Wildfire Girl

      Он не слышал, как открылась дверь.       Не слышал шагов ботинок по потертому линолеуму или скрипа петель, которые он все время собирался смазать.       Просто почувствовал перемену — воздух в кабинете стал напряженным, как натянутая проволока, и наполнился опасностью.       Затем он поднял глаза.       И вот появилась она.       Солнечный свет хлынул в проем двери за спиной Уинн, обрамляя контуры ее силуэта, словно проклятое видение — если бы видения являлись разъяренными, ослепительно прекрасными и одержимыми желанием погубить мужчину.       На ней была винтажная безразмерная футболка — белая, с выцветшим от времени черным принтом. Какая-то давно забытая кантри-звезда. Хлопок висел свободно и небрежно, как будто она вообще не старалась.       Это была ложь.       Футболка прикрывала бедра, достаточно, чтобы выглядеть почти скромно. Но под ней едва виднелись микроскопические шорты.       Вишнево-красные сапожки дополняли весь ансамбль. Чертовы сапожки. Те, что с белой сорочкой, уже порядком истрепались от многолетней носки.       Серебряные кольца в ушах отразили свет, когда она наклонила голову, как кошка, наблюдающая за своей добычей. На этот раз ее губы не были красными — просто блестели, влажные в центре, привлекая свет и каждую частичку его внимания. Она выглядела съедобной.       И разъяренной.       Глаза сверкали, как буря, подбородок вздернут ровно настолько, чтобы сказать: я точно знаю, что ты сделал.       Гатор отложил ручку.       Не произнес ни слова. В этом не было необходимости.       Винн переступила порог, стук ее ботинок эхом отдался от пола. Она захлопнула за собой дверь с большей силой, чем требовалось, и встала перед его столом, уперев руки в бока.       — Не хочешь рассказать, что, черт возьми, произошло у Клайда?       Его плечи напряглись, едва заметно.       — Понятия не имею, о чем ты говоришь.       — Не делай из меня дуру, Гатор, — она рассмеялась, резко и без тени юмора. — Ты думаешь, слухи не распространяются? Человек приходит на работу с разбитым лицом, и вдруг все пьяницы в городе начинают шептаться о том, что шериф вышел из себя?       Он ничего не сказал.       — Господи, — она провела рукой по волосам, отворачиваясь от него, словно собираясь уйти, но затем резко повернулась обратно. — Оно того стоило? Разбитые костяшки о губы какого-то идиота?       — Он заслужил худшего.       — За что? Гадость сказал?       — За то, что говорил о тебе так, как будто ты…       — Как будто я кто? — Огрызнулась она. — Взрослая женщина? На которую ты отказываешься смотреть половину времени?       Его глаза сузились:       — Не надо.       — Нет, надо, — она повысила голос. — Ты не можешь избивать кого-то до полусмерти ради меня, если даже не можешь стоять рядом со мной, не вздрогнув. Ты не можешь играть и в защитника и в призрака одновременно.       — Думаешь, мне это нравится? — Зарычал он, поднимаясь со стула. — Ты думаешь, это легко?       — Нет, по-моему, это чертовски трусливо.       Это сработало. Слова попали прямо в грудь.       Кулаки сжались:       — Ты даже не представляешь, что мне приходится сдерживать.       — Так покади мне, — сказала она, полная ярости и боли. — Или перестань меня преследовать.       Между ними повисла тишина. Его дыхание было прерывистым. Ее грудь тяжело вздымалась.       И затем она заговорила, уже мягче:       — Я знаю, что он сказал, Гатор. Все это. Ты ударил его не за флирт. Ты ударил за смелость. За то, что он посмел прикоснуться к тому, на что претендуешь ты, не заявляя об этом.       — Ты думаешь, я не хочу? — Его голос звучал грубо и горько. — Думаешь, я не просыпаюсь каждый чертов день с желанием пересечь эту черту?       — Тогда почему ты этого не делаешь? — Она вздернула подбородок.       Он уставился на нее. На изгиб ее губ, накрашенных блеском. На вырез футболки, широко растянутый от ношения. На ее обнаженные бедра, на эти ботинки и чертовы серьги, размахивающие, как крошечное оружие, которые он ей купил.       Он медленно обошел стол, не сводя с нее глаз.       И на секунду она подумала, что может быть, он сделает это. Окончательно. Думала, что он обнимет ее за талию и поцелует так, как будто он только этого и хотел, как будто каждая минута их избегания была ложью.       Но он остановился, затаив дыхание.       — Я не прикасаюсь к тому, к чему не позволено, — произнес он голосом, пропитанным пороховым дымом и виной.       Что-то в ней раскололось.       — Не смей взваливать это на меня.       — Думаешь, я этого хотел? — Выпалил он, подходя ближе. — Думаешь, я хотел провести последние девять лет, убиваясь по девочке, которую не могу заполучить? С восемнадцати лет, Винн? А может, и дольше?       — Я больше не девочка.       — Нет, — сказал он, и его взгляд опустился — медленный и обжигающий — на ее обнаженное бедро, блеск на губах, выцветшую футболку, мягко облегающую грудь. Он понизил голос. — Не девочка.       — А ты все еще ведешь себя так, будто я из стекла.       — Я веду себя так, будто ты сестра Люка.       — Похуй на Люка.       Он моргнул, ошеломленный, и замолчал.       — Он мой брат, и я люблю его. Но ты был с ним несколько десятилетий. Лучший друг. Правая рука. Тот, что останется до смерти, — ее голос дрогнул. — А что у меня? Два поцелуя с разницей в несколько лет, трах на прощание и тысяча километров расстояния.       Он покачал головой:       — Ты не понимаешь…       — Я понимаю, — огрызнулась она, придвигаясь ближе, так что ее грудь коснулась его груди. — Ты думаешь, что это благородно — хотеть меня втайне и избивать, когда хочет кто-то другой. Но стоит тебе коснуться меня — и ты исчезаешь.       — Я уже что-то делаю сейчас.       — Это не «что-то». Ты просто стоишь на месте и надеешься, что первой сорвусь я.       — Думаешь, я еще не сорвался? — Прорычал он, слова его царапали, будто наждачка. — Ты ходишь в этих чертовых сапогах, этой своей походкой… смеешься с ним…       — Я смеялась, чтобы позлить тебя, — перебила она.       Он замер.       — Надевала эти сапожки ради тебя, Гатор. Каждый чертов раз.       Он стиснул зубы. На шее у него запульсировала жилка. Руки по-прежнему были прижаты к бокам, но его тело наклонялась к ней, словно его притягивало магнитом.       — Ты понятия не имеешь, о чем просишь, — пробормотал он.       — Я прошу о честности, — сказала она. — Только один раз. Прямо сейчас.       Он фыркнул.       — Я хочу тебя, — прорычал он громче, чем хотел, и она моргнула. — Хочу тебя так сильно, что меня аж тошнит. Хочу тебя так, что прям ненавижу себя за это. Хочу тебя так сильно, Винн, что боюсь, умру в одиночестве. Потому что, если это не ты — мне это не нужно.       У нее перехватило дыхание, грудь вздымалась, словно ей было больно дышать.       Он рванулся вперед, схватил ее за плечи, глаза его были безумными.       — Я влюблен в тебя, Уиннифред Уайлдер. Я был влюблен в тебя еще до того, как понял, что, черт возьми, с этим делать.       — Гатор…       — Я люблю тебя, — продолжал он. — Я люблю тебя и не могу остановиться, даже если это означает, что я потеряю Люка.       Она пристально смотрела на него. Затем ее рука поднялась и дрожащим движением скользнула вверх по резкой линии его подбородка, большим пальцем слегка касаясь уголка его рта, так нежно, что его глаза, черт возьми, чуть не закрылись.       Ее голос звучал слишком мягко.       — Хорошо, — сказала она. — Потому что я тоже люблю тебя. И люблю уже очень, очень давно.       Плотина прорвалась.       Окончательно.       Их губы столкнулись, как в автомобильной катастрофе — горячей, жестокой, неизбежной. С зубами, языком и яростью.       Его руки обхватили ее за талию, притягивая к себе, прижимая, пока она не задохнулась прямо ему в рот, и он вслепую повел ее назад, задевая стул, пока ее спина не уперлась в стену.       Грубо.       Она издала тихий испуганный стон, который превратился в изголодавшийся, когда он схватил ее за бедро и притянул к себе, проводя рукой по раскрасневшейся и горячей от жара коже. Ее дыхание вырывалось у него изо рта, когда он слегка пошевелил бедрами — просто чтобы почувствовать, как она извивается.       Ее блеск растекся между ними — густой, липкий, сладкий. Он тянулся за этим вкусом словно одичавший.       Она застонала гортанно и сокрушенно, и он почувствовал это всем телом. Позвоночников. Кулаками. Членом. Это сокрушило его. Воспламенило.       Он прижался сильнее, опустив губы к ее горлу, ощущая биение пульса под своим языком. Ее пальцы запутались в его волосах, она потянула так, слово хотела, чтобы он был внутри нее, прямо сейчас, без всякого стеснения, без притворства.       