Дозировка чувств

Медицинская запись. Внутренний журнал наблюдений. Пациент: Лололошка.Возраст: 19 лет. Отделение: психиатрическое, стационар закрытого типа. Пациент поступил в состоянии выраженной отрешённости. Контакт формально сохранён, однако эмоциональная вовлечённость практически отсутствует. Речь замедленная, лаконичная, преимущественно реактивная (отвечает на вопросы, самостоятельно диалог не инициирует). Интонация монотонная, без выраженной эмоциональной окраски. Со слов пациента: «ничего не чувствую», «как будто не здесь», «всё как через стекло». Указанные формулировки повторяются без изменений, что может свидетельствовать о фиксированности восприятия и отсутствии попыток осмысления собственного состояния. В ходе наблюдения отмечается сниженная реакция на внешние раздражители, включая вербальное обращение, изменение окружающей обстановки и поведенческие проявления других пациентов. Эмоциональный отклик либо отсутствует, либо выражен минимально и запаздывает. Мимика бедная, движения экономные, временами наблюдается заторможенность. Пациент не проявляет признаков выраженной тревоги, агрессии или страха, даже в ситуациях, которые объективно предполагают соответствующую реакцию. Оценка происходящего носит формальный, описательный характер без субъективной окраски. Критическое отношение к своему состоянию частично снижено. Пациент признаёт наличие «проблемы», однако не демонстрирует заинтересованности в её разрешении, соглашаясь с предлагаемыми методами лечения без уточняющих вопросов. Склонен к пассивному принятию медицинских решений. Предварительное заключение: состояние соответствует деперсонализационно-дереализационному спектру с выраженным эмоциональным притуплением. Не исключены нарушения восприятия реальности. Назначено медикаментозное лечение с целью стабилизации состояния и повышения уровня реактивности. Динамика на данный момент незначительная. Рекомендуется продолжить наблюдение. Примечание: в связи с отсутствием выраженной эмоциональной реакции и сниженной чувствительностью к внешним воздействиям, пациент представляет интерес с точки зрения дальнейшего клинического изучения.

***

Утро приходит не как событие, а как данность. Лололошка открывает глаза. Или, возможно, они уже были открыты. Он не помнит момента перехода между сном и бодрствованием - этой границы для него практически не существует. Сон и явь отличаются только тем, что во сне нет потолка. А здесь потолок есть. Белый. С мелкими трещинами в левом углу, которые он разглядывал уже сотни раз, но каждый раз ему казалось, что он видит их впервые. Семь часов утра. Он знает это не потому, что посмотрел на часы, а потому, что ровно в эту минуту за дверью раздаются шаги. Шаги всегда одни и те же. Размеренные, чуть тяжелые, с легким шарканьем правой ноги. Утренняя медсестра. Та, что работает по будням. Или не по будням? Лололошка не уверен, какие сегодня дни. Он вообще редко задумывается о днях. Тело под тонким одеялом чувствуется плохо. Как будто оно существует отдельно, где-то там, внизу, за толстым слоем ваты или стекла. Ло знает, что если сейчас попытаться пошевелить пальцами, они пошевелятся. Но ощущение будет таким, словно команда прошла через длинный тоннель, прежде чем достичь цели. Это нормально. Это всегда так было. Он лежит неподвижно, и в этом нет ни лени, ни протеста, ни даже покоя. Есть просто состояние. Пустота, заполненная белым шумом. Иногда ему кажется, что если бы он мог увидеть свои мысли, они были бы похожи на воду без цвета и вкуса - текучую, но не имеющую собственной формы. Дверь открывается. - Лололошка, подъем. Голос медсестры доносится как будто издалека, хотя она стоит на пороге. Ло поворачивает голову - движение плавное, чуть замедленное, - и смотрит на нее. Он не помнит, как ее зовут. Или помнит, но это знание лежит где-то под слоем того самого белого шума, и чтобы до него добраться, нужно приложить усилие, которое кажется бессмысленным. Она входит, проверяет, что он проснулся. Ее взгляд скользит по его лицу, по рукам поверх одеяла - стандартная процедура, часть утреннего ритуала. Ло садится. Голова чуть кружится, но это тоже нормально. - Иди умывайся, - говорит медсестра и выходит, чтобы пройти к следующей палате. Ло опускает ноги на пол. Пол холодный. Он чувствует это отстраненно, как факт, не вызывающий дискомфорта. Просто констатация: поверхность имеет температуру ниже температуры тела. Он сидит так несколько секунд, глядя в одну точку на противоположной стене. О чем он думает? Ни о чем. Мысли есть, но они похожи на обрывки тумана - не успеваешь ухватить один, как он растворяется, уступая место следующему, такому же неуловимому. Он встает. Тело слушается, хотя каждое движение требует чуть больше времени, чем нужно. Это не усталость. Это как ходить под водой - сопротивление есть, но оно не раздражает, потому что ты уже привык. Он не помнит, когда привык к этому. Может быть, всегда так было. Коридор клиники встречает его привычным полумраком. Лампы дневного света включены, но их свет кажется каким-то ненастоящим - слишком ровным, слишком стерильным, лишенным тепла. Стены выкрашены в бледно-зеленый, цвет, который должен успокаивать, но здесь он просто есть. Как и всё остальное. Ло идет к умывальной, не ускоряя и не замедляя шаг. Его тапки тихо шаркают по линолеуму. Он замечает этот звук краем сознания, но не придает ему значения. В умывальной никого. Это тоже часть утреннего распорядка - Лололошка всегда просыпается вовремя, но никогда первым. Или первым? Он не проверял. Он просто приходит, когда все уже закончили, или когда еще никого нет. Временные промежутки для него существуют, но их границы размыты, как акварель, в которую попала вода. Он подходит к раковине. Над ней висит маленькое зеркало, поцарапанное в левом нижнем углу. Ло смотрит в него, и это действие не имеет цели. Он не проверяет, как выглядит. Он просто фиксирует, что в зеркале есть отражение. Голубые глаза смотрят оттуда с привычной отстраненностью, веки полуприкрыты, под глазами - темные круги, которые не исчезают даже после сна. Длинные ресницы чуть подрагивают, когда он моргает. Каштановые волосы торчат в разные стороны, спутанные после сна, но он не поправляет их. Смысл? Они снова собьются в ту же форму через час. Он открывает кран. Вода течет ровной струей, холодная сначала, потом теплая. Он подставляет руки под поток и наблюдает, как вода стекает по пальцам, собирается каплями на костяшках, падает обратно в раковину. Ощущения есть, но они приглушенные, как если бы кожа была покрыта тонкой пленкой, которая пропускает температуру, но не передает ее полностью. Мытье рук занимает у него минуту. Или две. Или пять. Он не следит за временем. Есть последовательность действий, которая запускается автоматически: намылить, смыть, стряхнуть воду, взять полотенце. Полотенце жесткое, казенное, пахнет стиральным порошком и возможно, влажностью. Он вытирает руки и вешает полотенце обратно. Душ - отдельная процедура. Ло