцем, поднятая шинами, которые знали эту дорогу наизусть. Двигатель рычал. Окна были опущены. Радио работало на полную мощность. Грузовик, который он знал, стал старше, крылья покрылись ржавчиной. Он въехал на подъездную аллею ранчо с таким видом, будто и не было этих трех гребаных лет. Люк был уже на полпути по дорожке, хлопая себя по бедрам, как он делал, когда подзывал собак. Гатор не двинулся с места. Он стоял как вкопанный, в тени дома, засунув большие пальцы за пояс, пытаясь выглядеть непринужденно. Дверь грузовика распахнулась. Она вышла. И мир качнулся, словно сам воздух стал чуть мягче и теплее, чтобы приветствовать ее возвращение домой. Винн Уайлдер. Повзрослевшая. Осмелевшая. Чертовски красивая. Вернулась. Первыми в грязь ступили сапоги — черная кожа с серебряным носком. Затем показались икры. Загорелые, подтянутые и сверкающие на солнце. Короткое черное платье облегало ее во всех тех неправильных — и потому безупречных — местах, поднимаясь высоко по бедру, подчеркивая талию. А волосы — отстриженные еще короче — темные, растрепанные ветром, таки же дикие, как и прежде. Ее губы. Красные. Ухмыляющиеся. Словно она уже выигрывала то, что он и не собирался проигрывать. Люк радостно вскрикнул, притянул ее к себе и легко оторвал от земли — как старший гордый брат, каким он и был. Она рассмеялась, обвила его руками и уткнулась лицом в его широкое плечо. Гатор видел тонкую кожу на ее шее — мягкую, уязвимую; место, которое он когда-то поцеловал лишь затем, чтобы проверить, вздрогнет ли она. Вздрогнула. Его сердце громко стучало. Он велел ему заткнуться. — Черт, детка, — Люк, наконец, поставил ее на твердую почву под ногами. — Ты выглядишь, как гребаная рок-звезда. — А от тебя пахнет так, будто ты живешь в сарае, — огрызнулась она в ответ. — У тебя аллергия на мыло или это такой стиль? Люк громко расхохотался: — Слышал, Тиллман? Пяти секунд не прошло, как она тут, а эта мелкая уже огрызается. Винн только широко и порочно улыбнулась: — Да, да. Повтори это еще раз, когда я расскажу тебе обо всех своих новых подружках, которые считают моего старшего брата горячим и хотят получить его номер. — Благослови тебя Бог, — ноздри Люка раздулись. Они рассмеялись. И этот звук, исходящий от нее, заставил сердце Гатора сильнее заколотиться в груди. Должно быть, он издал какой-то звук, возможно, что-то сдавленное застряло в горле, потому что ее взгляд медленно скользнул за плечо Люка, устремив на него взгляд голубых глаз, которые проникли ему в душу. — Привет, шериф. Черт, это его подкосило. Он ответил не сразу. Не доверял своему голосу. А затем прочистил горло: — Ты вернулась насовсем или так просто проездом? Она шагнула ближе. С ее ботинок посыпалась пыль, вокруг икр вился белый дымок. — Зависит от обстоятельств, — сказала она. Ты планируешь оставить меня у себя? Я бы женился на тебе — босиком, на холме, под солнцем над нами, — если бы ты позволила. Это говорил его разум — глупые, одурманенные любовью мысли. Он сильно прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не дать этим словам сорваться. Она хихикнула — легко, непринужденно, понимающе — и направилась прямо к нему. — Иди сюда, — сказала она. У него сжалось сердце в груди, когда она раскрыла объятия. Он замер. Она подошла поближе, и дневной свет упал на кольца в ее ушах. И она прошептала — почти промурчала: — Гатор. Должно быть, это его и подкосило, потому что она обняла его раньше, чем он успел понять, что происходит: руки скользнули за его шею, притянули вниз, пока они не прижались вплотную — грудь к груди, сердце к сердцу. От нее пахло сахаром, дымом и потом долгой дороги. Теперь она была ему впору. Он уткнулся в изгиб ее шеи. Всего на мгновение, ровно настолько, чтобы вдохнуть ее аромат, взять именно то, что ему было позволено. Большего и не надо. Сделал это быстро и тихо, потому что ее старший брат все еще наблюдал за ними, а Гатор не собирался быть похороненным в неглубокой могиле. — О, черт, — протянул Люк позади них, как всегда ничего не замечая. — Только посмотрите на это. Тебя не было три года, Винн, и тебе потребовалось всего тридцать секунд, чтобы заставить этого жалкого ублюдка улыбнуться. Гатор неохотно отстранился, пульс все еще бешено колотился у него в горле: — Я постоянно улыбаюсь. Люк усмехнулся в сторону своей сестры: — Ты не поверишь, на что похож наш парнишка в последние дни. Этот мужик носит этот значок так, словно женат на нем. — Значит, я вернулась как раз вовремя, — Винн приподняла бровь. — Не балуй его, — застонал Люк. — Он снова начнет думать, что ему позволено веселиться. Гатор