Wildfire Girl

Home, Hungry, Hers

      Они не останавливались.       После того случая в его кабинете — стол, пот, «да, да, не смей останавливаться», — между ними словно что-то раскололось. И теперь они не смогли бы это скрыть, даже если бы попытались.       Они и не пытались.       И не собирались этого делать.       Это становилось рутиной.       Теперь вся его комната пахла ею. Ее лосьоном, ее шампунем, ее телом на простынях.       Она терзала его каждую ночь. И по утрам тоже. Бывали дни, когда он нагинал ее прямо над кухонным столом, сажал к себе на колени на диване, когда Роя не было дома, прижимал к стенке душа, прежде чем они успевали помыться.       У него никогда не было ничего подобного, он никогда не хотел ничего другого.       Поэтому, когда Гатор поздно вернулся домой, а в доме было темно, тихо и безлюдно… он уже знал.       Он бросил ключи и положил кобуру с оружием на стойку, а затем пошел на жар, как на запах.       Дверь в спальню была приоткрыта.       Она специально оставила ее.       Он медленно распахнул ее, и там оказалась она — обнаженная прямо на кровати, как само искушение. На этот раз она лежала на спине, закинув руки за голову и согнув одно колено ровно настолько, чтобы приглашающе раздвинуться.       Она не вздрогнула, когда он вошел.       Не прикрылась.       Не сказала ни слова.       Просто улыбнулась — лениво и убийственно — и скользнула взглядом по его телу.       — Привет, шериф, — протянула она, растягивая слова. — Как прошел твой день?       У Гатора пересохло в горле.       — Я весь в грязи и крови, — сказал он. — Мне нужно принять душ.       Она потянулась. Выгнулась. Ухмыльнулась.       — Мне все равно, — сказала она. — Хочу тебя грязным.       Он пересек комнату, прежде чем она успела моргнуть.       Затем он забрался на кровать — медленно, уверенно, не сводя с нее глаз.       — Скучал по мне, м? — Пробормотала она мелодичным голосом.       Он остановился у ее колен.       Раздвинул их грубыми ладонями.       — Детка, ты даже не представляешь.

