Wildfire Girl

Off the List

      Рой назвал это вылазкой за припасами.              Люк — наказанием.       Гатор решил, что это и то и другое.       Рой распорядился так, как мог только Рой Тиллман — ровный, как гравий. Идите вместе. Берите только по списку. И не возвращайтесь, пока не разберетесь с тем, что, черт возьми, происходит между вами.       Они уже несколько дней ходили друг за другом кругами, вежливые, как будто только из церкви, но в воздухе все еще витала эта грозовая тишина — железо на языке, небо, затаившее дыхание.       Колокольчик над дверью лениво звякнул, когда они вошли. То же самое место, куда они ходили с тех пор, как были вдвое меньше, где полки не изменились, только цены. Гатор схватил тележку. Люк не стал спорить, и это было прекрасно — он предпочел бы, чтобы между ними что-то было.       Они молча прошли по первому ряду, бросив в тележку все, что было в списке Роя: кофе, муку, мешок корма, который Гатору пришлось с усилием закинуть на нижнюю полку. Люк ничего не сказал.       Только на четвертом ряду Гатор изменил план.       Задержался у аптечной полки. Небрежно потянулся за коробкой той же марки, которую Винн всегда прятала под раковиной в ванной. Не взглянув в сторону Люка, просто бросил ее в тележку под пакеты с кормом.       Затем — кондитерский отдел. Гатор даже не замедлил шага, когда потянулся за огромной плиткой шоколада, которую, как знал Люк, Винн ломала на квадратики, чтобы та медленно таяла у нее на языке.       Они прошли сезонную распродажу. Носки. Из плотной шерсти, цвета овсянки с черными вкраплениями. Больше, доходящие до щиколоток. Гатор взял две пары и провел большим пальцем по ткани.       — Прошлой ночью ей было холодно, — сказал он наконец, почти небрежно, и Люк не мог понять, предназначалось ли это ему или просто мысли вслух.       Люк уставился на носки, потом на Гатора, потом на тележку, которая выглядела не столько как продуктовая корзина для ранчо, сколько как набор для ухода для одного единственного человека.       И это поразило его — не так сильно, как хук справа, который Винн нанесла ему, но как медленное, тяжелое осознание.       Когда Гатор сказал, что это была не какая-то дурацкая интрижка, он имел в виду именно это.       Он любил ее.       До конца.       На обратном пути теплый ветер врывался в приоткрытые окна, принося с собой пыль и сладковатый привкус высушенного на солнце корма из кузова грузовика.       Люк неловко постучал пальцами по своему бедру:       — Какие планы?       Гатор не отрывал взгляда от дороги:       — А что?       — Просто спрашиваю, работаешь ли ты.       Между бровями Гатора пролегла морщинка.       — Нет. Винн выступает у Клайда.       — И что? — Люк наклонил голову.       — Ну… — Гатор сбросил скорость перед поворотом дороги. — Я заеду за ней.       — Ты всегда заезжаешь за ней?       — Да, — ответил он, как будто это была самая очевидная вещь в мире. — Она не ходит одна после полуночи. Никогда.       — С каких пор?       — Всегда, — Губы Гатора сжались, глаза по-прежнему были устремлены на дорогу. — С тех пор, как один гад преследовал ее.       Люк искоса взглянул на него:       — Что за гад?       Гатор ответил не сразу. Просто продолжал вести машину, шевеля челюстями:       — Не важно, я разобрался с ним.       Люк откинулся на спинку сиденья, прищурившись и глядя на размытые очертания проволоки и кедра. Он вспомнил каждую ночь, когда она благополучно возвращалась домой, поздние поездки, на которые он никогда не обращал внимания, звонки, о которых он не знал, неприятности, которые ее так и не настигли. И как все это не имело к нему никакого отношения.       Гатор был рядом. Всегда.       А люк — ее родной брат — никогда этого не замечал.