заходит в кабинку, закрывает за собой шторку. Звук воды заполняет маленькое пространство, создавая иллюзию изоляции от всего остального мира. Ему нравится этот звук, хотя слово «нравится» слишком эмоционально для того, что он испытывает. Скорее, этот звук не вызывает неприятия. Он ровный, постоянный, предсказуемый. Вода падает на плечи, на спину, стекает по груди. Температура уже не ощущается - тело привыкло. Ло закрывает глаза и стоит неподвижно, позволяя воде делать свое дело. Он не знает, сколько времени проводит в душе. В прошлый раз медсестра сказала, что он мылся сорок минут, но он не помнит, чтобы прошло так много времени. Для него это было несколько мгновений. Или вечность. Промежутки перестали иметь значение где-то после того, как… после чего? Он пытается вспомнить, когда перестал замечать течение времени, но не находит точки отсчета. Возможно, ее не было. Возможно, время всегда было таким - тягучим, бесконечным, но при этом проходящим незаметно, как вода сквозь пальцы. Он выключает душ. Тишина, которая наступает после, кажется громче, чем шум воды. Капли стекают с волос, падают на кафельный пол. Ло стоит еще несколько секунд, собирая себя в единое целое, которое размылось под струями воды. Тело теперь чистое, но ощущение «себя» не становится от этого яснее. Он все так же чувствует себя существующим где-то на расстоянии вытянутой руки от собственной кожи. Он вытирается. Полотенце такое же жесткое, как то, которым он вытирал руки. Он проводит им по лицу, по плечам, по ногам - движения механические, отработанные до автоматизма. Потом надевает чистое белье, больничную пижаму - светло-серую, с длинными рукавами, которые чуть сползают на кисти. Тапочки. Все. Он выходит из умывальной и идет в палату, чтобы заправить постель. Одеяло, подушка, простыня - все должно быть ровно. Он делает это не потому, что хочет порядка, а потому, что так положено. Если не заправить, медсестра сделает замечание. Или не сделает. Но он заправляет, потому что это часть последовательности. Теперь можно идти в столовую. Коридор кажется длиннее, чем обычно. Или не длиннее. Он просто идет, и стены движутся мимо него с одинаковой скоростью. Иногда он видит других пациентов - кто-то уже возвращается из столовой, кто-то только выходит из своей палаты. Они мелькают на периферии, не задерживаясь в фокусе. Ло ни на ком не задерживает взгляд. Это не уклонение, это отсутствие необходимости. Зачем смотреть, если смотреть не на что? Столовая встречает его запахом еды. Запах такой же, как всегда - или почти всегда. Ло не может сказать точно, пахнет ли здесь одинаково каждый день или запах меняется, потому что он никогда не обращает на это внимания. Запахи для него существуют на фоновом уровне, не проникая в сознание. Как тиканье часов, которое перестаешь замечать через минуту. Он берет поднос. Металлический, прохладный на ощупь, с маленькими углублениями для тарелки и стакана. Очередь небольшая - он пришел в правильное время, сейчас нет ни суеты, ни толкучки. Раздатчица - женщина с усталым лицом и всегда одинаковым выражением - кладет ему тарелку. Ло смотрит на содержимое. Каша. Это всегда каша. Или нет? Ло вдруг задумывается об этом, но мысль ускользает, не успев сформироваться до конца. Может быть, это овсяная. Или рисовая. Или какая-то другая. Он не знает. У каши нет вкуса. Вообще нет. Она просто существует во рту как текстура - теплая, мягкая, слегка вязкая. Его язык регистрирует консистенцию, но не вкусовые оттенки. Возможно, они есть, но рецепторы отправляют сигналы в мозг, который забывает их расшифровать. Или расшифровывает, но теряет по пути. Рядом с кашей - стакан чая. Чай всегда одинаковый. Ло берет стакан, подносит к губам. Жидкость теплая, слегка горьковатая, но горечь эта кажется плоской, одномерной, как если бы настоящий вкус был где-то за стеклом, а до него не дотянуться. Он садится за свободный стол. В столовой шумно - несколько пациентов разговаривают сами с собой, один раскачивается на стуле, монотонно напевая что-то без слов, двое спорят о чем-то в углу, но их голоса сливаются в общий гул, который не имеет смысла. Ло ест медленно, механически поднося ложку ко рту, пережевывая, проглатывая. Он не чувствует голода. Или чувствует, но это ощущение настолько слабое, что его можно игнорировать. Он ест, потому что так надо. Часть распорядка. Он поднимает взгляд и смотрит на других пациентов. Все они такие же, как вчера. Или не такие. Он не запоминает лиц. Есть те, кто привлекает внимание своей активностью - мужчина средних лет, который постоянно что-то записывает в блокнот, хотя блокнот пуст, и он это знает, потому что однажды видел, когда тот забыл его на столе. Есть женщина, которая всегда сидит у окна и разговаривает с кем-то невидимым, иногда смеется, иногда плачет. Есть молодой парень, который не может усидеть на месте - он встает, садится, снова встает, крутит головой, будто ищет что-то, но никогда не находит. Все они странные. Ло помнит, что значит это слово. Странный - не такой, как другие. Но в контексте клиники это понятие теряет смысл. Здесь все странные. Или никто. Он сам - странный? Он не знает. Он не сравнивает себя с ними, не ищет сходств или различий. Они просто есть. Как стены. Как потолок с трещинами. Как каша без вкуса. Ложка снова поднимается ко рту. Жевание. Глотание. Он оглядывается, и взгляд его скользит по столам, по лицам, по движущимся фигурам. Где-то на периферии должно быть знакомое пятно - яркая одежда, которую носит Эндрю, потому что персонал разрешил ему привезти вещи из дома, и он выбрал самое немыслимое сочетание цветов. Но сегодня этого пятна нет. Ло замирает с ложкой в руке. Эндрю нет. Он обводит взглядом столовую еще раз, медленнее, чем обычно. Нет. Не пришел. Или уже ушел? Но Эндрю всегда завтракает позже всех, потому что его трудно разбудить, и он приходит, когда столовая почти пуста. Сейчас она не пуста, но и не полна. Эндрю должен быть здесь. Ло откладывает ложку. Мысль о том, что друга нет, не вызывает тревоги или беспокойства. Это просто наблюдение. Факт, который он фиксирует, как зафиксировал бы, что сегодня пасмурно или что в стакане осталось полчашки чая. Но этот факт почему-то держится в сознании дольше, чем другие. Эндрю. Он называет его другом, потому что не знает, как еще назвать. Они разговаривают. Или, точнее, Эндрю разговаривает, а Ло слушает. Иногда отвечает. Эндрю садится рядом, толкает в плечо, смеется, жалуется, рассказывает. Он живой. Очень живой. Иногда Ло думает, что Эндрю - это как яркая лампочка в комнате, где весь свет приглушен. Он поступил позже Ло. Это Ло помнит точно. Не дату, но последовательность - он был здесь, когда Эндрю привезли. Ему тогда показалось, что новый пациент слишком громкий для этого места. Или не показалось. Просто отметил. Пограничное расстройство личности. Ло где-то услышал этот диагноз от медсестер. Они говорили между собой, а он проходил мимо, и слова зацепились за что-то внутри, остались как факт. У