Дозировка чувств

Утро приходит снова - такое же, как всегда, и в то же время совсем другое. Ло открывает глаза, и первое, что он чувствует - это не потолок с трещинами, не свет из коридора, пробивающийся под дверью, не холодный воздух палаты. Первое, что он чувствует - это тело. Или не тело. Или то, что осталось от ощущения себя в теле после ночи, которая была слишком длинной и слишком короткой одновременно. Он лежит неподвижно, глядя в потолок, и пытается понять, где заканчивается сон и начинается явь. Вчерашний вечер всплывает в памяти обрывками - темный коридор, тусклый свет, фигура под лампой. Маска. Улыбка. Рука, медленно машущая в воздухе. А потом - ничего. Провал. Темнота, в которой не было снов, или были, но он их не запомнил. Было ли это на самом деле? Ло не знает. Мысль об этом скользит по поверхности сознания, не находя за что зацепиться. Он переворачивается на бок, смотрит на дверь. Дверь закрыта. За ней - коридор. Тот самый коридор, где вчера стоял человек в маске. Или не стоял. Или стоял, но не человек, а тень, рожденная усталостью и таблетками, которые врач увеличил утром. Или не утром, а вчера. Или позавчера. Ло путается. Он садится на кровати, и голова привычно кружится. Кровь отливает от мозга, возвращается, и с этим ощущением он научился жить - оно стало таким же привычным, как шум в ушах перед сном или тяжесть в веках после обеда. Он спускает ноги на пол, ищет тапки. Ноги находят их сами - правую, левую, - и он встает. Тело сегодня тяжелее, чем вчера. Просто оно чувствуется иначе. Как будто кто-то подлил в него свинца, но не везде, а только в руки и ноги, оставив грудь и голову пустыми. Ло делает шаг к двери, и пол кажется чуть ближе, чем обычно. Или дальше. Он не уверен. Коридор встречает его тем же светом, что и вчера - ровным, стерильным, безжизненным. Лампы дневного света горят во всю мощь, заливая пространство белизной, которая не оставляет места теням. Лололошка идет к умывальной, и его шаги звучат в тишине, как удары метронома - медленные, равномерные, бесконечные. В умывальной никого. Как и вчера. Как и всегда в это время. Ло подходит к раковине, открывает кран, и вода течет ровной струей, холодной сначала, потом теплой. Он смотрит на свои руки, подставленные под воду, и думает о том, что эти руки вчера держали книгу. А еще эти руки открывали дверь палаты, когда за их спиной стоял человек в маске. Он моет руки медленно, тщательно, как учили - между пальцами, под ногтями, до запястий. Мыло пахнет дешевой химией, и этот запах тоже стал частью рутины, таким же привычным, как вкус каши или горечь таблеток. Он смывает пену, вытирается жестким полотенцем, вешает его обратно. Потом чистит зубы. Паста мятная, но мята эта кажется ненастоящей - слишком резкой, слишком химической, как будто кто-то однажды слышал, что мята должна быть холодной, и сделал холод, но забыл про вкус. Ло чистит зубы ровно столько, сколько нужно - не больше, не меньше. Движения автоматические, доведенные до совершенства годами повторения. Душ сегодня он пропускает. Не потому, что не хочет мыться - просто тело не просит, а сознание не настаивает. Он вернется в палату, заправит постель - одеяло ровно, подушка ровно, простыня без складок - и пойдет в столовую. Столовая уже работает. Лололошка входит, и привычный гул голосов встречает его, как встречает всегда - безразлично, равнодушно, не требуя ничего взамен. Он берет поднос, становится в очередь. Сегодня завтрак такой же, как всегда. Каша, чай. Всегда каша. Всегда чай. Он садится за свободный стол, и только тогда замечает, что Эндрю снова нет. Вчера Эндрю