***

I Get It Now

      Винн жила в главном доме с тех пор, как произошла ссора.       С тех происшествий на крыльце. С тех пор, как кулак Люка встретился с челюстью Гатора и правда всплыла наружу одним страшным, неизбежным ударом.       Она была с Гатором. В постели Гатора. Делала вещи, которые Люк не хотел себе представлять, но, к сожалению, его мозг часто думал об этом. Обычно, когда он пытался уснуть.       С тех пор она держалась от него на расстоянии. И почему-то эта мысль засела у него в голове еще острее, чем все остальное.       Но на ранчо Тиллманов были свои традиции. Одной из них был ужин, который Рой устраивал раз в неделю, собирая всех за одним столом. Не имело значения, кто ссорился, кто не разговаривал — Рой звал, ты шел.       Люк оттягивал этот момент. Мысль о том, что он будет сидеть напротив них, зная, где спит его младшая сестра, зная, с кем она спит, скрутила его желудок в узел, который по мере того, как тянулся день, затягивался все туже. Он сказал себе, что это просто еще один прием пищи. Он и раньше устраивал такие неловкие ужины. Но на этот раз все было по-другому.       К тому времени, как он добрался до главного дома, он уже чувствовал пульсацию в голове.       Доски крыльца прогибались под его ботинками, пока он шел к двери. Из открытого кухонного окна доносился запах чеснока, размягченного в масле, и еще чего-то травянистого.       Внутри золотистый свет падал на столешницы, за которыми стояла Винн, босая, с деревянной ложкой в руке. Гатор стоял радом с ней, закатав рукава до локтей, с подрумянившимися и покрытыми царапинами предплечьями, придерживая разделочную доску, пока она высыпала лук на сковороду.       — Чуть левее, — сказала она, пододвигая к нему сковородку.       — Ты командуешь мной на моей же кухне? — Спросил Гатор, натянуто улыбаясь.       — Если я готовлю, то это моя кухня, — парировала она.       — Правда?       — Угу. Но, возможно, я дам тебе лизнуть, если будешь хорошо себя вести.       Его губы по-волчьи изогнулись:       — Дорогая, ты не можешь говорить такие вещи, когда мой отец в соседней комнате.       — Я про ложку, Гатор Тиллман., — она толкнула его бедром. — Пошляк.       Она все равно рассмеялась, покачала головой и потянулась за солью, но по пути задела сковородку. Он взялся за ручку одной рукой, а другую положил ей на бедро, чтобы прикрыть, когда она наклонилась.       Когда она повернулась обратно к плите, прядь волос выбилась из прически. Не задумываясь, он заправил прядь ей за ухо, проведя пальцами по щеке, прежде чем убрать ее.       — Осторожно, — пробормотал он. — Сковорода горячая.       — Я знаю.       Она протянула ему ложку:       — Попробуй. Скажи, не нужно ли еще посолить.       Он попробовал, на мгновение прикрыв глаза:       — Великолепно. Лучшее, что я ел за всю неделю.       — Ты так говоришь, потому что считаешь меня симпатичной.       — Ошибаешься, — возразил он. — Я говорю это, потому что ты красивая.       — Ты отвратителен.       — Безумно влюбленный, — ухмыльнулся он.       — Ага, — она протянула ему ложку. — Перемешай, Ромео.       Люк простоял в дверном проеме дольше, чем намеревался, опустив руки по швам. Он наблюдал за тем, как Гатор понижал голос, когда хотел, чтобы она хихикнула, за тем, как легко она наклоняла плечо в его сторону, словно принадлежала ему. Казалось, вокруг них воцарилось семейное блаженство — ни показухи, ни накала страстей — только та тихая, привычная близость, которую можно обрести, только выбирая одного и того же человека изо дня в день.       Она выглядела счастливой. Безопасно.       А он… Черт, Люк не мог вспомнить, когда в последний раз видел Гатора таким. Не шериф с плотно сжатыми челюстями и голосом своего отца, не Рой 2.0 в отглаженной униформе, несчастный под тяжестью всего этого. Тот парень, с которым Люк вырос. Тот, который гонялся с ним наперегонки без седла по пастбищу, дико ухмыляясь и чувствуя ветер в зубах. Тот, кто смеялся во все горло.       Он не пытался соответствовать шаблонам, которые не были созданы для него. Он выглядел свободным.       Именно тогда Люк Уайлдер посмотрел этому осознанию прямо в глаза и подумал — почему бы ему этого не захотеть? Ради них. Ради двух лучших людей, которых он когда-либо знал.       И прежде чем он успел передумать, он услышал свой голос:       — Теперь я понимаю.       Они оба обернулись.       Брови Гатора приподнялись. Губы Винн растянулись в улыбке.       — Хорошо, — сказала она, как будто это все решило. Затем, не теряя ни секунды, добавила: — Тогда надевай фартук, старший брат, и постарайся быть полезным.       Люк невольно рассмеялся. И когда они подвинулись, чтобы освободить ему место между собой, он без колебаний шагнул вперед.