Эндрю пограничное расстройство. Это ничего не объясняет Лололошке о друге, но он помнит эту информацию, потому что запоминает многое, даже когда не пытается. Белый шум в голове не мешает фактам оседать где-то на дне, в слое, который не затрагивается пустотой. Сейчас Эндрю нет. Может быть, он снова не проснулся. Персонал иногда не может его добудиться, и тогда он пропускает завтрак. Или завтрак приносят в палату. Ло не знает точно. Он никогда не спрашивал. Он доедает кашу. Тарелка почти пуста. Это значит, что он закончил. Он отставляет ее в сторону и допивает чай. Чай остыл. Или был теплым? Он не заметил разницы. Он сидит за столом, не двигаясь, и наблюдает. Движения вокруг кажутся ускоренными, но это, вероятно, потому, что он сам находится в другом ритме. Люди встают, уходят, приходят другие. Кто-то роняет ложку, и звук кажется слишком громким, слишком резким для этого пространства. Ло моргает. Один раз. Второй. Шаги. Он слышит их приближение раньше, чем видит, кто идет. Шаги твердые, быстрые - не пациентские. Медсестра. Она подходит к его столу, и он поднимает взгляд. Лицо знакомое, но имени нет. Оно где-то есть, но доставать его нет сил. Или смысла. - Лололошка, - говорит она, и это не вопрос и не приветствие, а констатация. Она держит в руке маленький бумажный стаканчик и стакан воды. Он смотрит на стаканчик. Таблетки. Разные. Белые, розовые, маленькая желтая. Он не знает, что это. И никогда не знал. Врач сказал однажды, что это лечение, и Ло запомнил: лечение. Значит, надо. Медсестра протягивает ему стаканчик. Он берет его, и кончики пальцев чувствуют шершавую бумагу. Он высыпает таблетки в ладонь - они кажутся слишком маленькими для того веса, который они имеют в его жизни, хотя он никогда не задумывался об этом весе. Он подносит руку ко рту, кладет таблетки на язык. Некоторые сразу прилипают к нёбу, и он ощущает их вкус - горечь, которую нельзя не заметить, даже когда вкусы притуплены. Он берет стакан воды, делает глоток. Таблетки скользят вниз по горлу, оставляя за собой след, который исчезает так же быстро, как появляется. - Открой рот, - говорит медсестра. Ло открывает. Он знает эту процедуру. Она наклоняется, смотрит под язык, за щеки. Ее палец в перчатке касается его десны, проверяя, не спрятал ли он таблетки. Он не спрятал. Зачем? Лечение нужно принимать. Так сказал врач. Медсестра выпрямляется, удовлетворенная. - Поднимайся, пора к врачу. Он встает. Тело слушается с той же легкой задержкой, что и всегда. Стакан и тарелку он оставляет на столе - это не его забота. Кто-то уберет. Или нет. Он не знает. Коридор снова. Те же стены, тот же линолеум, тот же ровный свет ламп. Ло идет по направлению к кабинету врача, и его шаги сливаются с шагами медсестры, которая идет чуть впереди, чтобы открыть дверь. Кабинет. Он здесь уже много раз. Или не много - он не считал. В кабинете пахнет лекарствами и чем-то еще, возможно, одеколоном. Врач сидит за столом, и когда Ло входит, поднимает глаза от бумаг. Его лицо - обычное лицо. Ло не помнит, чтобы оно менялось. - Садись, Лололошка. Ло садится на стул. Стул жесткий, с прямой спинкой. Он сидит ровно, руки кладет на колени. Медсестра выходит, закрывая за собой дверь. Врач смотрит на него поверх очков. - Как самочувствие? Вопрос всегда один и тот же. Ло знает, что нужно ответить, но не потому, что заучил, а потому что ответ всегда одинаковый. Он не чувствует ничего, что можно было бы назвать самочувствием. Он просто есть. Существует. Дышит. - Нормально, - говорит он. Голос звучит ровно, без интонаций. Врач кивает. Что-то записывает в бумагах. Ло смотрит на его ручку - она движется по бумаге, оставляя следы, смысла которых он не знает. Это не его дело. Врач знает, что делает. - Сон? - следующий вопрос. - Как обычно. - Аппетит? - Как обычно. Это правда. Все как обычно. Всегда как обычно. Ло не помнит, чтобы было иначе. Может быть, когда-то, до клиники, было по-другому, но он не помнит «до». Там пустота. Такая же, как здесь, но другая. Или такая же. Он не знает. Врач откладывает ручку и смотрит на него внимательнее. Ло выдерживает взгляд. Ему не трудно смотреть в глаза - он просто смотрит, и это не вызывает дискомфорта. Как смотреть на стену. Как смотреть на кашу. - Ты стал спокойнее, - говорит врач. В его голосе слышится удовлетворение, и Ло регистрирует это как факт. Врач доволен. - Да, - отвечает Ло. Он не знает, стал ли он спокойнее. Он не помнит, каким был до. Но если врач говорит, значит, это правда. Врачи знают. Врач улыбается. Улыбка приторная, слишком широкая для этого кабинета, для этого света, для этого времени суток. Он хлопает в ладоши - один раз, резко, и звук кажется слишком громким. Ло не вздрагивает. Он просто отмечает, что звук был. - Отлично! Продолжим лечение. Он что-то пишет снова, и Ло ждет. Он умеет ждать. Ждать так же легко, как дышать, потому что ожидание не наполнено ни надеждой, ни нетерпением. Это просто интервал. Промежуток. Время, которое течет мимо. - Увеличим дозировку, - говорит врач, не поднимая головы. - Это пойдет на пользу. Ло кивает. Увеличить дозировку. Значит, так надо. Врач знает. Он всегда знает. Ло не задумывается о том, что значит «увеличить дозировку». Он не думает о том, что уже принимает таблетки каждое утро и еще вечером. Он не считает. Он просто делает, что говорят. - Можешь идти, - врач машет рукой, и Ло встает. Он выходит из кабинета, и дверь за ним закрывается с мягким щелчком. Коридор встречает его все тем же ровным светом. Ло стоит секунду, не двигаясь, а потом его ноги сами несут его дальше. Куда? Он не думает об этом. Тело знает маршрут, который повторялся сотни раз. Свободное время. Он идет к выходу во двор. Сегодня вторник. Или нет? Он не уверен, но его ноги уверены - они несут его к двери, которая открывается, и свежий воздух касается лица. Ло выходит на улицу, и на секунду - на долю секунды - что-то меняется. Воздух здесь не такой, как в коридоре. Он движется, он живой, он пахнет землей и листьями и чем-то еще, что Лололошка не может назвать. Он останавливается на пороге, закрывает глаза и просто дышит. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Это не приносит удовольствия. Но это отличается от всего, что было внутри. И этого достаточно. Он открывает глаза и идет дальше. Двор небольшой, окруженный высоким забором с колючей проволокой сверху. Ло не смотрит на забор. Он знает, что он есть, но это не имеет значения. Внутри двора - несколько старых скамеек, чахлые деревья, кусты, которые никто не стрижет, и дорожки, выложенные потрескавшейся плиткой. Все как всегда. Сегодня тепло. Не жарко, не холодно - идеально. Воздух почти неподвижен, но иногда легкий ветер пробегает по верхушкам деревьев, заставляя листья шевелиться. Ло садится на скамейку. Она старая, краска облупилась, дерево потемнело от времени. Он садится в тот же угол, что и всегда, и кладет руки на колени. Он наблюдает. Листья движутся на ветру. Они шелестят, но звук тихий, почти неразличимый. Где-то вдалеке слышны голоса - другие пациенты гуляют по дорожкам, разговаривают, сидят. Ло не смотрит на них. Он смотрит на листья. Они двигаются в такт ветру, и это движение завораживает, если можно назвать это завораживанием. Это просто есть. Движение. Ритм. Порядок в хаосе. Волосы лезут в глаза. Он убирает их привычным жестом, но ветер снова сбивает их, и они снова падают на лоб. Он не раздражается. Он убирает их снова. И снова. И снова. Он не знает, сколько времени проходит. Может быть, десять минут. Может быть, полчаса. Время здесь течет по-другому, или он по-другому его воспринимает. Разница не важна. И тут он замечает движение у дверей клиники. Кто-то выходит. Фигура знакомая - слишком яркая для этого серого утра, слишком живая для этого места. Эндрю. Ло узнает его по походке, по тому, как он распахивает дверь шире, чем нужно, по тому, как он останавливается на пороге, щурясь от света. Эндрю оглядывается и видит его. И начинает махать. Рука взлетает вверх, движение резкое, полное энергии. Эндрю что-то кричит, но Ло не слышит слов - только звук, который ветер уносит в другую сторону. Потом Эндрю бежит. Он бежит по дорожке, перепрыгивая трещины в плитке, и его одежда - ярко-оранжевая кофта поверх желтой футболки - мелькает между кустами, как сигнальный флаг. Ло поднимает руку в ответ. Жест медленный, почти неуверенный, но он его делает. Эндрю видит и ускоряется. Он подбегает, тяжело дыша, и плюхается на скамейку рядом с Ло. Скамейка протестующе скрипит. Эндрю толкает Ло в плечо - не больно, но ощутимо, импульсивно, как он делает всегда. Почти всегда. - Ло! Ты здесь! А я думал, ты в кабинете у этого… Он не заканчивает. Машет рукой, как будто имя врача не стоит того, чтобы его произносить. - Я уже вышел, - говорит Ло. Голос ровный. Он смотрит на Эндрю, и в этом взгляде нет тепла, но нет и холода. Просто констатация: друг пришел. Друг здесь. Эндрю, кажется, не замечает этой отстраненности. Или замечает, но привык. Он откидывается на спинку скамейки, закидывает ногу на ногу, начинает рассказывать. - Я не хотел вставать. Ты представляешь? Эта тетка, ну, медсестра, она стучала в дверь, стучала, а я лежу и думаю: а пойду ли я? И не пошел. Ну, то есть, пошел, но через полчаса. Потому что она сказала, что если я не встану, она отберет мои маркеры. А маркеры - это святое, ты же понимаешь? Он поворачивается к Ло, ожидая реакции. Ло кивает. Он не понимает про маркеры - Эндрю много раз говорил о них, но Ло не запомнил, почему они важны. Но кивнуть можно. Это не сложно. - И вот я встал, - продолжает Эндрю. - Но завтрак я проспал. Вообще. Там была каша, да? Всегда каша. Я ненавижу кашу. Но если бы я пришел, я бы ее съел, потому что есть-то надо. А теперь я голодный. Ты не представляешь, как я голоден. У тебя ничего нет? Ло качает головой. У него ничего нет. У него никогда ничего нет. - Да я знаю, - Эндрю вздыхает. - У тебя никогда ничего нет. Ладно, потерплю до обеда. Обед сегодня, кстати, какой? Ты не помнишь? - Нет, - говорит Ло. Он не помнит. Он никогда не помнит, что на обед, пока не видит. - А я помню что было вчера! Вчера было что-то с подливкой. Или позавчера. Неважно. Главное, чтобы не рыба. Рыбу я тоже ненавижу. Он продолжает говорить. О том, как надоело рано вставать. О том, что вчера ночью кто-то кричал в коридоре, и он не мог уснуть. О том, что медсестры снова поменяли расписание, и теперь свободное время короче, чем было. О том, что его мама обещала приехать, но не приехала. О том, что он нарисовал что-то новое, и это получилось лучше, чем в прошлый раз. Ло слушает. Слушает спокойно, как слушают шум дождя за окном - не вслушиваясь в отдельные слова, но улавливая общий поток. Иногда он кивает. Иногда говорит «да» или «нет». Эндрю этого достаточно. Потом, посреди фразы, Эндрю замолкает. - Ты меня слушаешь? - спрашивает он. Лололошка поворачивает голову. Эндрю смотрит на него с легким беспокойством, и Ло понимает, что, наверное, слишком долго молчал. Это случается иногда - он погружается в себя так глубоко, что снаружи кажется, будто его нет. Будто тело пустое, а сознание ушло куда-то, где его не достать. - Слушаю, - говорит Ло. Это правда. Он слушал. Не все слова, но общее. Эндрю говорит о чем-то важном для себя, и Ло знает, что это важно, даже если сам не чувствует этого. Эндрю смотрит на него еще секунду, потом улыбается. Улыбка у него яркая, быстрая, как всё, что он делает. - Ладно, верю. Так вот, я говорю, что этот новый охранник - он вообще странный. Стоит у входа и смотрит так, будто мы все тут звери в клетке. А я ему говорю… И снова поток слов. Лололошка слушает, и ветер треплет его волосы, и листья шумят над головой, и время течет дальше, не ускоряясь и не замедляясь. Свободное время проходит быстро. Или медленно. Ло не замечает, как солнце поднимается выше, как тени становятся короче, как голоса вокруг то затихают, то снова возникают. Эндрю говорит почти без остановки, и его голос становится фоном, таким же привычным, как шум листвы или скрип скамейки. Потом раздается звонок. Эндрю вздыхает, резко, выразительно. - Обед, - говорит он с трагическим оттенком в голосе. - Ну наконец-то, я голоден как волк. Пошли? Он встает и протягивает Ло руку. Ло смотрит на эту руку - живую, подвижную, с разноцветными браслетами на запястье, которые Эндрю сделал сам из ниток. Он берет ее. Ладонь теплая, пальцы сжимаются крепко, и Эндрю тянет его вверх с такой силой, что Ло почти подскакивает со скамейки. - Пошли, - говорит Ло. Они идут к зданию. Эндрю все еще говорит, теперь о том, что надеется на нормальную еду, а не на рыбу, и что после обеда у них опять свободное время, и что он хочет показать Ло свой новый рисунок, если тот не забыл про него. Ло идет рядом, слушает, и солнце светит ему в лицо, и ветер снова сбивает волосы, и он не чувствует ничего, кроме легкого, почти незаметного присутствия чего-то, что можно было бы назвать спокойствием, если бы он помнил, что это слово значит. Они заходят внутрь, и дверь за ними закрывается. Обед встречает их запахом бульона. Лололошка заходит в столовую следом за Эндрю, и первое, что регистрирует его сознание - это запах. Он не сильный, но он есть, и он отличается от всего, что было утром. Куриный суп. Ло узнаёт этот запах, хотя не может сказать, откуда знает его. Может быть, его кормили куриным супом до клиники. А может быть, здесь тоже давали его раньше, и память сохранила этот след, как царапину на стекле - неглубокую, но заметную, если знать, куда смотреть. Эндрю тянет его к раздаче, почти не отпуская руки. Он всё ещё говорит, теперь о том, как любит куриный суп, и что это, наверное, единственное, что здесь готовят нормально, и что если бы не суп, он бы, наверное, уже сбежал, но куда сбежишь, забор высокий, и охрана, и вообще некуда. Ло слушает краем уха, берёт поднос, движется по очереди. Раздатчица сегодня та же, что и утром, или другая - он не уверен. На его тарелку падает порция супа, золотистого, с кусочками курицы и моркови. Рядом