только хмыкнул, изобразив улыбку, которая ему не совсем подходила. Люк все еще наблюдал, все еще поддразнивал, как будто это было просто семейное воссоединение, а не самый опасный момент в жизни Гатора. Поэтому он больше не прикасался к ней. Смотрел не слишком долго. Не позволял своим пальцам скользнуть к ее талии, где они хотели задержаться. Но позже, когда Люк повернулся и неторопливо направился в дом, бросив что-то через плечо о том, что поможет их маме накрывать на стол в весть возвращения блудной дочери, Винн на цыпочках подкралась к Гатору сзади. — Эй, — она коснулась его руки. Он набросился на нее, как изголодавшийся, совсем забыв об осторожности. Пальцы крепко сжали ее волосы. Губы впились в ее губы так сильно, что могли бы остаться синяки. Глаза были плотно закрыты, потому что, если бы он взглянул на нее, то мог бы распасться на части. Винн ахнула, подняв руки — не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. Она вцепилась в его запястья, словно годы ни черта не изменили. Затем он оторвался от нее, как будто его обожгли огнем. Споткнулся на месте, грудь его тяжело вздымалась, взгляд скользнул по припухшим от поцелуев губам, по тому, как ее глаза остекленели от шока и жара. Он не сказал ни слова. Просто повернулся и зашагал прочь по нагретой солнцем дорожке, как будто если он сейчас же не увеличит дистанцию между ними, то сойдет с ума. Слишком поздно. Рассудок уже покинул его. Три года он с тоской вспоминал их последнюю совместную ночь, медленно прокуривая ее перед закрытыми глазами каждый раз, когда прикасался к себе в темноте. Три года притворялся, что не загонялся каждый раз, когда на линии раздавался ее хриплый голос. Теперь Винн была дома. Смелая, захватывающая дух и запретная — и он не мог прикоснуться к ней, не чувствуя себя вором.***
Changed and Not
Он должен был заполнять отчёты. Или делать обход. Или чинить тот разбитый дорожный знак за Литтл-Найф-Крик. Вместо этого его патрульная машина была припаркована на окраине города, двигатель работал на холостом ходу под тополем, чьи сухие ветки потрескивали на ветру — одна рука на руле, другая прижата к виску в надежде, что он сможет выдавить эти мысли из своей головы. Тот поцелуй все еще был у него на губах. И Гатор Тиллман не знал, что, черт возьми, с собой поделать. Он смотрел прямо перед собой, сквозь пыль на лобовом стекле, на открытое поле, где колосилась пшеница под небом, таким широким, что поглощало целиком. Было еще рано. Народу на улице было немного. Только грузовик для перевозки скота вдалеке с грохотом катился по шоссе. Над головой кружился ястреб. Ветер пел в траве. Тот вид тишины, в котором можно услышать собственные мысли. Он поцеловал ее. Не в первый раз. Может быть, даже не в последний? Боже. От этой мысли кадык дернулся у него в горле. Он должен был остановиться, должен был отступить до того, пока все те воспоминания, которые он закопал, не начали снова вырываться из земли, скребясь и цепляясь за него. Когда ее не было, было легче притворяться, что все в порядке. Даже хорошо. Они поддерживали связь, но не слишком часто. Переписывались. Редко. Безопасно. Звонила раз в несколько месяцев — ее голос прерывался помехами — хрипловатый и улыбчивый, всегда спрашивала, как дела у Роя, как дела в городе, как будто она не была частью, которой здесь не хватало. Иногда они общались по Фейстайму. Однажды, в канун Рождества, она спела ему куплет из «Blue Christmas» в красном свитере и с бутылкой пива на коленях. Он рассмеялся. Она подмигнула. Свитер соскользнул с ее обнаженного плеча, открывая вид на татуировку, которой не было, когда она уезжала. Черные чернила. Нежные цветы. Он, как дурак, наклонился ближе к эркану и провел языком по губам, словно хотел попробовать их на вкус. Потом вошел Люк, и Гатор быстро повесил трубку. Сердце его колотилось, как у ребенка, которого застукали за запуском руки в банку с печеньем. Они флиртовали, конечно. Легко. Осторожно. Никогда не заходя за грань. Потому что было легко, когда их разделяли тысячи миль, делать вид, что они не помнят, каково это, когда он был внутри нее. И да. Возможно, он хранил все открытки, которые она отправляла. Возможно, их праздничные подарки всегда были чересчур заботливыми. Но вчера, когда она вышла из своего грузовика и ступила на землю Тиллманов, он заметил серьги. Большие серебряные кольца. Яркие украшения, на которые падал свет, когда она поворачивала голову. Он прислал их ей на то же Рождество, когда произошел инцидент с красным свитером. Купил их в городе, завернув в слишком большую упаковочную бумаги, с