***

Her Brother's Blessing

      Голос Роя звучал ровно, сдержанно, исполненный спокойной уверенности. Они склонили головы, взялись за руки, в воздухе витал густой запах пасты и свежего хлеба, от которого текли слюнки, и они лишь мечтали, чтобы старик поторопился.       Когда они подняли головы, послышался звон столовых приборов. Винн уже наклонилась к Гатору, чтобы пробормотать что-то, что заставило его ухмыльнуться, когда он подливал ей вина.       Люк прочистил горло.       — Я хочу кое-что сказать, прежде чем мы начнем есть, — начал он, барабаня пальцами по столу, прежде чем соединить их вместе. — Это ненадолго, так что не смотрите на меня так, будто я собираюсь произнести целую речь.       Рой приподнял бровь, но промолчал.       Люк перевел взгляд со своей сестры на лучшего друга, выдерживая паузу.       — Я… медленно соображал. К тому же упрямый. Не видел того, что было прямо передо мной, или, может быть, просто не хотел видеть.       Взгляд Винн смягчился, а Гатор смотрел на парня, не моргая.       — Но теперь я понимаю, — сказал Люк. — И я хочу, чтобы вы оба знали… Меня это не просо устраивает — я рад этому. Рад за нее. Рад за тебя.       Он перевел взгляд на Гатора.       — Ты был моим лучшим другом с рождения. Я редко говорю об этом вслух, но… Я люблю тебя, чувак. Всегда любил. И всегда буду. Ты заботишься о моей сестре — не потому, что она нуждается в заботе, а потому, что я вижу, как тебе самому этого хочется. И это все, о чем я мог просить.       Затем он повернулся к Винн.       — А ты, Винни, моя младшая сестренка. Я горжусь тобой. Горжусь женщиной, которой ты стала. Горжусь всем, чего ты добилась. Ты заслуживаешь счастья. И если Гатор Тиллман — тот самый парень, который однажды на спор съел три банки маринованных яиц, а на следующий день блевал за сараем, — тот, кто делает тебя счастливой… — Он ухмыльнулся. — Что ж, я даю тебе свое благословение. Не то чтобы вы, конечно, у меня его просили.       Тихий смех прокатился по столу. Винн быстро заморгала, улыбаясь сквозь слезы, а Гатор склонил голову, но Люк заметил, как дернулся его кадык.       — Ладно, — наконец сказал Люк, откидываясь назад. Его щеки ярко покраснели. — Вот и все.       Секунду никто не двигался. Затем Винн потянулась через стол и сжала его руку. Гатор слегка кивнул.       Рой хлопнул в ладоши, прерывая разговор:       — Давайте уже поедим, пока все не остыло.