кладут рис. Белый, рассыпчатый, без всего. Они садятся за стол у окна. Эндрю выбирает это место специально, потому что отсюда видно двор, и потому что здесь, как он говорит, «солнце лучше падает». Лололошка не замечает разницы, но не спорит. Ему всё равно, где сидеть. Эндрю ест быстро, жадно - он пропустил завтрак, и голод делает его ещё более живым, чем обычно. Ло ест медленно. Суп тёплый, но не горячий. Он чувствует вкус - или ему кажется, что чувствует. Курица, морковь, немного зелени. Вкус есть, но он плоский, как рисунок без теней. Ло знает, что это суп, но удовольствия не испытывает. Просто процесс. - Ну как? - спрашивает Эндрю с набитым ртом. - Вкусно? - Да, - говорит Ло. Он не знает, вкусно ли. Он не помнит, каково это - когда еда кажется вкусной. Может быть, раньше он чувствовал разницу. Может быть, до того, как попал сюда. Или до того, как начал принимать таблетки. Или до того, как всё это началось. Эндрю смотрит на него, жуёт, и его лицо - открытое, подвижное - выражает что-то, что Ло не может прочитать. - Ты всегда так медленно ешь, - говорит Эндрю. - Я замечал. Ты прям как во сне. Как будто не здесь. Ло поднимает взгляд. Во сне? Может быть. Он часто чувствует себя так, будто находится в сне, который никогда не заканчивается. Или в воде. Или за стеклом. Он не знает, как это объяснить. И не пытается. - Просто не тороплюсь, - отвечает он. Эндрю хмыкает, но не настаивает. Он снова утыкается в тарелку, и на несколько минут воцаряется тишина, нарушаемая только звоном ложек и общим гулом столовой. Ло смотрит в окно. За стеклом - двор, те же деревья, те же скамейки. Солнце стоит выше, чем утром, и тени стали короче. На дорожке кто-то ходит - пациент в синем халате, медленно, с остановками. Ло наблюдает за ним без мысли, просто фиксируя движение. Он думает об Эндрю. Не о том, что тот говорит, а о том, какой он. Яркий. Громкий. Быстрый. Эндрю смеётся, когда ему смешно, злится, когда ему больно, говорит, когда есть что сказать, и даже когда сказать нечего. Он живой. Настоящий. Его эмоции - это не фон, не отражение, не эхо. Они есть. Они здесь. Они управляют им, толкают его, заставляют вскакивать посреди разговора, жестикулировать, повышать голос. Ло не знает, каково это. Может быть, когда-то он тоже был таким. Он пытается представить себя - смеющимся, злящимся, говорящим без остановки. Но в голове пусто. Нет образа. Нет воспоминания. Только белый шум и ощущение, что что-то должно быть на этом месте, но его нет. Сколько это уже длится? Ло не знает. Он потерял счёт времени где-то в самом начале. Или не в самом - может быть, через год, через два. Он не помнит, когда его привезли. Не помнит, что было до. Иногда ему кажется, что он был здесь всегда. Что эти стены, эти коридоры, эта каша без вкуса - это и есть вся его жизнь. А всё, что было раньше - дом, школа, люди - просто сон, который забывается через минуту после пробуждения. Он знает, что у него есть диагноз. Ему говорили. Много раз. Врачи, медсёстры, наверное, даже Эндрю как-то упоминал. Но Ло не помнит название. Или помнит, но слова теряют смысл, когда он пытается удержать их. Дереализация. Деперсонализация. Слова, которые ничего не объясняют. Он знает, что они означают, что-то про восприятие реальности, про чувство собственного тела. Но знание это не приближает его к тому, чтобы что-то изменить. Может быть, дело в диагнозе. Может быть, его мозг устроен так, что мир всегда будет за стеклом, а тело - чужим. А может быть, дело в таблетках. Он не знает. И не задумывается. Таблетки дают врачи. Врачи знают, что делают. Если от таблеток он стал таким - спокойным, пустым, - значит, так и надо. Значит, это лечение. Значит, так лучше. Ло доедает рис. Он смотрит на тарелку и не помнит, как она стала пустой. Эндрю уже закончил и сидит, болтая ногами под столом, поглядывая по сторонам. - Ну что, - говорит он, когда Ло отодвигает тарелку. - Свободное время. Пойдём? Я тебе рисунки покажу. Я же говорил. Ты помнишь? Ло кивает. Он помнит, что Эндрю говорил о рисунках утром, и до этого говорил, и, наверное, будет говорить ещё. - Только ты правда посмотри, ладно? - Эндрю наклоняется к нему, и в его голосе появляется что-то похожее на мольбу. - А то я показывал в прошлый раз Марку, а он сказал, что это «детские каракули». А это не каракули. Я в художку ходил, между прочим. Ну, ходил, пока не попал сюда. - Посмотрю, - говорит Ло. Это правда. Он посмотрит. Он всегда смотрит, когда Эндрю показывает. Ему не трудно. И Эндрю - это нужно. Ло не знает, почему, но чувствует - не эмоцией, а скорее знанием, - что для Эндрю важно, чтобы кто-то смотрел. Чтобы кто-то видел. Они встают из-за стола, ставят подносы на стойку для грязной посуды, идут в общую зону. Общая зона - это большая комната на первом этаже, с потёртыми диванами, старым телевизором в углу, который почти никогда не включают, и столами для настольных игр. Здесь всегда кто-то есть - пациенты, которым не хочется сидеть в палатах, или которые не могут сидеть в палатах, потому что слишком активны. Сейчас здесь почти никого. Только мужчина с пустым блокнотом сидит у окна, и женщина, которая разговаривает с невидимым собеседником, устроилась в кресле у стены. Ло садится на диван, ждёт. Эндрю уходит и возвращается через несколько минут. В руках у него несколько листов бумаги - не одинакового размера, некоторые вырваны из тетради, некоторые - с альбомного листа, один вообще на картоне. Он держит их осторожно, как что-то хрупкое, и садится рядом с Ло так близко, что их плечи почти касаются. - Смотри, - говорит он, и в голосе слышно напряжение, смешанное с гордостью. Он раскладывает рисунки на столе перед ними. Ло смотрит. Рисунки разные. Совсем разные. На одном - лицо. Женское, с большими глазами и длинными волосами, но черты чуть искажены, как будто художник видел их через воду. На другом - улица, дома, деревья, но всё слишком яркое, слишком насыщенное, цвета смешиваются и накладываются друг на друга так, что реальность становится похожей на сон. На третьем - просто пятна. Красные, синие, жёлтые, они растекаются по бумаге, создавая узор, в котором нет формы, но есть движение. И есть ещё один. Эндрю кладёт его последним, и Ло задерживает взгляд дольше, чем на других. Это человек. Силуэт на тёмном фоне, вокруг него - линии, ломаные, острые, как будто пространство вокруг него трещит по швам. Лица не видно, только контур, и от этого контура исходит что-то такое, что Ло не может назвать. Боль? Страх? Он не знает. - Это ты, - говорит Эндрю тихо. Ло поворачивает голову. Эндрю не смотрит на него, он смотрит на рисунок, и его лицо изменилось - улыбка исчезла, осталась только серьёзность, которую Ло видит редко. - Я хотел показать, как я тебя вижу, - продолжает Эндрю. - Ты такой. Весь внутри. А снаружи - тишина. Я не знаю, как это нарисовать, чтобы было понятно. Но я пытался. Ло смотрит на рисунок ещё долго. Внутри него ничего не происходит - нет отклика, нет волнения, нет благодарности, которую