запиской, которую он переписывал четыре раза, прежде чем сдался и просто подписал своим именем. Она прислала фото, как только они приехали — та самая татуировка, выглядывающая из-под ткани, растрепанные волосы, серьги, губы, сложенные в поцелуй, который, как она, вероятно, знала, сведет его с ума. Теперь они были здесь, на ней. Болтающиеся и вызывающие. Напоминание. Не помогло и то, что она стала более привлекательной, чем была раньше. Не фальшивой — Уинн никогда в жизни не была фальшивой, — но теперь в ней появился лоск, некий блеск, новое сияние. Волосы потемнели, стали более блестящими. Губы того же оттенка, который он всегда помнил. Кожа с блеском, теплая от солнца. Сапоги, не знавшие ни одного дня настоящей работы, но такие, от которых любой ковбой наверняка присвистнул бы, когда она выходила на сцену, брала микрофон и шла вперед. Она так и не стала знаменитой. Не «знаменитая-знаменитая» — не в том смысле, что ей доставались контракты с лейблами или ее имя сияло на афишах. Уинн никогда не стремилась к звездам. Она хотела залов. Таких, где ее никто не знал по имени. Забегаловки с разбитыми столами и покореженными полами. Окружные ярмарки и шоу трактористов, а также одна сцена на задворках Биллингса, где колонки выключались в середине песни, и она просто пела громче. А они слушали. Потому что в ее песнях было что-то такое — виски, освещенное молнией. Она пронеслась по стране, как пламя: Монтана, Дакота, рад городков вдоль Платта в Небраске, где никогда не утихал ветер. Она немного задержалась в Чикаго, затем перебралась в Нью-Йорк, но ей не понравился большой город, и она вернулась. Она собирала поклонников одного за другим. Парикмахеров. Барменов. Королей родео. Татуированных девушек в слишком коротких платьях, которые она брала взаймы и никогда не возращала. Старых дальнобойщиков, плакавших в свои грязные ладони. Она не поднималась вверх. Она бушевала. Никогда не попадала в чарты. Никогда за ними не гналась. Но были места, где ее имя до сих пор было накарябано маркером на стене туалета. Где ее сет-лист все еще лежал заламинированным за стойкой бара. Где люди все еще спрашивали про ту девушку с алыми губами и печалью в голосе. Она утоляла тот зуд — тот, что жил у нее под кожей с детства, заставлял огрызаться, спорить, петь еще громче, когда Рой говорил «тише». Она сделал это. Его девчонка — лесной пожар. И что, черт возьми, мог ей дать Гатор? Он не гнался за музыкой. На самом деле, ни за чем не гнался. Он оставался. Надел значок, принял на себя это бремя, позволил годам осесть в нем, как ил в русле реки — медленно, устойчиво, его невозможно стряхнуть, если он уже засел. Шериф Гатор Тиллман. В этом был определенный смысл. Люди говорил так, будто это означало что-то серьезное. Надежное. Но старый значок его отца был тяжелее, чем казался на первый взгляд. И в большинстве случаев не из-за металла, который он носил на форме, а из-за призраков, которые ехали рядом с ним в патрульной машине. Он обмакивал костяшки пальцев в лед больше раз, чем мог сосчитать, — после драк в барах и на улицах. Однажды он сломал зуб. Разбил губу. И молча уносил с собой домой все синяки. Он сидел рядом с женщинами после того, как ссора с их парнями шла наперекосяк — с разбитыми губами и дрожащими руками, слишком напуганными, чтобы встретиться с ним взглядом. Девушки, которые слишком сильно напоминали ему Винн — в самом худшем смысле этого слова. Он вытаскивал наркоманов из канав, накрывал их простынями, сообщал новости, о которых никому не следовало говорить, держал за руки матерей, которые стонали так, что земля уходила из-под ног. И сквозь все это он слышал голос своего отца. Низкий. Грубый. Голос человека, который был слишком стар, чтобы беспокоиться о трудностях Тиллманов. Повзрослей, парень. Проглоти это. Это именно то, что должен делать шериф. И Гатор — глупый, нетерпеливый, — кивнул, как будто это имело смысл. Единственным, кто мог утихомирить шум, был Люк. Всегда. Когда Рой становился резким, когда у него разбивались костяшки пальцев, болела голова и мир слишком сильно коренился, Люк был неизменным якорем. Тем идиотом с шутками, пивом и своим «ты в порядке, мужик?». Люк был единственным человеком, который никогда не смотрел на него как на Тиллмана. Просто Гатор. И Гатор был обязан ему всем. Потому что, когда им было по девять лет и Гатор заболел менингитом, именно Люк приехал на велосипеде перед рассветом и влез к нему в окно с Game Boy и завернутым в фольгу десертом, который он отказался есть накануне вечером. Когда они подросли и Рой начал готовить его к «закону и порядку» и «наследию», именно Люк научил его смеяться, несмотря ни на что. И, возможно, именно поэтому эта часть была самой болезненной. Потому что Люк доверял ему во всем. Включая Винн. Та маленькая девочка у него на коленях, там, на крыльце, когда мама сказала Люку: «Присмотри за ней». Мальчик моргнул и торжественно кивнул, и Гатор — босой, загорелый, с камнями в карманах — тож кивнул. Он не мог хотеть ее. Только не так. Только не потеряв единственного человека, который когда-либо заставлял его чувствовать, что он не тонет. Поэтому он поступит так, как поступал всегда. Проглотит это. Запихнет поглубже. И продолжит притворяться, что он не самый худший друг в мире.***