***

A Hundred Quiet Ways

      Позже, тем же вечером, они уже наполовину покончили с десертом, когда Гатор оставил свое пиво и посмотрел прямо на Люка.       — Есть минутка? Выйдем.       Это был не вопрос.       Люк удивленно приподнял бровь, но все равно отодвинул свой стул.       — Что это значит? — Винн нахмурилась.              — А вот это тебе знать не обязательно, — кивнул Гатор, уже направляясь к крыльцу.       Люк последовал за ним, и дверь захлопнулась.       Винн сидела, держа ложку наготове, и прислушивалась к голосам. Она уловила низкий гул их разговора, а затем — тишину. Это было еще хуже. Отсутствие голосов означало заговор.       Прошла минута. Затем две. Она попыталась сосредоточиться на полурастаявшем мороженом в своей тарелке, но ее ложка лишь медленно разминала десерт.       Когда они вернулись, вид у них был такой, словно их поймали на краже, — раскрасневшиеся и ухмыляющиеся, как парочка бандитов. Люк хлопнул Гатора по спине так сильно, что тот чуть не расплескал свое пиво.       — И что это было? — Спросила она.       Они обменялись взглядами — тем самым взглядом, которым обменивались поверх ее головы с тех пор, как она стала достаточно взрослой, чтобы гулять вместе с ними.       — А вот это тебе знать не обязательно, — сказали они в унисон.       Ее глаза сузились. Она с такой силой отодвинула свой стул, что тот заскрежетал по полу.       — Ребят, вы серьезно? Если я найду чертову лягушку в своих ботинках из Нэшвилла…       Улыбка Люка стала шире:       — В каких ботинках?       — Ботинки, которые я купила в Нэшвилле, — медленно протянула она, как будто разговаривала с идиотом, уже направляясь к крыльцу. — Вы вообще знаете, сколько они стоили?       Она исчезла в коридоре, бормоча себе под нос что-то о взрослых мужчинах и детских шалостях, и о том, что даже если переспать с одни из них, это не заставит его повзрослеть.       Люк наклонился к Гатору, его голос был тихим и многозначительным:       — Ну давай, забирай свою девчонку.       Гатор ухмыльнулся, отодвинул свой стул и последовал за ней.       Доски крыльца все еще хранили дневное тепло под босыми ногами Винн, когда она вышла на улицу, все еще ворча — на этот раз о нэшвилльской коже и мужчинах-идиотах.       Ее ботинки стояли у двери, точно там, где она их оставила. Она присела на корточки, быстро встряхнула их обоих, готовясь к прыжку зеленых лапок или холодному скольжению чего-нибудь похуже.       Ничего.       Она прищурилась, протянула руку и на всякий случай засунула ее внутрь. По-прежнему ничего.       Выпрямившись, она обернулась — и замерла.       Гатор не стоял, прислонившись к дверному косяку, как она ожидала. Он стоял на одном колене в янтарном свете фонаря на крыльце, уперевшись одной рукой в бедро, а в другой держа маленькую бархатную коробочку.       У нее перехватило дыхание еще до того, как он заговорил.       — Уиннифред Уайлдер.       Слезы хлынули быстро, горячие, размывая его силуэт в сияющий свете с крыльца. Она уже качала головой — не в знак отказа, а от неверия, прижимая ладони ко рту, словно могла так удержать мгновение на месте.       — Ты была в моей жизни так долго, что я уже и не помню, как это — без тебя. Я видел тебя босой и перепачканной грязью, видел с ободранными коленями и травой в волосах. Видел, какая ты упрямая, как ослиха, и видел, как ты поешь так, словно была рождена разбивать сердца. Ты всегда сводила меня с ума, и я потратил слишком много лет, пытаясь притворяться, что это не так.       Он перевел дыхание.       — Я любил тебя сотней тихих способов: забирал тебя из Клайда, проверял масло в твоем грузовике, не позволял миру относиться к тебе неправильно. А теперь я хочу любить тебя громко. Каждый день. Всю оставшуюся жизнь.       Он открыл коробочку — ту самую, которая весь вечер прожигала дыру в его кармане, — и показал простое серебряное колечко, украшенное сапфиром, голубым и чистым, как ее глаза.       — Итак, я прошу тебя — не как лучший друг Люка, не как мальчик, который когда-то жестоко мучил тебя, а как мужчина, который любил тебя почти всю свою жизнь. Выходи за меня замуж, мой лесной пожар.       Ее рыдание разорвало воздух еще до того, как она произнесла это слово.       — Да, — она задыхалась, кивая так сильно, что ее волосы дико затрепетали. — Да. Гатор. Да.       Коробочка все еще была у него в руке, когда она бросилась к нему, крепко обхватив руками за шею и чуть не сбив с колен. Он поймал ее со сдавленным смехом, в котором слышалось облегчение, и прижал к себе, как будто всю жизнь готовился именно к этому моменту.       Она все еще плакала, прижимаясь влажными щеками к его подбородку, и дыхание дрожью обдавало его воротник.       — Эй, — пробормотал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть ее лицо. Он провел большим пальцем сначала под одним глазом, потом под другим, прогоняя слезы. — Никаких слез, дорогая. Не сегодня.       Она рассмеялась сквозь очередной всхлип, и он наклонился, чтобы стереть поцелуями соль с ее мокрых щек, медленно и осторожно, как будто каждая капля была важна.       Когда он нашел ее губы, то постарался не торопиться. Целовал глубоко, надежно, будто запечатлевал их союз, пока вокруг них жужжали сверчки.       Он надел кольцо ей на палец — оно идеально подошло. Она на секунду подняла руку, глаза ее сияли, затем снова посмотрела на него, словно не могла решить, плакать ей снова или просто расцеловать парня.       Прежде чем она смогла выбрать, скрипнула дверь на крыльцо.       — Ну? — Раздался с порога протяжный голос Люка. — Она сказала «да» ли послала тебя в задницу?       Винн рассмеялась, все еще прижимаясь к Гатору.       — Она сказала «да»!       Ответный возглас Люка разнесся в ночи, и этот звук был таким же громким, как много лет назад, когда они втроем были просто детьми, носившимися на свободе.