не пришел на завтрак, потому что проспал. Сегодня - тоже? Или он пришел раньше и уже ушел? Ло оглядывает столовую, но среди мельтешащих фигур не видит яркого пятна оранжевого и желтого. Эндрю нет. Ло ест один. Каша, как всегда, не имеет вкуса. Или имеет, но его язык не передает сигнал в мозг, или мозг получает сигнал, но забывает его расшифровать. Лололошка жует, глотает, подносит ложку ко рту снова. Механически. Бездумно. Он не голоден, но он ест, потому что так надо. Потому что это часть распорядка. Он думает об Эндрю, но мысль эта не окрашена ни в какие тона. Просто факт: друга нет. Может быть, он снова не проснулся. Может быть, его увели к врачу раньше. Может быть, он в общей зоне, рисует или смотрит в стену. Ло не знает. И не беспокоится. Беспокойство - это эмоция, а эмоций у него нет. После завтрака к нему подходит медсестра. Другая - не та, что вчера. Или та же? Ло не помнит лиц, не запоминает имен. Она протягивает ему стаканчик с таблетками. Горсть. Такая же, как вчера. Или больше. Он не считает. - Открой рот, - говорит она, когда он проглатывает. Он открывает. Ее палец в перчатке проверяет под языком, за щеками. Находит пустоту. - Хорошо, - говорит она. - К врачу. Ло встает, оставляет поднос на стойке, идет к выходу из столовой. Коридор ведет его к кабинету, где вчера сидел врач с приторной улыбкой. Сегодня, наверное, будет он же. Или другой. Ло не знает, да и какая разница. Дверь в кабинет открыта. Ло заходит, и первое, что он замечает - это запах. Другой. Не лекарства и одеколон, а сигареты и что-то еще, резкое, неприятное. Он поднимает глаза. За столом сидит не тот врач. Этот другой. Крупнее, тяжелее, с широкими плечами и короткой шеей. Волосы темные, зачесаны назад, но не так, как у вчерашнего клоуна - нет, здесь нет ни грации, ни театральности. Просто зачесаны, потому что так проще. Лицо у него грубое, с тяжелой челюстью и маленькими глазами, которые смотрят на Ло без всякого интереса. Или с интересом, но таким, который не хочется называть этим словом. - Садись, - говорит он. Голос низкий, хрипловатый, без приветствия, без улыбки. Ло садится на стул. Стул тот же - жесткий, с прямой спинкой. Но сейчас он кажется менее удобным, чем вчера. Или таким же. Ло не уверен. Врач смотрит на него поверх бумаг. Или не поверх - он вообще не смотрит, он листает что-то, и его пальцы, толстые, с обкусанными ногтями, перебирают страницы с таким видом, будто он ищет что-то, что давно потерял. - Лололошка, - произносит он наконец, и это звучит не как обращение, а как констатация. Как будто он проверяет список и находит нужную фамилию. - Как самочувствие? Голос ровный, без интереса. Вопрос задан, потому что так положено, а не потому, что ответ важен. Ло знает эту интонацию. Он слышал ее у медсестер, у охранников, у некоторых врачей, которые заходили в палату, смотрели на него, что-то записывали и уходили. - Нормально, - говорит Ло. Врач кивает, но не поднимает головы. Он продолжает листать бумаги, и Ло сидит в тишине, смотрит на стену за его спиной. - Лечение принимаешь? - спрашивает врач, все еще не глядя. - Да. - По расписанию? - Да. Врач наконец поднимает голову. Его маленькие глаза смотрят на Ло в упор, и в них нет ничего, кроме скуки. Или нет - есть что-то еще. Может оценка, взвешивание. Как будто Ло - это предмет, который нужно осмотреть, оценить и либо принять, либо отправить дальше по конвейеру. - Что тебя впечатлило за последнее время? - спрашивает он. Вопрос повисает в воздухе. Лололошка не сразу понимает, что от него ждут ответа. Впечатлило? Это слово для него почти не имеет смысла. Что может