A Thousand Miles Between Us
Кофе остыл у нее в руках. Винн сидела за кухонным столом, поджав под себя одну ногу, а другую босую ступню прижав к прохладному кафелю. Утреннее солнце просачивалось сквозь занавески, в воздухе лениво кружились пылинки. В доме пахло тостами, моющим средством и маслом. Люк вышел проверить забор, бормоча что-то о том, что теленок снова проскользнул мимо. Она знала, что где-то там был Гатор. Неподалеку; она почти чувствовала его — как давление перед бурей в собственных костях. Наверное, он стоял где-то на окраине города, уставившись в горизонт, будто тот мог дать ему разрешение хотеть ее. Она поднесла кружку к губам и сделала глоток в тишине. В кронах тополей пели птицы, ветер раскачивал карнизы. Вдалеке монотонно гудел трактор. Дом был знакомым. Тишина была такой громкой. Этот поцелуй сломил ее. Быстрый. Голодный. Свирепый. Она все еще ощущала его пальцы в своих волосах, прикосновение его губ, то, как он оторвался от нее, словно обжегшись. Возможно, так оно и было. Может быть, он все еще терзался чувством вины за это. Она поднесла пальцы к губам, как будто прикосновение могло подтвердить, что это произошло. Не в первый раз. И, возможно, не в последний. Она думала об этом. Боже, она думала об этом тысячу раз с той ночи в кузове его грузовика. Но они никогда не говорили об этом. Потому что притворяться было проще. Они поддерживали связь. Едва. Ровно настолько, чтобы сказать, что мы — это все еще мы, даже не разбираясь, что имеется в виду под мы. Переписывались. Пару раз созванивались по ФейсТайму. Она посылала ему открытки со стоянок и закусочных, нацарапывая на обратной стороне маленькие записки типа «тебе бы это место не понравилось» или «этот пирог на вкус точно такой же, как те, что пекла твоя мама». Однажды, в канун Рождества, она спела ему куплет из «Blue Christmas.». Она специально надела красный свитер, и поставила бутылку пива у ног. Она вспомнила, как соскользнул с нее свитер и как потемнели его глаза, когда он увидел ее новую татуировку. Вспомнила, как ее сердце забилось так же сильно, как раньше, когда ей было пятнадцать, а он без рубашки собирал сено в тюки. Она позвонила снова через несколько месяцев, в другом городе, в другом баре — улицы были слишком темными, а ее ботинки слишком громко стучали по тротуару. Мужчина слишком долго наблюдал за ней в баре: прилизанные волосы, вкрадчивый голос. И она почувствовала ту же глубокую панику, что и у Клайда. Она даже не собиралась нажимать «позвонить», когда открыла его контакт, занеся палец. Он ответил полусонный, без рубашки, с растрепанными волосами, на диване, освещенном тем зернистым светом, который придавал всему более интимное ощущение. Парень даже не спросил, который час. Но спросил, все ли с ней в порядке. Она ответила, что все в порядке. Просто гуляла. Просто не хотела делать это в одиночку. Он сглотнул и откинулся на спинку дивана, заговорил успокаивающе, спрашивая, какой песней она открывала выступление, шумела ли толпа, по-прежнему ли она носит серьги, которые он ей прислал. Девушка вспомнила, как сказала что-то вроде: «Хочешь посмотреть?» — наполовину в шутку, наполовину с вызовом, — и наклонила свой телефон так, чтобы он увидел. Серебряные кольца, на которые падал свет уличных фонарей. Размазанный макияж. Этот раскрасневшийся вид, который всегда заставлял ее чувствовать себя смелее, чем она была на самом деле. Он посмотрел на нее так, словно хотел прозреть сквозь экран и встряхнуть за то, что она позвонила ему в таком виде. Он спросил, долго ли ей до дома; она ответила, что уже почти на месте. Он сказал, что будет на линии, пока она не вернется в мотель. Так и было. Ничего не сказал, пока она дважды поворачивала ключ, просто подождал, пока она не сказала, что заперла дверь. Затем тихо и хрипло произнес: «Хорошая девочка». Они никогда не говорили об этом. Ни разу. Она могла бы сказать ему, что