он, возможно, должен испытывать. Но он замечает. Он видит, что Эндрю вложил в это что-то важное. Что-то настоящее. - Красиво, - говорит он. Эндрю поднимает голову, и в его глазах загорается что-то. Улыбка возвращается, но она мягче, чем обычно. - Правда? - Правда. Ты хорошо рисуешь. Эндрю краснеет. Это заметно даже при тусклом свете общей зоны - лёгкий румянец на щеках, который он пытается скрыть, отворачиваясь. - Я вообще в художку ходил, - говорит он, и в голосе снова появляется привычная живость. - Там была такая тётя, она говорила, что у меня талант. Что я могу поступить в училище, если захочу. А потом… ну, потом меня сюда отправили, и я не закончил. Не успел. Мне оставался всего год. Он начинает собирать рисунки, складывая их в стопку, но делает это медленно, будто не хочет расставаться с ними. - А мама говорила, что после выписки я смогу вернуться. Но я уже не знаю. Я уже не маленький. В училище, наверное, поздно. И потом, я не знаю, когда выпишут. Может, вообще не выпишут. А ты как думаешь? Ло молчит. Он не знает, что думать. Он никогда не думает о выписке. Для него клиника - это всё. Выхода нет. Или есть, но он не видит его. Эндрю, кажется, не ждёт ответа. Он продолжает говорить - о художественной школе, о своей учительнице, которая всегда говорила, что «главное - это видеть», о том, как он любил рисовать углём, потому что уголь даёт самые глубокие тени, о том, как они ходили на пленэр и он замёрз, потому что забыл перчатки, а рисовать всё равно было интересно. Ло слушает. Он смутно помнит, что Эндрю уже рассказывал об этом. Может быть, не всё, но часть - точно. Про учительницу. Про пленэр. Про то, как замёрз. Но Ло не перебивает. Ему не трудно слушать. Голос Эндрю становится фоном, и это даже успокаивает - если слово «успокаивает» применимо к состоянию, в котором нет ни тревоги, ни покоя, а просто есть ровная линия. Эндрю говорит долго. Он переходит от художки к рисункам, от рисунков к тому, как он вообще начал рисовать, от этого - к своей матери, которая первая заметила, что у него получается, и купила ему хорошие краски, хотя денег было немного. - Она говорила: «Ты должен закончить. Это твоё». А я не знаю, моё или не моё. Я просто рисую. Когда рисую, мне легче. Понимаешь? Ло кивает. Он не понимает. Для него нет ничего, что делало бы легче. Но он кивает, потому что Эндрю нужно, чтобы кто-то кивнул. Время течёт. Ло не знает, сколько прошло - полчаса, час. Эндрю говорит, и его слова складываются в длинную нить, которая тянется из прошлого в настоящее, ни на секунду не обрываясь. Ло иногда кивает, иногда говорит «да», иногда просто смотрит на рисунки, которые остались лежать на столе, и думает о том, как странно, что кто-то может видеть мир таким - ярким, живым, полным цвета. Потом Эндрю замолкает на секунду, и в этой тишине Ло слышит шаги в коридоре. Шаги медсестры. Они приближаются, становятся громче, и через мгновение в дверях появляется женщина в белом халате. - Лололошка, - говорит она. - К психологу. Ло встаёт. Эндрю смотрит на него, и в его взгляде мелькает что-то - может быть, разочарование, что разговор прервался, может быть, что-то ещё. - Я потом ещё покажу, - говорит он быстро. - У меня есть ещё. Ты только скажи, когда захочешь посмотреть. Ло кивает. Он идёт за медсестрой, и слышит, как Эндрю начинает складывать рисунки, бормоча что-то себе под нос. Кабинет психолога находится на втором этаже, в конце коридора. Ло был здесь много раз. Дверь такая же, как все остальные, но табличка на ней другая. Он не читает её - он знает, что там написано. Просто проходит внутрь, когда медсестра открывает дверь. Психолог - женщина средних лет, с короткими тёмными волосами и очками в тонкой оправе. Её зовут… Ло не помнит. Или не хочет вспоминать. Она сидит за столом, на котором нет ничего лишнего - только блокнот, ручка и стакан с карандашами. На стене - диплом в рамке, календарь и репродукция картины, которую Ло не узнаёт. - Садись, Лололошка, - говорит она. Голос у неё спокойный, ровный. Ло садится на стул напротив. Стул мягкий, не такой, как в кабинете врача. - Как прошёл день? - спрашивает она. - Нормально. - Что делали с утра? - Завтракал. Потом был у врача. Потом гулял во дворе с Эндрю. Психолог кивает, делает пометку в блокноте. Ло смотрит на её руки - пальцы короткие, ногти аккуратно подстрижены. Она пишет быстро, но без спешки. - Как тебе кажется, твоё состояние меняется? Ты чувствуешь себя по-другому, чем, скажем, неделю назад? Ло задумывается. Он не помнит, как чувствовал себя неделю назад. Он не помнит, как чувствовал себя вчера. Но он знает, что нужно ответить. - Нет. Всё так же. - Так же - это как? Она смотрит на него поверх очков. В её взгляде нет давления, но есть внимательность, которая, кажется, пытается заглянуть за стекло, за которым он существует. - Пусто, - говорит Ло. Это слово приходит само собой. Он не выбирал его, но оно точное. Пусто. Внутри - ничего. Или почти ничего. Иногда что-то мелькает на периферии, но исчезает, не успев обрести форму. - Пусто, - повторяет психолог. - Это чувство или отсутствие чувств? - Не знаю. Она делает ещё одну пометку. - Ты говорил с врачом утром. Он сказал, что ты стал спокойнее. Как ты к этому относишься? Ло смотрит в окно. За стеклом - небо, серое, ровное. Без облаков. Без солнца. Просто фон. - Нормально, - говорит он. - Если врач говорит, значит, хорошо. Психолог молчит несколько секунд. Потом откладывает ручку и откидывается на спинку кресла. - Лололошка, а ты помнишь, как ты попал сюда? Он помнит? Он пытается представить. Дверь. Кто-то ведёт его за руку. Или не за руку - за плечо. Голоса. Свет. Потом - темнота. Или это не воспоминание, а выдумка? Он не знает. - Нет, - говорит он. - А что было до? Твоя жизнь до клиники? Ло молчит. До клиники - пустота. Белый лист. Он знает, что там что-то было - люди, события, дни, что-то плохое, - но всё это стёрто, как рисунок на песке, по которому прошлись ногой. Может быть, воспоминания есть, но они лежат так глубоко, что достать их невозможно. А может быть, их никогда и не было. - Не помню, - говорит он. Психолог кивает. Она не выглядит удивлённой. Наверное, это нормально - не помнить. Для таких, как он. - Как тебе кажется, - говорит она после паузы, - тебе здесь помогают? Ло думает. Помогает? Он не знает, от чего ему нужно помогать. Он не помнит, каково это - быть другим. Может быть, раньше было хуже. Может быть, он кричал, или бился, или не мог спать. Он не помнит. Сейчас он просто существует. Тихий. Спокойный. Пустой. Это лечение? Если да, то оно работает. - Наверное, - говорит он. Психолог снова берёт ручку, что-то пишет. Ло ждёт. Он умеет ждать. - Ты принимаешь новые таблетки? - спрашивает она. - Утром дали. Сказали, дозировку увеличили. - И как ты себя чувствуешь после них? - Так же. Это правда. Он не чувствует разницы. Может быть, она есть, но он не замечает. Или замечает, но забывает, как было до. Психолог задаёт ещё несколько вопросов. Про сон, про аппетит, про то, как