впечатлить человека, который не чувствует? Какая картинка, какой звук, какое событие способны пробить стекло, за которым он существует? Он задумывается. И в этой задумчивости, в этой тишине, которая длится секунду, две, три, в голове всплывает образ. Не мысль, нет - образ. Четкий, яркий, неожиданный. Коридор. Тусклый свет. Маска. Улыбка. Ло вспоминает. Он почти забыл о том, что было вчера вечером. Или не забыл - просто отложил, как откладывают вещь, которая не нужна сейчас, но может пригодиться потом. А сейчас она пригодилась. Потому что это было. Это точно было. Или ему кажется, что было? Он не знает. Но это первое, что приходит в голову, когда его спрашивают о впечатлениях. - Вчера вечером, - говорит Ло медленно, подбирая слова, которые обычно не требуют подбора, потому что он их не ищет, - я видел клоуна. Врач перестает листать бумаги. Его рука замирает на полпути, пальцы сжимают край страницы, но не переворачивают ее. Он поднимает голову, и теперь в его маленьких глазах появляется что-то новое. Не интерес - скорее, напряжение. Как будто он услышал что-то, чего не ожидал, и теперь пытается понять, как к этому относиться. - Клоуна? - переспрашивает он. Голос ровный, но в нем появляется металлическая нотка. - Да, - говорит Ло. - В коридоре. Ночью. Я выходил в туалет, а он стоял у двери моей палаты. Врач откладывает бумаги. Теперь он смотрит на Ло в упор, и его взгляд изменился - стал тяжелее, острее. Как будто он пытается заглянуть внутрь, найти там что-то, что объяснит услышанное. - Клоун, - повторяет он. - В психиатрической клинике. Ночью. В коридоре. Он произносит это так, что каждое слово становится тяжелее предыдущего. Ло чувствует - не эмоцией, а скорее знанием, - что врач ему не верит. Или верит, но не так, как нужно. Для врача это не событие, а симптом. - Как он выглядел? - спрашивает врач, и в его голосе появляется жесткость, которой не было минуту назад. Ло пытается вспомнить. Картинка в голове четкая, но слова для нее подбираются с трудом. Он не привык описывать. Он привык наблюдать, фиксировать, но не рассказывать. - Высокий, - говорит он. - Волосы темные, зачесаны назад. На лице маска. Белая, с оранжевым. И улыбка. - Улыбка? - переспрашивает врач. - Ты видел его улыбку под маской? - Нет, - Ло качает головой. - Маска закрывает верхнюю часть лица. Но рот видно. Он улыбался. Врач смотрит на него долго, очень долго. Ло выдерживает этот взгляд, как выдерживал все остальные - без напряжения, без желания отвести глаза, без желания смотреть дальше. Просто есть взгляд, и он его принимает, как принимает свет лампы или шум за окном. Потом врач откидывается на спинку стула, и его лицо меняется. Скептицизм исчезает, уступая место чему-то другому. Ло не может прочитать это выражение - эмоции других людей для него часто загадка, но он понимает, что что-то изменилось. Врач больше не смотрит на него как на предмет. Теперь он смотрит как на проблему. - У тебя еще и галлюцинации! - говорит он, и голос его повышен, в нем слышится не столько вопрос, сколько утверждение, подкрепленное недоверием и чем-то еще, что Ло не может определить. Слово «галлюцинации» повисает в воздухе. Ло смотрит на врача, и в голове его происходит что-то, похожее на замедленную съемку. Галлюцинации. То, чего нет. То, что кажется реальным, но не является реальным. То, что видят сумасшедшие. Он сумасшедший? Наверное. Он же в психиатрической клинике. Но галлюцинации... у него их не было. Или были? Он не помнит. Вчерашний клоун казался реальным. Он стоял под лампой, и свет падал на его маску, и тени ложились на его одежду. Он махал