***

In Broad Daylight

      Они должны были заниматься домашними делами.       На разных концах ранчо. Опустив головы. Руки были заняты.       Делая вид, что не пялятся друг на друга каждый раз, когда проходили мимо.       Но потом она наклонилась.       Ее сарафан задрался ровно настолько, чтобы он не смог отвести взгляд.       Трусиков не было. Никакого стыда. Только округлость ее задницы и форма бедер.       Что-то в нем оборвалось.       — Уиннифред, — предостережение, уже потерявшиеся из-за желания в его голосе. — Ты хочешь, чтобы тебя трахнули в грязи?       Она оглянулась через плечо, мило улыбаясь и широко раскрыв глаза.       — Зависит от обстоятельств. А ты собираешься трахнуть меня в грязи?       На этом все.       Вся осторожность, вся логика, вся едва заметная сдержанность — все испарилось, как утренний туман.       Он преодолел расстояние в три больших шага, прижал ее к задней стене сарая, и она разразилась диким и озорным смехом, запрокинув голову, как будто именно так она и планировала с самого начала.       Одна из его рук нырнула под ее платье — нашла тепло, нашла влагу.       — Боже мой, женщина, — пробормотал он, когда его пальцы скользнули в ее лоно. — И ты вот так ходила?       Она застонала, когда он проник двумя пальцами глубоко внутрь:       — На улице жарко.       — Как будто в этом причина, — прорычал он и начал возиться со своим поясом, затем одной рукой поднял ткань на ее талии, а другой обхватил изгиб ее голой задницы, чтобы приподнять девушку.       — Так и есть, — настаивала девушка. — Я перегрелась.       — Да? Вот-вот станет еще жарче.       Он не дал ей и глазом моргнуть, когда вошел в нее одним грубым, резким толчком.       Она ахнула и прильнула к нему, запустив пальцы в его волосы, подняв платье на талии, словно флаг, поднятый в знак капитуляции.       — Гатор, — простонала она, в ее голосе звучали то возбуждение, то паника. — А если кто-нибудь увидит?       Он вошел в нее сильнее, задыхаясь от неумолимого темпа, который он задал:       — Тогда узнают, кому ты принадлежишь.       Она вздрогнула. Он чувствовал это — она сжалась вокруг него, словно ее тело соглашалось на более, чем она осмеливалась сказать.       Она вцепилась в его футболку:       — Сильнее.       — Ты хочешь, чтобы весь амбар слышал, как я заставлю тебя кончить? — Прохрипел он, входя в нее с таким ритмом, что она задыхалась на каждом слове. — Этого ты хочешь, сладкая?       — Да, — выдохнула она. — Боже, да, я хочу этого.       Она утверждала, что это опасно и глупо. Но ее руки притянули его ближе, а ноги обхватили крепче.       Ей было все равно.       — Ты безрассуден, — пробормотала она, крепко целуя его, прикусывая зубами его нижнюю губу, а затем смягчила боль языком.       — Мне похуй, — проворчал он, зарываясь лицом в ее шею.       Он двигался так, словно его охватил жар, сводивший с ума, как будто мог наступить конец света, и ему нужно было закончить до того, как это произойдет. Ее спина выгиналась дугой, дыхание перешло в тихие прерывистые всхлипы, от которых его хватка усилилась.       Она кончила первой, издав сдавленный крик и содрогнувшись всем телом, и так сильно сжалась вокруг него, что его член остановился на полутолчке.       Он моментально последовал за ней, с трудом войдя до конца и прижавшись лбом к ее груди.       Молчание затянулось.       Только ветер. Пыль. Отдаленный звук мычания скота.       Затем Винн вздохнула:       — Ну, это было не слишком изящно.       Гатор издал дрожащий смешок:       — На тебе был этот гребаный сарафан… и не было трусиков.       Она приподняла бровь, покраснев и сияя:       — Ты совершенно не владеешь собой.       — Ага, — пробормотал он, все еще переводя дыхание и натягивая джинсы. — Подай на меня в суд.       Все, что она смогла сделать, это улыбнуться.