он проводит время, про Эндрю - «ты считаешь его другом?», и Ло отвечает «да», потому что не знает, как ещё назвать человека, который сидит рядом, говорит, показывает рисунки, зовёт смотреть на листья во дворе. Друг. Пусть будет друг. Потом она спрашивает про ночь. - Ты спишь спокойно? - Да. Иногда долго засыпаю. - Долго - это сколько? - Не знаю. Может, час. - А что ты чувствуешь, когда не можешь уснуть? Ло замирает. Что он чувствует? Он не знает, как это назвать. Тело становится чужим. Или не чужим - оно есть, но он не в нём. Он где-то рядом, смотрит со стороны. Это пугает? Нет. Не пугает. Просто есть. - Странно, - говорит он. Психолог ждёт, но он не добавляет ничего. Он не знает, как объяснить. Да и нужно ли? Она психолог, она должна знать. У неё есть слова для этого. У него - нет. Они говорят ещё минут десять. Психолог спрашивает, психолог слушает, психолог кивает. Ло отвечает односложно, иногда чуть длиннее, но всегда ровно, без интонаций. Ему не трудно говорить. Просто не о чем. Внутри пусто, а пустоту нельзя описать словами, потому что слова - это что-то, а пустота - это ничего. - Хорошо, Лололошка, - говорит она наконец. - Можешь идти. Если захочешь поговорить, ты знаешь, где меня найти. Он встаёт. Выходит. Дверь закрывается за ним с мягким щелчком. Свободное время. Ло идёт по коридору, и его ноги сами несут его к выходу. На улице всё так же - не жарко, не холодно. Ветер немного усилился, и листья на деревьях шумят громче, чем утром. Ло останавливается на пороге, смотрит на двор. Ему хочется взять книгу. Он просто думает, что можно взять книгу. В библиотеке, которая находится на первом этаже, есть несколько полок с книгами. Пациенты берут их иногда, но чаще книги стоят нетронутыми. Ло разворачивается и идёт в библиотеку. Комната маленькая, с высокими окнами, которые выходят на ту же сторону, что и двор. Полки занимают две стены. Книги в разном состоянии - новые и потрёпанные, твёрдые обложки и мягкие, тонкие и толстые. Он проводит пальцем по корешкам. Названия скользят перед глазами, не задерживаясь. Он не выбирает. Он не знает, что хочет читать. Он вообще не знает, хочет ли читать. Но можно взять. Просто взять. Рука останавливается сама собой. Книга в твёрдом переплёте, потрёпанная, с выцветшей обложкой. На обложке - рисунок. Тигры, гепарды, какие-то другие кошки. Лололошка не смотрит на название. Он берёт книгу, чувствуя вес в руках, и выходит. Во дворе он выбирает другую скамейку - ту, что сбоку, под старым деревом. Здесь есть стол. Стол такой же потрёпанный, как и скамейки, с буквами, выцарапанными на поверхности, и кругами от кружек, которые никто не убирал. Лололошка садится, кладёт книгу на стол, открывает. Страницы пахнут пылью и старым клеем. Он начинает читать. Книга оказывается о кошках. Не о домашних - о диких. О львах, тиграх, леопардах, гепардах, рысях, пантерах. О том, как они живут, как охотятся, как воспитывают детёнышей, как приспосабливаются к разным условиям. Текст написан простым языком, с картинками - фотографиями и рисунками, которые показывают животных в движении, в покое, в моменты охоты. Ло читает медленно. Слова входят в голову, оседают где-то, не вызывая отклика. Но он читает дальше, потому что это лучше, чем сидеть и смотреть на листья. Это заполняет время. Даёт форму пустоте. Он узнаёт, что гепарды не умеют втягивать когти, как другие кошки. Что у снежных барсов самые длинные хвосты среди всех кошачьих. Что тигры любят воду и умеют плавать. Факты остаются в памяти, как камни на дне реки - твёрдые, неразмываемые. Время идёт. Солнце перемещается, и тень от дерева ползёт по столу, по книге, по его рукам. Ло переворачивает страницы, иногда останавливаясь на картинках. На одной - тигр, идущий по снегу. На другой - гепард, бегущий, и его тело вытянуто в струну, каждая мышца видна под шкурой. Ло смотрит на эти картинки дольше, чем читает текст. Он думает о том, каково это - быть гепардом. Не думать. Просто бежать. Просто существовать. В мире, где есть только охота, сон, тепло, холод. Где нет таблеток, нет врачей, нет диагнозов. Только тело и мир вокруг. Эндрю не приходит. Ло замечает это не сразу. Сначала он просто читает, и время течёт, и он не следит за ним. Потом он поднимает голову, оглядывает двор. Никого. Или почти никого - вдалеке, у забора, кто-то ходит, но это не Эндрю. Эндрю нет. Может быть, он задержался у психолога. Или решил поспать - он часто спит днём, говорит, что «после таблеток клонит в сон, сил нет». Может быть, его позвали к врачу. Ло не знает. Он просто возвращается к книге. Он читает ещё. О том, как львы живут прайдами. О том, как леопарды затаскивают добычу на деревья. О том, что у каждого тигра уникальный рисунок полос, как у человека отпечатки пальцев. Потом раздаётся звонок. Ужин. Ло закрывает книгу. Он смотрит на обложку - тигры, гепарды, рыси. Название он так и не прочитал. Он берёт книгу с собой, чтобы отнести в библиотеку, но потом думает, что можно оставить в палате. Дочитать. Или не дочитать. Просто пусть будет. Он идёт в столовую. В столовой уже много народу. Очередь к раздаче небольшая, и Ло встаёт в неё, держа книгу под мышкой. Перед ним - женщина, которая всегда разговаривает сама с собой. Сейчас она молчит, но её губы шевелятся, как будто она ведёт беззвучный диалог. Ло берёт поднос. Сегодня на ужин - картошка. И суп. Суп другой - не куриный. Ло чувствует запах гороха, прежде чем видит тарелку. Гороховый суп. Он тоже был здесь раньше. Он идёт к свободному столу, садится. Кладет книгу рядом с подносом. - Ло! Голос Эндрю разрезает гул столовой. Ло поднимает голову и видит его - тот пробирается между столами, держа поднос обеими руками, чтобы не расплескать. - Я думал, ты уже поел! - говорит Эндрю, плюхаясь напротив. - А ты только пришёл. Я искал тебя во дворе, но тебя не было. А потом меня позвали к телефону, мама звонила. Говорили целую вечность. Ну, не вечность, но полчаса точно. А после я пошёл искать тебя, а ты, оказывается, здесь. Он начинает есть с той же скоростью, что и в обед, - быстро, жадно. Ло тоже начинает. Картошка безвкусная, но он жуёт, глотает, потом берётся за суп. - Ты книгу взял? - спрашивает Эндрю, кивая на стопку страниц рядом с Ло. - О чём? - О кошках, - говорит Ло. - О кошках? - Эндрю усмехается. - Каких? Домашних? - Диких. Тигры, гепарды. - Ого. А я думал, ты читаешь что-то серьёзное. Ну, там, научное. А ты про кошек. - Он смеётся, но в смехе нет насмешки. - Можно посмотреть? Ло протягивает книгу. Эндрю берёт её, открывает на середине, смотрит картинки. Его лицо меняется - становится заинтересованным. - Красивые, - говорит он. - Я пробовал рисовать тигра. Один раз. Но у меня не получилось. Полосы сложные. И пропорции. Я тогда ещё в художку не ходил. Наверное, сейчас бы получилось. Он листает дальше, останавливается на гепарде. - Смотри, какой. Весь как струна. Я бы хотел так рисовать - чтобы чувствовалось движение. Моя учительница говорила, что главное - поймать момент. Что если