рукой. Это было. Или нет? Ло думает. Он пытается представить, что клоуна не было. Что он вышел из туалета, прошел по коридору, открыл дверь и лег спать. А фигура под лампой - это тень, игра света, усталость. Таблетки, которые увеличили дозировку. Или сон, который не успел закончиться. Может быть. Он не знает. Врач что-то пишет в бумагах. Его ручка двигается быстро, резко, оставляя на странице следы, которых Ло не видит. Потом он поднимает голову, и его лицо снова становится равнодушным - или делает вид, что равнодушным. - Увеличим дозировку, - говорит он. - Вечером получишь больше. Это поможет. Это не вопрос. Это приказ, облеченный в форму заботы. Ло кивает. Он всегда кивает. Врачи знают, что делают. Если врач говорит «увеличим дозировку», значит, так надо. Если говорит, что галлюцинации, значит, галлюцинации. Клоуна не было. Или был, но теперь не важно. - Можешь идти, - говорит врач и снова утыкается в бумаги. Ло встает. Выходит. Дверь закрывается за ним, и он остается в коридоре один. Свободное время. Он идет во двор, потому что больше идти некуда. Его ноги знают эту дорогу, и он не сопротивляется. Воздух на улице сегодня другой - прохладнее, чем вчера, или теплее? Он не чувствует. Солнце скрыто за облаками, и свет стал ровным, серым, без теней. Небо - сплошная белая пелена, которая давит сверху, но Ло не замечает давления. Он садится на ту же скамейку, что и вчера. Старую, потрепанную, с облупившейся краской. Книги с собой нет - он забыл ее в палате. Или не забыл, просто не взял. Ему все равно. Он сидит, смотрит на листья, которые шевелятся на ветру, и думает о клоуне. Был он или нет? Если был - откуда он взялся? Если нет, то почему Ло его увидел? Врач сказал «галлюцинации». Значит, не было. Значит, это таблетки. Или диагноз. Или и то, и другое. Ло не знает, и знание это не приближает его к ответу. Он сидит на скамейке, и время течет мимо, как вода. Он не знает, сколько прошло - десять минут, полчаса, час. Он просто сидит и смотрит. Иногда его взгляд скользит по двору, по другим пациентам, которые гуляют по дорожкам, по охраннику у ворот, который курит, отвернувшись в сторону. Потом он слышит шаги. Быстрые, легкие, знакомые. - Ло! Эндрю. Лололошка поворачивает голову и видит его - тот бежит по дорожке, но не так, как вчера. Вчера он бежал, потому что радовался, потому что спешил поделиться. Сегодня он бежит, потому что... Ло не знает. Просто бежит. Эндрю подбегает, садится рядом. Скамейка скрипит под его весом, но он не толкает Ло в плечо, как обычно. Не начинает говорить без остановки. Он просто садится и смотрит куда-то в сторону, на деревья, на забор, на небо. Ло ждет. Он умеет ждать. Молчание затягивается. Эндрю сидит, опустив плечи, и в его позе нет той энергии, которая была вчера. Он выглядит меньше, чем обычно. Сжатым. Как будто внутри него что-то сжалось, и теперь он пытается не дать этому чему-то вырваться наружу. - Ты как? - спрашивает Ло. Вопрос выходит сам собой. Обычно он не спрашивает. Обычно он слушает, кивает, иногда отвечает. Но сегодня Эндрю молчит, и это молчание кажется слишком тяжелым для его плеч. Эндрю не отвечает сразу. Он сидит, смотрит на свои руки, которые лежат на коленях, и пальцы его теребят край рубашки - движение мелкое, нервное, которое Ло замечает, потому что он всегда замечает движения. - Нормально, - говорит наконец Эндрю. Но голос его не похож на «нормально». Он тихий, сдавленный, как будто слова приходится выталкивать через силу. Ло не знает, что сказать. Он не умеет утешать. Он вообще не знает, что делают люди, когда кому-то плохо. Он просто сидит рядом, смотрит