только благодаря его голосу почувствовала себя в безопасности. Могла бы спросить о перчатках, которые она прислала. Могла и сказать: я люблю тебя, придурок. И всегда любила. Вместо этого она нарочно надела серебряные кольца, когда возвращалась домой. У нее все еще осталась записка — измятая до дыр, подписанная одним лишь его именем, как будто он был слишком напуган, чтобы написать, что на самом деле имел в виду. Она не знала и половины из того, что он хотел бы написать. Конечно, были и истории — то, что Люк вскользь упоминал, когда она звонила домой: драка в баре, которую Гейтор разнял; какой-то мальчишка, которого он вытащил из ручья — замерзшего и рыдающего навзрыд. Однажды Люк пошутил, что Гатор больше даже не вздрагивает, когда кто-то наносит удар. Сказал, что он просто вытирает губы и идет дальше. Она рассмеялась над этим. Рассмеялась, как будто это не заставило что-то сжаться у нее внутри. Потому что даже на расстоянии многих миль она ощутила изменения. Иногда он отвечал на ее звонки с разбитой губой или багровым синяком на подбородке. Однажды, когда экран на мгновение дернулся и она заметила повязки на его костяшках, она спросила: «задерживал наркоторговцев?» — а он лишь пожал плечами, не встретив ее взгляда. Он никогда не говорил с ней о плохом. Не прямо. Но она знала. Она была благодарна своему брату. Ее глупый, болтливый старший брат с сердцем из чистого золота. Винн знала, что Гатор не разваливается на части на глазах у людей, даже у своего собственного отражения. Но если и был человек, который мог бы увидеть, как он хоть немного размягчается, то это был Люк. Иногда она их представляла. После неудачного звонка, за которым последовало одно из тех затиший, когда Гатор не брал трубку два дня, а потом отвечал хриплым голосом. Она представляла, как Люк появляется без предупреждения, уже придумывая какую-нибудь дерьмовую шутку. Он говорит: «Ты дерьмово выглядишь, чувак», а Гатор притворяется, что это его бесит. Люк всегда был хорош в этом. Возвращал его на землю. Напоминал ему, что он все еще человек. Не только значок. Не только Тиллман. Иногда, когда Гатор отправлял сухое сообщение «Долгий день», она отвечала: «Люк уже притащил пиво?» И когда он в ответ присылал эмоджи большого пальца или фотографию, на которой они вдвоем стояли на крыльце, в облаках пыли и с поднятыми бокалами, она чувствовала, как что-то сжимается у нее в груди. Может быть, облегчение. Что он не одинок. И чем больше она любила Гатора, тем больше понимала, скольким обязана Люку. Потому что Люк был причиной того, что парень не тонул во всем этом. И, может быть, именно поэтому эта часть так больно резала. Потому что Люк доверял и ей тоже. И ей предстояло заставить Гатора сделать выбор.***
Swallowed It Down, Again
Он усвоил этот урок на горьком опыте, когда они были еще совсем глупыми детьми. Ей было пятнадцать, ему восемнадцать, они оба играли во взрослых, не имея ни малейшего представления, что делать, когда желание становилось слишком реальным. Парень поцеловал ее в момент, который показался ей более давним, чем было на самом деле, а затем исчез, как будто ничего не было. Заморозил ее так, что остались следы обморожения. Ничего не сказал. Не посмотрел. Прошел мимо, как будто ее там и не было. Как будто она была проклятием, которое он навлек и в которое не мог поверить. Это разрушило ее, превратило ее сердце в камень на многие годы. Он замечал, как она вздыхала, когда он проходил мимо, и перестала смеяться, и перестала смотреть на него так, словно он все еще был кем-то безопасным. Гатор всегда хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности, особенно рядом с ним. Так что нет. На это раз он не отстранился. Не исчезал из комнаты, когда она входила, не опускал голову, как трус, не стирал ее тексты с доски, словно это был грех, который он мог смыть. На этот раз он остался. Говорил мягко, когда это было необходимо. Смотрел ей в глаза, когда Люк был рядом и мог видеть. Иногда даже улыбался — натянуто и осторожно, но достаточно искренне, чтобы сойти за умиротворение. Однажды утром, во время завтрака в главном доме, за столом, их пальцы соприкоснулись — он передавал сироп, а она одновременно потянулась к нему. Мимолетный контакт. Кожа к коже. По всей его руке пробежал электрический ток. Он отстранился первым. И не позволил этому повториться. Потому что однажды он уже все испортил — позволил размыться границам, подошел слишком близко, слишком быстро, а потом запаниковал и заставил ее с этим. Он больше так не поступит. Поэтому он держался на расстоянии. Не холод и не тишина, а просто размеренная и спокойная дистанция, вежливое пространство, достаточное для того, чтобы его руки не дрожали, а голос звучал ровно… Его обещания, данные Люку, не были нарушены.***