***

More Than Enough

      Телевизор мерцал голубым на фоне стен спальни, тени плясали на простынях — на заднем плане шел какой-то повтор «Твин Пикса», все эти загадочные разговоры за чашкой кофе и пропитанная соснами атмосфера. Винн улыбнулась.       — Все еще не могу поверить, что Рой считал это шоу дьявольским дерьмом, — сказала она теплым ото сна голосом. — Ты же смотрел за его спиной, не так ли?       Гатор фыркнул.       — Сказал, что я начну говорить на других языках, если не выключу его. Похоже, этот ублюдок был прав. Если ты снова начнешь издавать такие звуки, мне, пожалуй, придется вызвать священника.       Винн рассмеялась и легонько шлепнула его по груди:       — Ты такой идиот.       Он поцеловал ее в макушку, легко и нежно:       — Ага, но я твой идиот.       Она поерзала, взяла с прикроватной тумбочки блокнот в кожаном переплете и раскрыла его. Страницы стали мягкими от износа, уголки загнулись из-за спортивных сумок, стоек в баре и всех долгих поездок. Тот самый, который он подарил ей в ту ночь, когда она уезжала.       Парень наблюдал, как она листала страницы, как менялась форма ее губ, когда она читала: ухмыляется одной странице, хмурится другой.       — Ты когда-нибудь прочитаешь что-нибудь из этого вслух? — Спросил он.       Она взглянула на него через плечо:       — Для тебя?       — Да.       Она поколебалась, затем нашла страницу, отмеченную звездочкой. Ее голос звучал мягко. Безоружно.       — «Декабрь. Очередной мотель. Паршивый кофе, промёрзшая до костей. Прошлой ночью мне снился дом. Не ранчо — просто звук знакомого северодакотского говора, шепчущего мне на кожу сладкие пустяки».       Она замолчала.       Гатор ничего не ответил, проведя большим пальцем по изгибу ее бедра под одеялом. Медленно.       — Это был один из самых трудных дней, — пробормотала она, стараясь не встречаться с ним взглядом.       Он поцеловал ее обнаженное плечо:       — Я знаю.       — Я драматизировала, — она робко улыбнулась.       — Ты скучала по дому, — промурлыкал он.       Улыбка стала шире. Слабый румянец на ее щеках угас.       — Прочти мне что-нибудь еще, — произнес он, прежде чем коснуться губами ее уха.       Винн заколебалась, ее пальцы замерли над потрепанной страницей — наполовину заполненной, с размазанными чернилами.       — Уверен? Некоторые из этих записей в полном беспорядке.       Гатор провел костяшками пальцев по ее руке.       — Мне нравится беспорядок. Особенно, когда это касается тебя.       Это вызвало у него легкий смешок. Она перевернула страницу.       — «Июнь. Пьяная от света сцены и дешевого пива. Все еще дрожу. Все еще на взводе. Но сегодня вечером я спела кое-что правдивое. И публика это поняла. Какая-то девушка заплакала в первом ряду, и я подумала, может, этого достаточно. Может, меня достаточно».       Она закрыла блокнот, проведя большим пальцем по потертому корешку.       Гатор долго молча смотрел на нее.       — Тебя более чем достаточно. Ты самая талантливая, упрямая и до боли хорошая из всех, кого я когда-либо знал.       Винн моргнула.       — Ты пытаешься довести меня до слез перед Твин Пиксом?       — Просто напомнил, что обожаю тебя, — улыбнулся он. — Слова, голос, все это.       Но через мгновение он опустил взгляд. Гатор стал тихим, неуверенным.       — Иногда я все еще не понимаю, что, черт возьми, ты вообще со мной делаешь.       Винн ничего не ответила. Она перевернулась и забралась к нему на колени, оседлав его с привычной легкостью, которая свидетельствовала о том, что она делала это сотни раз. Ее руки обхватили его лицо, теплые пальцы коснулись скул.       — Эй, — твердо позвала она. — Я объездила всю эту чертову страну, Гатор Тиллман. Ночевала в городах, которые никогда не засыпают. Пела в залах, полных незнакомцев. Наблюдала восход солнца в местах, которые я не смогла бы выговорить.       Она наклонилась, касаясь носом его носа:       — И все же, я бы выбрала это. Тебя. Каждый раз.       Он сглотнул, неуверенно держа руки, пока она не взяла их и не положила к себе на бедра.       — Так что прекрати чушь нести, — прошептала она. — И поцелуй меня, пока Куп снова не начал говорить задом наперед.       И он поцеловал. Любяще, лениво и томно.       — Так лучше, — пробормотала она. Затем улыбнулась ему в губы. — А теперь, если будешь хорошо себя вести, я прочту тебе свои непристойные стишки.       Улыбка Гатора превратилась в волчий оскал:       — Вот это моя девочка.