ты видишь движение, ты должен успеть его схватить, пока оно не ушло. А я всегда медлил. Боялся испортить. Он закрывает книгу, возвращает. - Спасибо. Я потом попрошу у тебя ещё посмотреть, ладно? - Ладно. Они едят в тишине несколько минут. Потом Эндрю снова начинает говорить - о том, что мама сказала по телефону, что она приедет на следующей неделе, точно приедет, и привезёт новые маркеры, потому что старые уже почти высохли, и вообще она сказала, что он молодец, что держится, и что она гордится им. Ло слушает, ест суп, который уже остыл. После ужина к ним подходит медсестра. Та же, что утром, или другая - Ло не уверен. В руках у неё два бумажных стаканчика. - Таблетки, - говорит она. Протягивает один стаканчик Эндрю. Тот берёт, смотрит на содержимое, и его лицо на секунду становится кислым. - Опять они, - бормочет он, но высыпает таблетки в ладонь. Ло берёт свой стаканчик. В нём горсть. Больше, чем утром. Или столько же? Он не считает. Он кладёт таблетки в рот, запивает водой. Горечь на языке, потом вода смывает её. - Откройте рты, - командует медсестра. Они оба открывают. Она проверяет - сначала у Ло, потом у Эндрю. Палец в перчатке скользит под языком, за щеками. Находит пустоту. - Хорошо. Теперь - гигиена, и по палатам. Завтра в семь подъём. Она уходит, и Эндрю поворачивается к Ло. - Ненавижу эти таблетки, - говорит он, жмурясь. - Они горькие. И от них хочется спать. Но приходится, да? - Да, - говорит Ло. Они идут в умывальную вместе. Здесь уже есть кто-то - пациент с длинными волосами чистит зубы у раковины, глядя в зеркало отсутствующим взглядом. Ло берёт свою щётку, выдавливает пасту. Движения привычные, автоматические. Чистить зубы, умыться, посмотреть в зеркало. В зеркале - его лицо. Такое же, как всегда. Голубые глаза, длинные ресницы, тени под глазами. Он отворачивается. Эндрю рядом - шумно полощет рот, фыркает, смеётся над чем-то своим. - Ну всё, - говорит он, вытирая лицо полотенцем. - Я в палату. Спать. А то меня уже вырубает. Эндрю улыбается. Улыбка у него быстрая, яркая, как всё, что он делает. - Спокойной ночи, Ло. - Спокойной ночи. Эндрю уходит. Ло остаётся в умывальной ещё на минуту - смотрит на капли воды на раковине, на мокрое полотенце, на своё отражение в зеркале. Потом идёт в палату. В палате темно. Свет не включают - он знает, где кровать, и может найти её в темноте. Он подходит к окну, смотрит наружу. За окном - ночь. Темнота почти полная, только тусклый свет уличного фонаря у входа в здание освещает небольшой участок двора. Ло видит деревья, кусты, дорожку, которая ведёт к воротам. Ворота закрыты. Всегда закрыты. Он смотрит вниз. Там, за деревьями, что-то есть. Или ему кажется. Он моргает. За деревьями - кусты, темнота, тени. Но на секунду ему показалось, что между стволами кто-то стоял. Силуэт. Человеческий. Он моргает снова. Никого. Только ветер шевелит ветки, и тени двигаются, создавая иллюзию движения там, где его нет. Показалось. Ло отворачивается от окна. Идёт к кровати, расстилает одеяло. Движения медленные, тягучие. Он ложится, закрывает глаза. И начинается. Тело словно отходит от оболочки. Он чувствует это сразу, как только перестаёт двигаться. Границы размываются. Руки, ноги, туловище - всё есть, но он не внутри. Он где-то рядом. Наблюдает со стороны. Это не пугает. Это всегда так. Каждый раз, когда он закрывает глаза, реальность начинает распадаться на слои. Есть тело, которое лежит на кровати. И есть он - где-то за пределами тела, в пространстве, которое не имеет формы. Он пытается уснуть. Но сон не приходит. Мысли - если это можно назвать мыслями - плавают, не задерживаясь. Он ворочается. Поворачивается на бок. На спину. На другой бок. Подушка кажется слишком мягкой. Или слишком жёсткой. Он не знает. Он просто не может найти положение, в котором тело перестанет ощущаться чужим. Десять минут. Двадцать. Он не знает. Время течёт по-другому, когда ты не в теле. Оно растягивается, становится резиновым, теряет границы. Он лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок, который в темноте почти не виден. Дышит. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Потом возникает желание. Мочевой пузырь напоминает о себе - тупым, неотвязным сигналом. Ло не хочет вставать. Но тело требует, и он подчиняется. Он садится. Голова чуть кружится, но это нормально. Он спускает ноги с кровати, находит тапки. Выходит в коридор. Его палату не закрывают ночью на ключ, потому что знают о его ночных похождениях в туалет. Коридор освещён тусклым светом - дежурные лампы горят через одну, создавая череду света и тени. Воздух здесь прохладнее, чем в палате, и пахнет дезинфекцией. Тишина. Только где-то далеко слышны шаги - может быть, медсестра, может быть, кто-то из пациентов. Туалет находится в конце коридора. Ло идёт туда, и его шаги кажутся слишком громкими в этой тишине. Он заходит, делает то, зачем пришёл, выходит. Теперь - обратно в палату. Он идёт по коридору, смотрит под ноги - на линолеум, на полосы света и тени. Потом поднимает голову. И замирает. В другом конце коридора, под одной из дежурных ламп, стоит кто-то. Ло останавливается. Не двигается. Смотрит. Человек. Высокий. Может быть, такой же, как Ло, может быть, чуть выше. Тёмные волосы, зачёсанные назад, но несколько прядей выбились и падают на лицо. Не на лицо - на маску. Маска белая, закрывает верхнюю часть лица. В ней прорезаны глаза, и вокруг них - рисунок. Оранжевый. Треугольники, как у клоуна. Брови на маске нарисованы - изогнутые, приподнятые, создающие впечатление веселья, которое не соответствует тишине коридора. Из-под маски видна улыбка. Странная. Хищная. Неестественно широкая. Одежда не больничная. Ло не знает, как это назвать - яркая, оранжево-коричнево-черная, с деталями, которые выглядят почти театральными. Клоун. Да, он похож на клоуна. Но клоуны бывают в цирке, а не в психиатрической клинике ночью. Ло переводит взгляд ниже. На одежде - пятна. Тёмные, почти чёрные в тусклом свете. Кровь? Может быть. Откуда здесь кровь? Откуда здесь вообще этот человек? Ло не двигается. Не потому, что боится - он не чувствует страха. Просто наблюдает. Как наблюдал за листьями на ветру. Как наблюдал за пациентами в столовой. Как наблюдал за гепардом на картинке в книге. Человек поднимает руку. Движение медленное, тягучее, почти сонное. Он начинает махать. Рука движется из стороны в сторону, и этот жест не сочетается с его обликом - слишком мирный, почти приветливый. Улыбка не сходит с его лица. Лололошка смотрит на него ещё секунду. Две. Три. Потом поворачивается к двери своей палаты, открывает её, заходит. Он не оглядывается. Он идёт к кровати, садится, снимает тапки. Ложится. Закрывает глаза. В голове - странный человек в маске. Клоун. Кровь на одежде. Улыбка. Потом мысль растворяется, как все остальные. Ло дышит. Вдох. Выдох. Границы тела снова начинают размываться, но теперь это не мешает. Он чувствует, как сознание погружается в темноту, мягкую, тягучую, не имеющую формы. Он засыпает.