Red Gingham Revenge
Все было не так, как раньше. Теперь он не смотрел на нее как на призрака, не смотрел сквозь, словно она была дымом, не вздрагивал, когда она входила в комнату. Но пространство по-прежнему оставалось. Широкое и осторожное. Взгляды, которые не задерживались, и тишина, которая растягивалась слишком долго, чтобы считаться просто дружеской. Он разговаривал с ней, когда это было необходимо. Однажды он назвал ее «милая», как будто у него не было неприятного привкуса во рту от этого. Он передал ей инструменты в сарай и кивнул в знак благодарности, когда она подала ему кофе. Но она чувствовала четко очерченную границу. Он никогда не позволял себе оставаться с ней наедине, ни на минуту, если только Люка не было поблизости. И это уязвляло. Потому что она помнила, каково это было, когда он исчез в первый раз, как она заходила в комнаты и чувствовала себя незаметной. Как его молчание тогда научило ее, что значит испытывать боль, когда тебя не трогают. Сейчас было спокойнее, чем тогда. Но, возможно, было еще больнее. Потому что теперь она знала больше. Теперь она знала, каковы на ощупь его руки, оставляющие жар на ее коже, знала, как звучит его голос, когда он хвалит ее и стонет ее имя. И все же — он сохранил пространство. И она начала сама разрушать эти границы. Не нарочно. Ладно, да, нарочно. Она поймала себя на том, что направляется туда, где, как она знала, он работает; оставляла свою кружку там, где он мог ее увидеть, с пятнами губной помады на ободке, которые говорили все то, чего она хотела, но не могла. Ничего безрассудного, просто… достаточно, чтобы напомнить ему, что она здесь; достаточно, чтобы заставить его оглянуться. И иногда — иногда — он оглядывался. Быстрые, острые взгляды. Подергивание челюсти, руки, которые слишком крепко сжимали руль. Он не говорил ни слова. Оставлял пространство. И это выводило ее из себя. Потому что это было похоже на наказание, когда именно он прижался губами к ее губам в ту же секунду, как она вернулась. Что ж, хорошо. Если ему нужна была дистанция — она оставит ему нечто, что он все равно будет ощущать сквозь нее. Она начала с духов — сначала едва уловимых. Медово-цветочный аромат, который она нанесла за каждое ухо. Она использовала их в тот день, когда одолжила у него грузовик, чтобы отвезти корм в город, и оставила свой аромат на обивке. Когда она возвращала ему ключи, то не сказал ни слова. Только улыбнулась. Одна их тех слабых загадочных улыбок, от которых у него учащенно бился пульс. На следующий день она увидела, что он едет с опущенными стеклами. Хорошо. Она надеялась, что он подавится этим запахом. Продолжение не заставило себя ждать — и в нем было слишком много жара. В середине недели, когда небо стало густым, как сироп, и на ранчо стало тихо под лучами солнца, она повесила свой купальник на веревку у заднего крыльца. Не просто купальник. В красную клетку. С высокой линией бедра, на тонких завязках сзади, все ещё влажный после ручья и настолько крошечный, что его можно было вдвое сложить в кулак. Он трепетал на ветру, будто подмигивал, ловил каждый солнечный блик — бесстыдный и неторопливо сохнущий. Что-то между клубничным десертом и грехом. И она заметила, как он это увидел. Гатор вышел из амбара, стиснув зубы, чеканя шаг. Бросил на него такой острый взгляд, что, возможно, пошла бы кровь, а затем продолжил идти, как будто ничего катастрофического у него в голове не происходило. Но она заметила, как напряглась его шея, заметила, как он опустил руки по швам, как будто хотел сорвать их с веревки и зарыться в них лицом. Затем появился работник ранчо. Новенький. Высокий. Вежливый в той мягкой, чрезмерно нетерпеливой манере, от которой у нее чесались зубы. Совсем не похожий на Гатора. И в этом, черт возьми, был весь смысл. Ей нужно было притворяться, что она смеется; смех и в самом деле вырывался у нее легко, весело и непринужденно. Но она наклонилась слишком близко, провела пальцами по его руке — неторопливо и непринужденно. Она заправила прядь волос за ухо, как будто стеснялась, хотя на самом деле чувствовала, что Гатор наблюдает за ней с другого конца двора, словно грозовая туча. Люк пробормотал себе под нос: — Господи, какой же он здоровяк. Возможно, даже крупнее меня. Гатор едва перевел дыхание: — Ага, — он сказал это так, словно в него стреляли, потому что чувствовал, что так оно и было. Он стоял неподвижно, стараясь