И, боже, он тоже этого хотел.       Он хотел растворяться в ней до тех пор, пока не исчезнут годы, разделявшие их. Пока каждая одинокая ночь, каждое «почти», каждый сон, пропитанный чувством вины, не сгорят дотла.       Пока не останется ничего, кроме этого.       Он целовал ее шею, приоткрыв рот, словно мог выпить ее до дна, словно она была первым глотком воды, после долгих лет, проведенных в пустыне. Ее кожа была солоновато-сладкой и дрожала под его языком. Инстинктивно она выгнулась навстречу ему, и у нее перехватило дыхание, когда его зубы царапнули ее прямо под ухом.       — Гатор, — вздохнула она прерывистым голосом. Одной рукой она вцепилась в ворот его футболки, с такой силой дергая, словно готова была сорвать ее, если он в ближайшее время не даст ей то, чего она хотела.       Она попыталась рассмеяться, попыталась поддразнить:       — Еще медленнее…       — Заткнись, — прорычал он ей в шею, но не имел в виду это.       Тем не менее, он заставил себя отстраниться, ровно настолько, чтобы видеть ее.       Ровно настолько, чтобы стало еще хуже.       Блеск размазался по их губам от поцелуев. Ее грудь быстро вздымалась под поношенной футболкой, соски просвечивались сквозь тонкий хлопок, а пульс гулко бился в горле.       Она выглядела разрушенной.       Совершенно, намеренно разрушенной.       А он едва прикоснулся к ней.       Его большой палец скользнул по ее нижней губе — влажной, припухшей и дрожащей.       — Это гребаный блеск для губ, — сказал он, срываясь на рычание.       Она приподняла бровь, даже сейчас дерзкая. Даже в таком виде:       — А что с ним?       — Это чертово оружие, — его губы скривились. — Ты пытаешься меня убить.       Она взяла в рот его большой палец, и он почувствовал, как будто его ударили кулаком в живот. Как будто она начисто лишила его самообладания.       — Может, пытаюсь, — пробормотала она. — Попытаешься меня остановить?       Он не ответил.       Он просто схватил ее за лицо и страстно поцеловал.       Никакого милосердия, никаких манер — только отчаяние от многолетнего воздержания. Его ладонь легла на ее подбородок, грубый большой палец провел по его изгибу, направляя ее туда, куда ему было нужно, как будто он умирал с голоду, а это было единственное, что осталось на земле, достойное того, чтобы его съесть.       Она вцепилась в края его футболки, задирая и проводя ногтями по твердой поверхности его живота. Он зашипел ей в рот. В наказание она укусила его за нижнюю губу. Она потянула футболку выше.       — Снимай, — выдохнула она.- Сними ее…       Он послушался. Сорвал ее через голову и швырнул куда-то за спину, не сводя глаз с девушки. Ее взгляд скользнул вниз по его груди. Жадно, медленно.       Он был прекрасен. Разрушительный. Сплошные мускулы, более десяти лет напряженной работы и татуировки, которых не было, когда она в последний раз видела его обнаженным.       Она прижала ладони к его обнаженной груди, проведя ими по линии ребер, прямо туда, где пульсировала рана.       Кожа там все еще была розовой, немного припухшей и воспаленной. Она прикоснулась к ней мягко, едва касаясь, и смотрела, как его голова запрокидывается.       — Все еще болит? — Пробормотала она.       Его глаза встретились с ее глазами.       — Только когда ты смотришь на меня так.       Она понимающе усмехнулась.       Он подался вперед и снова поцеловал ее.       Девушка не была уверена, целует ли она его или цепляется за него изо всех сил.       Это и не имело значения.       Его тело прижималось к ее, словно он хотел слить их воедино. И, Боже милостивый, она хотела забраться внутрь него, под его кожу, раствориться в его крови, его запахе, в том, что он заставлял ее чувствовать.       Он был всем и в то же время недостаточен.       Далеко нет.       Она хотела, чтобы он прижимался к ней, был внутри нее, окружал ее со всех сторон — хотела, чтобы он трахал ее у этой стены, хотела оседлать его в его чертовом рабочем кресле, хотела склониться над столом, на котором он подписал тысячу бездушных отчетов.       Хотела, чтобы он был грубым, хотела, чтобы его руки сомкнулись на ее шее, а зубы — на сосках, и чтобы он шептал ей на ухо всякие непристойности.       — Гатор, — у нее перехватило дыхание, когда его губы скользнули по ее подбородку, вниз по изгибу шеи. — Я… боже, я хочу…       — Да? — Прохрипел он, проводя горячими губами по ее шее. — Чего ты хочешь, малышка? Скажи это.       Все. Во всех отношениях. Прямо сейчас.       Но слова застряли у нее в горле, заглушенные тем, как его пальцы скользнули ей под шорты, дразня то место, где она нуждалась в нем больше всего. Она двинулась вперед, и он улыбнулся, прижавшись губами к ее коже, словно точно знал, как она возбуждена.       — Говори, — усмехнулся он. — У тебя же такой острый язычок. Воспользуйся им.       — Я хочу тебя, — прошептала она. — Здесь. Везде. Просто… не прекращай прикасаться ко мне.       — Не собирался. Но я хочу услышать, чего именно ты хочешь.       Она простонала:       — Я хочу, чтобы ты трахнул меня своими пальцами, — выдохнула она. — Положи меня на свой стол. Наклонись надо мной.       — Блять, Винн…       Он развернул ее прежде, чем она успела осознать, что происходит.       Его руки легли на ее бедра — твердо, уверенно. Он прижал ее к себе, к своей груди. Потому что он ждал этого долгие годы и не собирался все испортить теперь, когда она наконец была рядом.       Ее ладони легли на стопки отчетов о происшествиях. Дерево холодило ее щеку. Его тело — обжигающее у нее за спиной.       Она попыталась оглянуться через плечо, но его рука легла ей между лопаток. Тяжелая. Заземляющая.       — Останься, — сказал он.       И она осталась.       У нее перехватило дыхание, когда его пальцы подцепили пояс ее шорт; они были такими маленькими, что едва виднелись под футболкой. Он медленно стягивал их. Мучительно медленно.       Он опустился на колени позади нее, чтобы стянуть их окончательно, и она почувствовала, как его дыхание коснулось ее промежности. Затем его зубы легонько коснулись ее ягодиц.       — Вот, — пробормотал он, сминая в кулаки ее темно-коричневые кружевные трусики, прежде чем засунуть их в задний карман своих джинсов. — Теперь они мои.       Она захныкала. На самом деле захныкала. И его ладонь погладила изгиб ее ягодиц, большой палец коснулся того места, которым она уже слишком жаждала его.       Он одобрительно зарычал.       — Черт возьми. Посмотри на себя.       Затем один палец, грубый и толстый, скользнул между ее складок. Дразняще. Мимолетно.       — Уже мокрая, — недоверчиво подумал он. — Ты ходила вот так? Блестящая, сладкая и чертовски безумная?       Он еще раз провел пальцем. На этот раз медленнее. Она дернулась.       — Пожалуйста, — всхлипнула она.       — Неа, — его рука скользнула вверх по ее спине, сильная и уверенная. — Ты сказала, что хочешь этого. Поэтому принимай так, как я даю.       Затем его пальцы оказались в ней, сразу два, наполняя ее так, что у нее подогнулись колени.       Она вскрикнула, схватилась за край стола, зажмурив глаза. Он трахал ее пальцами, осторожно, растягивая. Ровно настолько, чтобы она оставалась возбужденной. Недостаточно, чтобы дать ей то, в чем она действительно нуждалась.       Все ее тело дрожало.       — Гатор…       — Ты получишь это, милая, — сказал он, прижимаясь лбом к ее спине. — Каждым гребаным дюймом моего тела. Но не раньше, чем кончишь от вот этого.       А потом он согнул пальцы в нужном направлении.       У нее перед глазами все потемнело.       Он ничего не сказал. Продолжал ласкать ее своими толстыми пальцами, прижимая ладонь к ее клитору и растирая ее тыльной стороной, пока она не начала задыхаться от собственных стонов.       — О, боже мой.       — Да, — прохрипел он, оставляя поцелуй на ее пояснице. — Вот так.       Винн попыталась произнести его имя, но оно вышло скомканным выдохом, а не словом, когда его пальцы медленно потянулись наружу, только чтобы скользнуть обратно глубже. Ее колени слегка подогнулись, и он поймал ее одной рукой за талию, притягивая к себе, удерживая в вертикальном положении, не отпуская от себя.       Она распадалась в его руках, а он только и делал, что тихо бормотал ей в спину непристойности, словно молитву.       — Почувствуй, какая ты тугая, сладкая, — сказал он хриплым от благоговения голосом. — Сжимаешь меня так, словно хочешь, чтобы я никогда не останавливался.       — Не останавливайся, — она подалась в направлении его руки, как будто хотела большего. — Не останавливайся, не смей…       — О, я и не собираюсь, — сказал он, и в его голосе послышалось мрачное веселье. — Ты кончишь мне на пальцы, Винн. На моем столе. А потом я снова согну тебя.       