***

Gator Tillman's Wildfire Girl

      Неон переливался розовым и голубым на потертом полу в баре Клайд, отражаясь от пива Гатора и простого титанового кольца на его руке. Оно отражало каждый луч света. Внутри кольца, выгравированная в металле, была дата, когда он рыдал, как сломленный мужчина, в конце прохода, пока она плыла к нему, как ангел в белом.       Люк толкнул его в плечо:       — Ты так смотришь на это кольцо, будто оно исчезнет, если ты моргнешь.       Гатор закатил глаза:       — Просто проверяю, на месте ли оно.       — Куда оно денется? — Люк приподнял подбородок. — Скатится в трубу? На товарняке куда-нибудь сбежит? Повторяй за мной: ты женат, а не проклят.       В другом конце зала зажужжали лампочки на сцене. Кто-то настроил гитару — короткий звонкий перебор, затем тишина и выверенный строй. Негромкий говор толпы смешался с запахом пива и масла для фритюра. Гатор оперся локтями о стойку, пытаясь выглядеть непринужденно, но потерпел сокрушительную неудачу.       — Нервничаешь, — тихо рассмеялся Люк.       — Нет, — солгал Гатор.       — Ты вспотел, братишка.       — Здесь жарко, — он вытер шею тыльной стороной ладони, затем снова провел большим пальцем по кольцу. — Я сказал ей, что в ее состоянии ей не следует выступать.       — В ее состоянии? — Люк медленно повернул голову. — Ты себя слышишь?       — Я имею в виду, что… — Пробормотал Гатор, глядя в пустоту. — Полы слишком липкие. Повсюду провода. Микрофоны бьют людей током. Этот стул чертовски шаткий. И Клайд так и не починил ту расшатавшуюся доску за сценой…       — …на которую ты в семнадцать навернулся, пытаясь со сцены сигануть прямо в столик церковных дам, — добавил Люк с ухмылкой. — Они-то в порядке. А вот твоя самооценка — так и не оправилась.       — Суть в том, — сказал Гатор. — Что она могла бы переждать.       — Суть в том, — парировал Люк, — ты вообще свою жену знаешь?       Тишина. Затем они оба рассмеялись.       Занавес на сцене — скорее кусок пыльной красной ткани — дернулся.       Мимо прошел Клайд с полотенцем через плечо, кивнув на руку Гатора:       — Вам идет, шериф.       — Да, — тихо сказал он. — Мне тоже нравится.       — Расслабься, — сказал Люк уже мягче. — Она споет две песни, может, три, а потом ты завернешь ее в куртку шерифа и отвезешь домой, как обычно. Все будут аплодировать и вести себя так, будто не видели, как ты паникуешь.       — Я не паникую.       — Ты перечисляешь все возможные опасности, чувак.       Гатор хмыкнул, не сводя глаз с занавеса.       В комнате воцарилась тишина, одна из тех, что означает, что все знают, что вот-вот произойдет что-то хорошее.       Затем вышла она.       Винн вышла в желтое сияние сценических огней, спокойно положив руку на округлившийся живот — без всякой демонстративности, хотя срок уже был таким, что она больше не могла носить гитару. Шум толпы поредел, затем стих. Даже неоновая вывеска казалась тише.       Гатор на секунду забыл, как дышать.       Локоть Люка уперся ему в ребра:       — Спокойно.       — Я спокоен, — сказал Гатор совсем не спокойно.       Винн опустилась на табурет и чуть подвигалась, проверяя его устойчивость — так, что Гатору тут же захотелось заменить в баре всю мебель до последней ножки. Она подняла взгляд и нашла его там, где он всегда был — прямо по центру, с руками на груди, делая вид, что не считает секунды между ее вдохами. Та самая улыбка, которую он знал лучше, чем собственную ладонь, дрогнула у нее на губах. И его накрыло ею, как стеной жара.       — Добрый вечер, ребята, — сказала она в микрофон теплым, как бурбон, голосом. — Не обращайте на меня внимания. Я тут просто прослежу, чтобы вы вели себя прилично.       Раздалось несколько свистков, кто-то издал радостный возглас. Она повернула микрофон.       — Две песни, — добавила она, бросив на Гатора взгляд, от которого у него внутри все затрепетало, как будто он снова стал неуклюжим подростком. — Может быть, три, если мой муж перестанет на меня пялиться.       Зал обернулся, и весело уууууу прокатилось по нему, как дружеская волна. Люк согнулся пополам от смеха. Гатор попытался улыбнуться.       — Ты слышал, что сказала леди, — сказал Люк. — Перестань пялиться.       — Я не пялюсь, — он пялился.       Винн начала петь, что-то легкое, чтобы согреть их. Гатор слушал всем своим существом, всем своим сердцем, всей своей душой, как будто нуждался целиком в этой песне.       На середине первого куплета она снова взглянула в его сторону, и он увидел это — все, через что они прошли, было запечатлено в этой мимолетной улыбке.       Я люблю тебя, — одними губами прошептала она ему в перерыве между куплетами.       Я люблю тебя, — одними губами произнес он в ответ.       Люк наклонился ближе:       — Ты будешь невыносимым, когда ребенок родится, или останешься просто обычным невозможным?       — В планах — и то и другое, — ответил Гатор.       — Понятно, — Люк притворно вздохнул с разочарованием. Пауза. Затем: — Ты молодец.       — Мы, — поправил Гатор, не отрывая взгляда от сцены.       Песня зазвучала ярче на припеве. Люди подняли головы, как это делают цветы при первых лучах солнца. Винн рассмеялась в микрофон какой-то шутке, услышанной за столом, а затем спела следующую строчку с той особенной мягкостью, которую сохраняла только для Гатора.       А Гатор просто стоял там, в сиянии старого неона, жара фритюрницы и слабом электрическом жужжании — человек, у которого было все, о чем он когда-либо мечтал, и единственное, чего, как он думал, ему никогда не позволено было заполучить. Он положил ладонь на стойку, почувствовал, как кольцо впивается в кожу, и позволил себе быть тем, кто он есть:       Муж. Лучший друг. Дом.       Винн закончила, и когда в зале стало шумно, чувство гордости пронзило его до глубины души. Она поднесла микрофон к губам, не отрывая от него взгляда.       — Еще одну, — сказала она, упрямо, нежно и абсолютно в своем духе.       Гатор зарычал на Люка. Люк ухмыльнулся.       Потому что когда это лесной пожар делал то, что ему приказывали?

The End