***

Hands Where I Can See 'Em

      Пальцы Гатора были зажаты в ее волосах, и он не помнил, как запустил их туда.       Не помнил, в какую именно секунду его бедра начали раскачиваться, или когда его голова откинулась на подголовник, рот открылся, и сквозь стиснутые зубы вырвалось ругательство.       Все, что он помнил, это то, как ее губы скользнули по всей длине его члена, горячие, медленные и непристойные. Как она смотрела ему в глаза, словно бросая вызов.       Затрещала рация. Он проигнорировал. Перед глазами все плыло.       Иисусе.       Полчаса назад он проверял номера на границе округа. Десять минут назад она забралась в его патрульную машину, как будто это была гребаная шутка.       — Нет, — попытался он предупредить. — Я на службе.       — Но я кое-что принесла тебе, — сказала она с притворной невинностью. Затем улыбнулась.       А что теперь?       Теперь она стояла на коленях у него между ног, отодвинув сиденье назад, и обеими руками ласкала его, словно совершала чертову вендетту. И его трясло. Одной рукой он вцепился в руль, словно это могло удержать его от полета на небеса.       — Винн, — прохрипел он. — Детка… блять…       Ее рот был влажным и настойчивым, язык обводил его, словно она знала каждое нервное окончание наизусть. Она заглатывала его так глубоко, что у него чуть не подогнулись колени, даже сидя. То, как она стонала рядом с ним, как будто наслаждалась вкусом, как будто он был страстным желанием, заставляло его расслабляться.       Она нарочно двигалась медленно. Жестокий ритм, заставлявший его выдыхать ее имя, а грудь вздымалась так, словно он только что пробежал милю.       И эти глаза — голубые, сияющие, полные порочности.       Он потянул ее за волосы чуть сильнее, едва сдерживаясь. Ей это понравилось. Она улыбнулась, сильнее обхватив губами его член.       Он чуть не потерял самообладание.       Затем она отстранилась, облизывая губы и улыбаясь, как дьявол в платье.       — Шериф, — проворковала она сладким голосом. — Ты хочешь быть по-настоящему хорошим для меня?       Он ошеломленно моргнул:       — Что?       Она без колебаний забралась к нему на колени, юбка задралась на бедрах, кожа была горячей и раскрасневшийся.       — Надень на меня наручники, — прошептала она, обдавая дыханием его подбородок. — И позволь мне оседлать тебя, дурачок.       Сначала Гатор не двигался. Вместо этого он уставился на нее, грудь тяжело вздымалась под ее ладонями, глаза потемнели от желания, но голос оставался тихим. Устойчивым.       — Ты уверена? — Прохрипел он. — Настоящие наручники не мягкие, детка. Будет больно.       Винн улыбнулась, медленно и пошло:       — Хорошо. Так я и хочу.       Он тяжело выдохнул через нос. И все же, он вглядывался в ее лицо, потому что хотел убедиться.       — Мне нужно это услышать.       — Ты получил мое полное… — Она наклонилась, прикусив зубами его ухо. — Добровольное… — Поцеловала в челюсть. — Согласие.       Этого было достаточно.       Она не вздрогнула, когда он потянулся к наручникам. Она вздернула подбородок, глаза ее горели так, словно она ждала этого момента всю свою жизнь.       — Запястья за спину, — пробормотал он.       Она повиновалась медленно, обдуманно, ее спина выгнулась дугой, когда она завела руки назад. Его прикосновения не были нежными — не сейчас, когда жар поднимался к горлу. Но были уверенными. Опытными. Щелк. Щелк.       Она ахнула, когда холодный металл впился в ее кожу.       — Слишком туго? — Спросил он, уже задыхаясь.       — Нет, — выдохнула она. — Идеально.       Она приподнялась, и он почувствовал, как влажная промежность слегка коснулась его члена. Дразнящая. Пытающая.       — Господи Иисусе, — прорычал он. — Неужели всегда будет так идеально? Каждый раз?       Винн прикусила губу, уткнулась лбом в его плечо, ее запястья были заведены за спину, и она чуть сдвинула бедра.       Он медленно направил ее вниз, дюйм за дюймом, пока ее крепкая, влажная хватка не втянула его глубоко внутрь.       Она села еще ниже, и он застонал, словно у него из легких вышибло воздух.       — Черт, Винн… — Он дернулся, но проиграл схватку. — Ты убьешь меня, если будешь так делать.       — Умри от безумной любви, — прошептала она. — Ну же, шериф. Позволь мне поиздеваться над тобой.