Он поглаживал ее клитор, медленно и уверенно, в противоположном ритме с движениями своих пальцев; он знал, что она близка.       — Не сдерживайся, — прошептал он ей на ушко, прижавшись грудью к ее спине. — Кончи, детка.       И когда она это сделала — резко, внезапно, почти яростно, — он поддерживал ее все это время, шепча комплименты и мысленно записывая в памяти звук, который она издала, под названием: моя.       Она все еще дрожала, когда он медленно высвободил пальцы, наслаждаясь скользким звуком, словно это было наградой. Винн перевернулась на спину. Она едва успела опомниться, как его руки скользнули ей под футболку.       — Это что, моя? — Прохрипел он, приподнимая выцветшую футболку у нее на спине.       Она кивнула, все еще переводя дыхание:       — Украла много лет назад.       Он ухмыльнулся, затем тихо рассмеялся — темный, грубый звук — и одним плавным движением стянул ткань с ее головы. Когда он увидел, что под ней, улыбка тут же исчезла с его лица.       — Господи Иисусе.       — Увидел что-то, что тебе понравилось? — Спросила она, вызывающе улыбаясь.       Он уставился на нее. Внимательно. Челюсть у него подрагивала. Он не сводил глаз с ее груди, как будто физически не мог это сделать.       — У тебя проколоты соски, — его голос понизился на октаву. — Ты проколола свои, блять, идеальные соски.       — Ага, — протянула она, вздернув подбородок, голосом сладким и самодовольным. — Это было спонтанно, я сделала это в Остине.       Она села на стол и выгнула спину дугой, медленно и неторопливо, пока ее грудь не приподнялась навстречу ему.       — Я подумала… — Она позволила паузе повиснуть, поддразнивая. — Если ты и дальше собираешься бросать меня на полпути, мне бы стоило научиться мучить тебя, не умоляя при этом.       Тусклый свет лампы, золотистый и тягучий в тишине раннего вечера, отбрасывал теплые тени на ее живот, на линию бедер, бесстыдно раскрывающуюся перед ним. Свет коснулся нижней части ее груди, мягко заиграл на серебре пирсинга, и Гатор… Гатор подумал, что, возможно, именно так ощущается смерть.       Потому что он бы этого не пережил. Ни за что на свете.       Черт возьми.       Она была похожа на богиню, нарисованную сепией. Обнаженная и золотистая.       Его девочка. Его, блять, девочка.       — Гатор, — пробормотала она, склонив голову набок. — Ты так и будешь пялиться на меня или…       Он не ответил, только наклонил голову, открыл рот, чтобы нежно обхватить уже ноющий сосок, проводя языком по металлу и коже. Винн вздрогнула всем телом.       — Ты — воплощение зла, — прорычал он, уткнувшись в ее плоть. — Разгуливаешь с этим под футболкой и ведешь себя так, будто я, черт возьми, не сойду с ума, когда увижу это.       Она откинула голову назад, задыхаясь от смеха.       — Я сделала это не ради тебя.       Он пососал сильнее, просто чтобы наказать за ложь, и она захныкала.       У нее перехватило дыхание, когда он перешел на другую грудь, одаривая ее таким же нечестивым вниманием, как одержимый.       Она поймала себя на том, что скулит:       — Черт, еще…       — Ты хочешь большего? — Проворковал он. — Хочешь, детка?       Ее глаза затрепетали. Она почувствовала, что опьянела от него.       — Да. Боже, да.       Сначала он потянулся к ее запястьям.       — Ложись на спину, — сказал он. — Руки за голову.       Она растянулась на столе — настоящий пир, приготовленный специально для него.       Послушная. Открытая. Его.       — Взгляни на себя, — пробормотал он. — Ты такая чертовски красивая, когда слушаешься.       К ее лицу подкатил румянец. Она слегка качнула бедрами навстречу ему в безмолвной мольбе.       — Ты будешь вести себя хорошо? — Спросил он.       Она кивнула. Прикусила губу.       — Д-да.       — Хорошая девочка, — улыбнулся он.       Он не торопился.       Он жадно поглощал ее.       Провел губами по верхней части ее бедра, по изгибу, где нежная кожа уступала место чему-то более гладкому, горячему, сокровенному.       И вот оно.       Раскрасневшаяся. Гладкая и блестящая там, где он дразнил ее.       Он раздвинул ее большими пальцами с благоговейным трепетом, и звук, который она издала, отозвался у него в груди, и он поклялся, что это эхо будет вечно отдаваться в его костях.       — Пожалуйста, — она чуть не задохнулась.       Он оглядел ее тело и увидел, как она вытянулась. Спина изогнута, грудь с пирсингом приподнята вверх, руки по-прежнему послушно подняты над головой, рот приоткрыт в знак капитуляции. Это чуть не сразило его наповал.       — Ты так хорошо просишь, — сказал он. — Ты всегда была такой вежливой, малышка?       — Только с тобой, — призналась она.       Он наклонился, сначала поцеловал ее клитор, затем провел языком снизу вверх.       Она дернулась. Ничего не могла с собой поделать.              Но он схватил ее за бедра, удерживая на месте, прошептал:       — Не двигайся, — и в его голосе прозвучала команда.       И она подчинилась.       Он медленно ласкал ее. Язык обводил каждый дюйм, затем возвращался к клитору, описывал дразнящие круги, которые заставляли ее бедра дергаться, несмотря на все усилия. Когда он начал посасывать — настойчиво, сосредоточенно, — все ее тело выгнулось дугой над столом.       — Блять! — Ее голос дрогнул. — Я не могу…       — Можешь, — он поцеловал ее бедро, а затем снова погрузил язык в ее лоно, зарылся носом, словно собирался утонуть в ней.       Одна рука скользнула под ее бедро, он закинул ее ногу себе на плечо, чтобы раздвинуть шире. И он застонал в ней, словно она была единственным, что когда-либо казалось ему вкусным.       Девушка всхлипнула, наслаждение стало слишком сильным, чтобы она могла его вынести.       Она изогнулась, наконец, сменив позу, и запустила руки в его волосы.       Он не остановил ее. Он не хотел ее по-прежнему.       Он хотел ее безумно.       Она разваливалась на части. Снова. Она почувствовала это по давлению, которое сдавило ее позвоночник.       — Гаторрр, — промурчала она.       — Я чувствую, — прохрипел он, отстраняясь ровно настолько, чтобы говорить.       Он плюнул на ее клитор и провел по нему языком. Быстро, затем медленно. Снова быстро. Пока ее бедра не сомкнулись вокруг его ушей, а руки не вцепились в стол, словно она пыталась удержаться на земле.       Затем, наконец, он убрал язык, накрыл ее своими губами и стал посасывать. Сильно.       — О боже мой… — Ее крики усилились. — Я сейчас. БЛЯТЬ…       Она кончила, но он не останавливался. Он держал ее ноги и облизывал, трахал языком, пока она не задохнулась от перевозбуждения, отталкиваясь от его головы дрожащими руками.       — Слишком сильно, — хихикнула она. — Слишком.       Он медленно поднял голову.       Его лицо было влажным. Губы распухли. Челюсть блестела. Он вытер рот тыльной стороной ладони.       — Ты чертовски божественна, — пробормотал он.       Он наклонился и обхватил обеими руками ее голову, чтобы поцеловать, позволяя ей ощутить свой же вкус на его языке.       Она рассмеялась. Или попыталась. Это больше походило на сдавленный, ошеломленный выдох.       — Гордишься собой?       — Горжусь? — Он усмехнулся. — Дорогая, я чертовски долго ждал, чтобы снова попробовать тебя на вкус. Я, черт возьми, герой.       Она закатила глаза, улыбаясь, ошеломленная и опьяненная чувствами.       — Ты невыносим.       Он наклонился над ней.       Губы коснулись ее губ. Нос к носу. Такая близость означала, что что-то изменилось.       — Нет, — прошептал он, и слова обожгли ее губы. — Я люблю тебя. И я покажу тебе, насколько это плохо, когда мне, наконец, разрешают прикоснуться.       Она почувствовала, как он крепко прижимается к ее бедру, и изогнулась, чтобы потереться.       Он застонал.       — Винн, — сказал он, прижавшись лбом к ее лбу. — Если я не войду в тебя в ближайшее время, я потеряю то немногое, что осталось от моего разума.       — Тогда сделай это. Возьми меня, Гатор. Всю меня.       Челюсть Гатора напряглась, жилка на шее запульсировала. Он тихо выругался и потянулся к ремню.       Звяканье металла. Медленный шорох джинсовой ткани. Его джинсы упали вниз, и она, голодная, не моргая, смотрела, как он освобождался.       И вот он.       Толстый. Тяжелый. Твердый настолько, что заставил ее бедра инстинктивно сжаться.       — Все такой же огромный, — недоверчиво прохрипела она. — Боже.       — Ты, кажется, удивлена, — ухмыльнулся он.       — Не удивлена. Я просто… — ее ноги обвились вокруг его талии, а пульс участился, когда он приблизился. — Умираю от желания.       Это вызвало у него тихий смешок, он был рад это слышать.       — Хочешь меня, да, малышка?       Она прикусила губу, хлопнула глазками и кивнула.       И тут он вошел в нее.       Медленно.       Грубо.       Именно так, как ей было нужно.       Она застонала, когда ее тело потянулось к нему. Ее руки нащупали опору на его бицепсах, ногти впились в кожу. Его руки согнулись под ее хваткой.       — Черт возьми, блять, Гатор…        — Я знаю, — процедил он сквозь зубы, подавшись вперед. — Знаю.       Он остановился на полпути, давая ей привыкнуть.       — Забыл, какая ты узкая, — пробормотал он. — Какая теплая. Какая идеальная.       — Да, — она прикусила язык, когда он пошевелил бедрами. — А я и забыла, какой он толстый. Но ты всегда ходил с таким самодовольным видом.       Он снова рассмеялся и поцеловал ее, уловив отголосок ее улыбки.       А затем он полностью вошел в нее.       Весь.       У нее отвисла челюсть, а глаза закрылись.       — Все еще хорошо? — Спросил он, с трудом выговаривая вопрос сквозь скрежет зубов.       — Лучше, — она кивнула.       Он вышел.       Затем снова вошел в нее.       Еще один толчок. На этот раз сильнее. Ее ногти впились в его плечи.       — Ты такая храбрая.              — Храбрая? — Фыркнула она. — Теперь мы так это называем?       Он поцеловал ее в уголок рта, затем в подбородок, затем в местечко под ухом.       — Ну, ты же позволяешь мне взъерошивать твои внутренности, — пробормотал он, улыбаясь и касаясь губами ее кожи.       Она застонала, зарываясь пальцами в его волосы:       — Боже, ты отвратителен.       — Тебе это нравится.       — Нравится.       Он начал двигаться, сначала медленно — долгими, тягучими толчками, которые заставляли ее стонать и прижимать к нему, ее бедра повторяли каждое движение.       — Я чувствую тебя почти у самого горла.       Он застонал, движения его на секунду замедлились.       — Если ты будешь говорить такое, я долго не протяну.       — Ничего страшного. Ты сможешь загладить свою вину.       — О, так и сделаю. Снова и снова.       Он выгнулся и вошел в нее в новом ритме. Каждый толчок вырывал из нее стон. Пронзительный, страстный и жаждущий.       Он обхватил ее лицо обеими руками, касаясь большими пальцами щек.       — Ты моя, Уиннифред Уайлдер.       — И была твоей, — почти всхлипнула она.       Он поцеловал ее, и на этот раз в его поцелуе не было отчаяния. Он был уверенным. Заземленным. Как будто возвращаешься домой.       — Можно я кончу в тебя? — Прошептал он ей в губы. — Наполю тебя так глубоко, чтобы ты и завтра это ощущала?       Ее ноги еще крепче обхватили его.       — Да. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.       — Я останусь в тебе, — пообещал он. — Хоть на всю ночь.       Она снова обхватила ладонями его лицо и притянула к себе:       — Не отпускай меня.       — Не буду, — поклялся он.       И затем начал двигаться.       Теперь быстрее. Грубее. Стол заскрипел под ними. Снова. И снова. И снова. Ее вздохи переросли в тихие стоны. Его имя на ее губах звучало как поклонение.       Она была близко; он чувствовал это по тому, как она сжималась вокруг него, впиваясь ногтями в его спину так сильно, что могла бы потечь кровь.       — Кончи со мной, — умоляла она срывающимся голосом. — Мне это нужно.       — Посмотри на меня, — попросил он, отчаянно и мягко. — Хочу увидеть, как ты кончаешь.       Она так и сделала.       С широко раскрытыми глазами, в которых блестели слезы, она кончила, содрогнувшись, и он последовал за ней.       Он вошел в нее до упора и излился внутрь. Его бедра замерла, одна рука сжимала ее волосы, словно ему нужно было за что-то — за кого-то — держаться. За нее.       Винн.       Его Винн.       Они сделали это вместе. Задыхаясь.       И когда дрожь прошла, он остался там, прижавшись лбом к ее лбу, их дыхание смешалось.       — Ты в порядке? — Пробормотал он, касаясь губами ее щеки.       — Я все еще чувствую тебя везде, — ответила она. — Так что… да.       Он тихо рассмеялся. Поцеловал ее в висок.       — Я причинил тебе боль?       — Только так, как мне нравится.       — Умница.       Они вместе захихикали. Ее смех был легким и воздушным. Его — низким и тихим, словно бархат окутывал ее душу.       — Ладно, — пробормотала она, уставившись в потолок. — Возможно, ты действительно там что-то взъерошил.       