перед собой, и ждет. И Эндрю, кажется, этого достаточно. Или нет. Но он не уходит. Проходит еще минута. Две. Пять. Эндрю молчит, и Ло молчит, и тишина между ними становится плотной, почти осязаемой. Потом Эндрю говорит. Не поворачивая головы, глядя куда-то в ноги, в землю, в трещины на плитке, которые никто не заделывает. - Ты никогда не думал исчезнуть? Вопрос падает в тишину, как камень в воду. Ло слышит его, и слово «исчезнуть» отдается где-то внутри - не эхом, не чувством, а просто присутствием. Как будто это слово пришло и осталось, заняв место среди других слов, которые не имеют веса. Ло думает. Он никогда не думал об этом. Исчезнуть. Перестать быть. Не существовать. Это понятие для него такое же абстрактное, как и всё остальное. Он и так почти не существует. Он есть, но его нет. Он здесь, но за стеклом. Он дышит, ест, спит, ходит, но внутри - пустота. Разве это не исчезновение? Разве он не исчез уже давно, оставив только оболочку, которая двигается, говорит, принимает таблетки? - Нет, - говорит он. Эндрю поворачивает голову. В его глазах что-то есть - боль? Тоска? Ло не знает. Он не умеет читать чужие эмоции. Но он видит, что Эндрю ждет чего-то. Может быть, объяснения. Может быть, вопроса. Может быть, просто слова. - Повезло, - говорит Эндрю, и голос его ломается на втором слоге. Он снова смотрит вниз, на свои руки, которые теперь сжаты в кулаки. - Я думал. Ло знает. Он знает это не потому, что Эндрю говорил. Эндрю не говорил. Никогда. Но Ло слышал от медсестер, от врачей, от случайных обрывков разговоров, которые застревают в памяти, как заноза под кожей - не болезненно, но заметно. Эндрю хотел умереть. До того, как попал сюда. Он хотел исчезнуть. Исчезнуть по-настоящему, не оставив ничего, кроме рисунков, которые никто не будет смотреть. Почему? Ло не знает. Эндрю никогда не говорил, а Ло никогда не спрашивал. Ему не приходило в голову спросить. Для него Эндрю - это тот, кто есть. Яркий, громкий, живой. Тот, кто рисует, смеется, говорит без остановки, толкает в плечо. Тот, кто вчера показал рисунок, на котором Ло был внутри себя, запертый в тишине. Тот, кто сегодня сидит рядом и смотрит в землю, потому что внутри него что-то сжалось и не дает дышать. Ло не знает, что сказать. Он не знает слов, которые могут помочь. Может быть, таких слов вообще нет. Может быть, Эндрю не нужны слова. Может быть, ему нужно просто сидеть рядом, молчать, смотреть на листья, которые шевелятся на ветру. Они сидят так долго. Время течет, и Ло не знает, сколько прошло - десять минут, полчаса. Он не считает. Он просто сидит, чувствуя плечом тепло Эндрю, который не толкается сегодня, не жестикулирует, не говорит. Просто дышит. Рядом. Потом раздается звонок. Обед. Эндрю поднимает голову. Его лицо бледное, под глазами тени, которых Ло раньше не замечал. Или замечал, но не придавал значения. - Пойдем, - говорит Эндрю, и в голосе его нет ни привычной живости, ни даже желания. Просто констатация. Надо. Ло кивает. Они встают, идут к зданию. Эндрю не бежит вперед, не тянет Ло за руку. Он идет рядом, медленно, и его шаги кажутся тяжелыми, как будто каждое движение требует усилия. В столовой они берут подносы. Сегодня на обед - суп, какой-то, Ло не смотрит. И гарнир. Они садятся за тот же стол, что и вчера, у окна. За окном - двор, серый, пустой. Эндрю берет ложку, опускает ее в суп. Потом подносит ко рту. Останавливается. Смотрит на ложку, как будто не понимает, что с ней делать. Ло ест. Суп теплый, безвкусный. Он жует, глотает, не чувствуя ни голода, ни насыщения. Рядом Эндрю ковыряет еду. Ложка в его руке двигается