***

The Penny

      Ночь была шумной — музыка, тела и болтовня. Щеки Винн раскраснелись от света софитов и бокала виски, волосы были пушистыми от жары и вились вокруг лица. Она все еще была под кайфом от выступления, внутри у нее все гудело от того, как публика реагировала на ее голос.       И она была довольна собой. Мимолетная известность позволила ей поставить гонорар за выступление. И это ей тоже нравилось.       С другой стороны бара Гатор наблюдал за ней так, словно она была единственной вещью в зале, которая имела хоть какой-то смысл, — скрестив руки на груди, сжав челюсти, изо всех сил пытаясь притворяться, что его джинсы не стягивают член до боли из-за того маленького платья, которое на ней было. Она сидела на стуле, как на троне, и освещала все вокруг. Теперь она смеялась с Люком и несколькими другими парнями, но ее взгляд все время возвращался к нему. Всегда к нему.       Она ускользнула первой.       Он подождал секунду. Может быть, две. Затем последовал за ней.       Снаружи воздух был насыщен сигаретным дымом. Она, не сказав ни слова, схватила его за футболку и потащила туда, где тени окутывали их плащом-невидимкой.       — Ты хорошо смотрелась там, наверху, — пробормотал он, уже прижимая ее к стене. — Голос просто выбил меня из колеи.       Она усмехнулась:       — А ты хорошо смотрелся задумчивым в своем углу.       Он целовал ее так, словно они не виделись дольше, чем было на самом деле. Его руки сжали в кулаки край ее платье, приподнимая ровно настолько, чтобы обхватить бедра. Она выдохнула ему в рот, а пальцы вцепились в петли его ремня.       — Милая, — прорычал он низко, прямо ей в ухо. — Это неразумно.       — А смотреть на меня вот так в присутствии моего брата тоже неразумно, — прошептала она, кусая его подбородок. — Ты первый начал.       Она медленно прижалась бедрами к нему, сладко и непристойно. Он сжал ее крепче. Его самообладание вспыхнуло огнем.       Затем — шаги.       Быстрые.       Они замерли.       Смешок. Щелчок зажигалки. Кто-то выругался, когда дверь со скрипом отворилась.       Они затаили дыхание, все еще прячась в тени.       Но момент был упущен.       Винн не выдержала первой, и тихий смех зазвучал у него под ключицами, когда она уткнулась лицом ему в грудь:       — Господи. Мы — это клише.       Гатор выдохнул, запрокинув голову.       — Ничего не могу с собой поделать, я так глупею из-за тебя. Типа… это уже с медицинской точки зрения вызывает беспокойство, — пауза. — И я это говорю как комплимент.       Она что-то промурлыкала.       — Бедный малыш. Ну надо было оставаться в своем уголке.       — Надо было оставаться внутри, — пробормотал он, но его губы все равно нашли ее висок.       Она высвободилась, одернула платье и провела пальцами по волосам.       — Пошли, — сказала она, потянув его к двери. — Купи мне еще выпить, пока я не начала плохо себя вести.       — Начала? — Фыркнул он.       И они проскользнули обратно в здание, раскрасневшиеся и сияющие, как будто не они только что чуть не трахнулись прямо на улице.       Когда вечер стал подходить к концу, музыкальный автомат заиграл что-то слишком старое — Пэтси Клайн или, может быть, Эммилу, — Винн допила еще одну порцию виски, в то время как Гатор сел рядом с Люком. Она не смотрела на него. Не в упор. Но ее лодыжка задела его под столом, и, когда он не отодвинулся, она сделала это снова, на этот раз мягче.       Люк предал ему пиво, они чокнулись бутылками:       — Она была великолепна сегодня вечером, да?       — Да, — кивнул Гатор, наблюдая, как она смеется над чем-то, сказанным одним из кузенов Тиллманов, и думая о том, как ему приятно видеть ее такой счастливой. — Как и всегда.       Они все болтали, пили и поедали картошку фри. Винн, недолго думая, слизнула соль с большого пальца, а Гатор проследил за ее движением, как будто это не он час назад прижал ее к стене Клайда.       Затем Люк откинулся на спинку стула, и его взгляд зацепился за что-то прямо под челюстью Гатора.       Слабое красное пятно. Губная помада.       Тот же оттенок, что и у Винн.       Его улыбка не исчезла, хотя что-то в глубине его глаз изменилось. Совсем чуть-чуть. Совсем немного.       Он ничего не сказал, просто сделал большой глоток из свой бутылки и многозначительно замолчал.       Никто из них этого не заметил. Ни Гатор, который украдкой бросал взгляд на девушку. Ни Винн, которая провела пальцами по бедру Гатора под столом, как будто ни черта не делала неправильного.       Но Люке заметил.       Осознание еще не наступило. Не до конца.       Но он уже заметил.