Гатор усмехнулся — звук все еще был резким:       — Ну я же говорил.       Она закатила глаза, но улыбка все равно исчезла с ее лица. Он все еще был внутри нее, все еще теплый, и какое-то мгновение ни один из них не двигался. Только дышал.       Затем медленно, как патока, он отстранился. Она ахнула от этого ощущения.       — Прости, детка, — проворковал он, целуя ее щеку. — Я не хотел тебя сломить.       — У тебя бы и не вышло, — сказала она. — Ты просто… здорово меня согнул.       Он снова рассмеялся и поцеловал ее в шею:       — Оставайся на месте.       Она не стала спорить. Не смогла бы, даже если бы попыталась.       Он отлучился ровно настолько, чтобы взять рулон бумажных полотенец из угла, намочил их под теплой водой под раковиной и захватил футболку, которая была брошена на шкаф для хранения документов.       Когда он вернулся, она все еще лежала, раскинувшись на столе, ноги свисали с края, а волосы были в полном беспорядке.       — Ты выглядишь такой разбитой, — сказал он так, словно это было лучшее, что он когда-либо видел. Так и было.       — Мм. И чувствую себя так же.       Он вытирал ее медленно, уверенными движениями, бережно касаясь самых чувствительных мест. С благоговением, словно она была сделана из чего-то более тонкого, чем кожа.       Она наблюдала за ним из-под прикрытых век. Нахальства не осталось. Она была такой безмолвной и задумчивой.       — Почему ты такой нежный? — спросила она.       Его взгляд метнулся вверх, брови сошлись в легком недоумении.       — Ты думаешь, я был бы грубым, когда это действительно важно?       У нее что-то встало комом в горле.       Он помог ей сесть. Помог слезть со стола. Помог найти остальную одежду — за исключением трусиков, на которые он претендовал и которые все еще лежали в его заднем кармане, — и поцеловал ее в плечо, когда она поморщилась, натягивая шорты.       — Больно? — Пробормотал он.       — Немного.       Он выглядел гордым. Она шлепнула его по руке.       Одевшись, она выпрямилась на потертом линолеуме, футболка свисала с одного плеча, волосы все еще были растрепаны, щеки все еще розовые, сапожки все еще красные.       Он наклонился и коснулся губами ее виска:       — Куда ты сейчас идешь?       Она промолчала. Задумалась. Домой? Где Люк, без сомнения, как ни в чем не бывало спросит: «Чем занималась сегодня?». О, ничем особенным, просто твой лучший друг оттрахал меня в государственном учреждении.       — К тебе, — она пожала плечами.       Он приподнял бровь.       — Приму душ, — добавила она. — Возьму твою самую большую толстовку. Закажу пиццу.       Это вызвало у нее кривую улыбку, которая медленно поползла вверх и по его щекам, когда они встретились взглядом.       — Будешь ждать меня?       — Не задерживайтесь, шериф, — кивнула она.       Она снова поцеловала его, быстро и уверенно, и повернулась к двери.       Затем остановилась.       — Теперь так и будет? — Спросил он, наполовину поддразнивая, наполовину боясь, что она может сказать «нет».       Она оглянулась, смотря прямо на него:       — Ага. Так и будет.       — Назад пути нет?       — Ни за что на свете, — хмыкнула она. — Так что привыкай.       Он ухмыльнулся. Ничего не мог с собой поделать.       Перед тем как шагнуть в залитый солнцем коридор, она оглянулась еще раз, в последний раз.       — И захвати соус.       Он прищелкнул языком.       — Властная.       — Тебе это нравится, — усмехнулась она.       А затем исчезла.       В тот вечер он нашел ее в своей постели, как она и обещала, полусонной и сияющую в золотистом свете прикроватной лампы, свернувшуюся калачиком на боку, как будто ей всегда здесь было место. Ее влажные волосы прилипали к виску, одна голая нога запуталась в простынях, другая была вытянута, как будто она была хозяйкой этого места — его серая толстовка облегала ее фигура, воротник был приспущен, обнажая линию ее плеча.       Теперь в комнате пахло ею, и какое-то долгое, мучительное мгновение Гатор просто стоял в дверях. Грудь сдавило, ребра были слишком малы для того, что происходило внутри него. Она была здесь. В его постели. В его одежде. Не сопротивлялась. Просто здесь.       И впервые за все эти годы он хотел ее, нуждался в ней, мечтал о ней. И не чувствовал себя виноватым.       Она была настоящей.       Она принадлежала ему.       И он больше не убегал.