не смотреть, но все равно смотрел. Не на ее лицо. На изгиб ее бедра, когда она слегка облокачивалась на одну ногу. На обнаженную кожу над ключицей. На улыбку, которой она одарила работника ранчо. Его глаза не были холодными, они горели. Расплавленный уголь. Тлеющая угроза. Его губы были плотно сжаты, словно он прикусывал язык, чтобы не сказать чего-то, о чем потом пожалеет. Она позволила ему наблюдать. Пусть это причиняет боль. Потому что она не ради этого ждала девять лет, чтобы с ней обращались, как со стеклянной посудой, чтобы ее убрали на полку и забыли. Если он не собирался сокращать расстояние между ними, то она собиралась сжечь его. И пусть чувствует, как каждый сантиметр этого расстояния горит дотла.***
Hurt
Он почти закончил третий стежок, когда дверь ванной со скрипом отворилась. — Господи, Гатор. Его пальцы замерли, игла наполовину вошла в кожу, и в дверном проеме появилась Винн — глаза широко раскрыты, губы сжаты в тонкую линию. — Было бы неплохо постучать, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, медленно вводя иглу до конца. Вспыхнула острая и жгучая боль, словно огонь лизнул прямо его кожу. — Дверь была заперта не просто так. — Дверь не была заперта, — резко сказала она, переводя взгляд с раны на его лицо, но ни то, ни другое ее не впечатлило. — Вы заляпали кровью все полотенце Роя, шериф. Она, не дожидаясь разрешения, просто подошла ближе. Парень ощутил ее близость, как жар, и все его тело напряглось, когда она потянулась за виски и плеснула изрядную порцию на чистую тряпку. — Не надо, — пробормотал он, почти умоляя. — Положи иглу, Гатор. Он упрямо сжал ее еще крепче: — Винн… — Положи. Властность в ее голосе заставила его заикнуться, но он отложил иглу в сторону. — Сядь, — тихо приказала она, двигаясь медленно, осторожно, чтобы не спугнуть его. Ее пальцы слегка дрожали, выдавая твердость, которую она носила как броню. Гатор опустился на закрытую крышку унитаза, резко выдохнув. Его гордость была задета сильнее, чем рана, которую он зашивал. Она опустилась перед ним на колени, не сводя глаз с его израненного бока. Кончики ее пальцев осторожно коснулись его кожи, ощущая теплоту от воспаления. Он запрокинул голову, уставившись на кафельную плитку, стараясь не вдыхать запах ее духом. Если бы она не была так сосредоточена на разорванной плоти прямо перед собой, то, возможно, задержала бы взгляд на обнаженной части его груди, впадинке у горло. Возможно, она заметила бы, как он с трудом сглатывал каждый раз, когда она прикасалась к нему. Вместо этого она вздохнула и покачала головой. — Как это случилось на этот раз? — Просто драка. Обыск пошел не по плану, придурок замахнулся на меня ножом. Она помолчала, держа руку к его ребер, затем подняла взгляд. Теперь ее взгляд не был мягким — он был ярким, жестким и сердитым. — И почему ты решил, что будет разумно справляться с этим в одиночку? — Потому что это моя чертова работа, — выпалил он в ответ, и его слова отдавали горькой ржавчиной. — Не твоя. — Нет, твоя работа — благополучно вернуться домой, — отрезала она. — К Люку. К Рою. К… Ее голос прервался, но он почувствовал, как между ними повисло невысказанное слово. Ко мне. Он с трудом сглотнул, шевеля челюстями. — Забавный способ показать это — флиртовать с каждым новеньким на ранчо. Ее губы слегка приоткрылись, и в них промелькнула боль, прежде чем она закрыла их. — Может быть, я просто пытаюсь привлечь твое внимание, — выплюнула она, каждое слово было острым, как стекло. — Учитывая, что ты упорно делаешь вид, что меня не существуют. — Я точно знаю, где ты, — выдавил он из себя. — Каждую чертову минуту. Слова повисли в воздухе, отяжелев от признания. Она уставилась на него, учащенно дыша. Он чувствовал ее пульс кончиками пальцев, все еще слегка прижатыми к его коже. — Тогда веди себя соответственно, — прошептала она наконец. Он отвел взгляд, у него перехватило горло. — Все не так просто. Закончив промывать рану, Винн наложила на нее свежую марлевую повязку и аккуратно заклеила. Она нежно разгладила края, задержавшись ровно настолько, чтобы заставить его сердце бешено биться. Затем она подняла на него глаза, спокойные и ясные, голос тихий, но твердый, как камень: — Не смей снова относиться ко мне холодно. Он встретился с ней взглядом, ища на лице хоть какой-то ответ: — Или что? — Пробормотал он, отчаянно пытаясь пошутить, что удалось хреново. — Снова споешь Silver Springs? Она откинулась назад. — Ты это заслужил, — просто ответила она. — Каждое слово. Он с турдом сглотнул, не в силах отвести взгляд. Парень не решался заговорить, потому что это было правдой, и он знал это — знал, что заслужил все язвительные слова, всю жестокую правду, которую она бросила в его адрес в тот вечер на сцене. Он медленно кивнул, признавая поражение, позволяя ей говорить правду. — Я не буду холоден с тобой, — наконец пообещал он, тихий и побежденный. Она еще немного задержала на нем взгляд, прежде чем в ее голосе прозвучало что-то опасно близкое к нежности: — Хорошо, — прошептала она, медленно поднимаясь и слегка касаясь пальцами его плеча. — Потому что это и так причиняет достаточно боли. Он смотрел, как она вышла, слушал, как ее шаги затихли в коридоре, чувствовал, как каждый осторожный, размерный вдох, который она делала при нем, задерживался в тесном пространстве, как дым. И он подумал — с болью в сердце, сильнее, чем от швов в боку, — имела ли она в виду рану или их двоих.***
Knight in Shining Bullshit
В Клайде, как обычно, было битком набито посетителей, воздух был пропитан сигаретным дымом и пролитым виски. Гатор молча сидел в дальнем конце бара, потягивая теплое пиво и уставившись в поцарапанную деревянную столешницу. Он пришел не для того, чтобы разговаривать. Черт, даже не слушать. Но голоса доносились, злые, громкие и уродливые. Новый работник ранчо — да, тот самый — стоял у бильярдного стола, держа в руке пиво, и лениво улыбался от выпитого. Он засмеялся так громко, что его услышала половина бара: -… и, говорю тебе, малышка Уайлдер практически умоляет меня об этом. Она так склонялась над тюками сена и хлопала своими прелестными глазками. Спорим, на вкус она такая же сладкая, как и на вид, и я намерен это выяснить. Костяшки пальцев Гатора, сжимавшие бутылку, побелели. По толпе прокатились смешки, подстегивающие идиота. Он наклонился, и голос его стал еще более мерзким: — Дайте мне неделю, ребята. И я заткну ее рот кое-чем получше, чем микрофоном. Что-то горячее и ослепляющее вспыхнуло в глазах Гатора. Он в считанные секунды оказался на другом конце стойки, оставив пиво и с грохотом отодвигая табуреты. Схватив работника ранчо за шиворот, он дернул его вперед и нанес удар с такой силой, что хрустнула кость. Парень со стоном рухнул на пол, кровь уже стекала по его подбородку, глаза были широко раскрыты от пьяного удивления. В Клайдсе затихло. Даже музыкальный автомат замолк. Гатор стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. Глаза его потемнели, словно надвигалась буря. — Если ты еще раз заговоришь о ней, — дрожа, выпалил он. — Я раскидаю твои кусочки так далеко друг от друга, что тебя никогда не соберут воедино. Мгновение. — Ты меня понял? Парень не ответил — только кивнул, изо рта у него потекла кровь. Гатор выпрямился, обводя взглядом помещение. Стояла тишина, все смотрели на него, пока он не развернулся и не скрылся в ночи. Ни о чем не жалел. По крайней мере, пока. На следующий день Винн все поняла, как только вышла на улицу. Новый работник ранчо — Джейсон? Джаред? Без разницы — был с разбитой губой, опухшей челюстью и напряженной осанкой человека, который притворялся, что ему не надрали задницу. Он пытался вести себя как обычно, но так и не встретился с ней взглядом. Ни разу. Что было странно, ведь еще вчера он был таким дружелюбным. Краем глаза она заметила, как Люк прошел мимо. Он взглянул на лицо парня, моргнул и нахмурился: — Господи. Что с тобой случилось? Джейсон-Джаред пробормотал что-то о драке в баре «У Клайда», а потом добавил: «Глупость какая-то. Напился». Люк хмыкнул, ничего не понимая, приняв это за чистую монету, и не стал настаивать. Парнишка издал сдавленный, смущенный смешок. Винн промолчала. Ей не нужно было больше ничего слышать. Не нужно было, чтобы кто-то объяснял. У Клайда. Драка в баре. Разбитая челюсть и молчание, слишком похожее на стыд. Позже, в городе, она остановилась выпить кофе и услышала это. Двое завсегдатаев — мужчин, которые знали ее с тех пор, как она была ростом по колено, — пробормотали что-то вроде «твой шериф вчера вечером совсем вышел из себя». Она ушла, даже не допив свой напиток. Потому что этот человек — чертов шериф Тиллман — пошел и вступил за нее в драку, даже не спросив. Упрямый придурок-переросток. Конечно, он не мог просто проигнорировать это, или сказать ей, или, Боже упаси, позволить ей самой разобраться, как взрослой женщине, которой она и была. Он по-прежнему нормально с ней не разговаривал, по-прежнему сохранял дистанцию, но, по-видимому, не возражал против того, чтобы ломать за нее кости. Она не принадлежала ему, но он, черт возьми, был уверен, что так оно и есть, когда ему было удобно. Ладно. Она разберется с этим.