медленно, без цели - поднимет, опустит, проведет по краю тарелки, снова поднимет. Он не ест. Просто водит ложкой по супу, создавая круги, которые тут же исчезают. Ло смотрит на него. Не осуждающе, не вопросительно. Просто смотрит. Эндрю, кажется, не замечает взгляда. Его глаза устремлены в тарелку, но он не видит ее. Он видит что-то другое - внутри себя, где-то там, куда Ло нет доступа. - Ты не ешь, - говорит Ло. Эндрю вздрагивает. Поднимает глаза. В них - пустота, но не та, к которой привык Ло. У Ло пустота - это отсутствие. У Эндрю сейчас пустота - это что-то, что заполнено чем-то тяжелым, что не имеет названия. - Не хочется, - говорит он. Ло кивает. Он не настаивает. Он знает, что такое не хотеть есть. Он сам ест, потому что надо, а не потому, что хочет. Но Эндрю всегда хотел есть. Эндрю всегда хотел много чего. А сегодня - нет. Они сидят в тишине. Вокруг них - гул столовой, звон ложек, голоса, смех, плач. Но для них двоих мир сузился до этого стола, до этих тарелок, до этого молчания, которое не требует слов. Эндрю отодвигает тарелку. Ложка падает на поднос с металлическим звоном, и этот звук кажется слишком громким. Эндрю не обращает на него внимания. Он смотрит в окно, на двор, на небо, на облака, которые медленно ползут по серой пелене. - Ло, - говорит он тихо, не оборачиваясь. - Ты когда-нибудь чувствовал, что ты не нужен? Что если ты исчезнешь, никто даже не заметит? Ло думает. Он никогда не чувствовал этого. Он вообще ничего не чувствует. Но он знает, каково это - быть невидимым. Он знает, каково это - существовать за стеклом, когда люди проходят мимо, не замечая. Может быть, это то же самое. Может быть, нет. - Не знаю, - говорит он. Эндрю кивает, как будто ожидал этого ответа. - А я знаю, - говорит он. - Я чувствую. Часто. Он замолкает, и Ло не знает, что сказать. Он смотрит на Эндрю - на его плечи, опущенные, на руки, которые лежат на столе без движения, на профиль, который в сером свете дня кажется вырезанным из бумаги - тонким, хрупким, почти прозрачным. Ло хочет что-то сделать. Он не знает что. Он не умеет. Но он сидит рядом, и это, наверное, единственное, что он может. Эндрю поворачивается к нему, и на секунду в его глазах появляется что-то - может быть, благодарность, может быть, удивление, что Ло все еще здесь, все еще смотрит, все еще не ушел. - Ладно, - говорит Эндрю, и голос его становится чуть тверже. - Пойдем отсюда. Все равно есть не хочется. Он встает, берет поднос. Ло делает то же самое. Они ставят подносы на стойку, выходят из столовой. В коридоре Эндрю останавливается, смотрит на Ло. - Я пойду посплю, - говорит он. - Устал. Ло кивает. Эндрю уходит, и его шаги звучат в коридоре глухо, медленно, без обычной энергии. Ло смотрит ему вслед, пока фигура не исчезает за поворотом. Потом он остается один. Свободное время. Можно пойти во двор. Можно взять книгу. Можно просто стоять и смотреть в стену. Ло выбирает двор. Он идет к выходу, и воздух снова касается его лица - прохладный, влажный, пахнущий землей и листьями. Он садится на ту же скамейку, смотрит на те же деревья, на то же небо. Эндрю нет. Эндрю спит. Или не спит, а лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок, думает о том, о чем Ло не знает. Ло не может помочь. Он не умеет. Но он сидит здесь, и это, наверное, единственное, что он может сделать. Он смотрит на листья. Они шевелятся на ветру, и этот ветер приносит запах сырости, приближающегося дождя. Где-то вдалеке кричит птица, и крик ее одинокий, резкий, но Ло слышит его только краем сознания. Он думает об Эндрю. О том, что тот сказал: «ты никогда не думал исчезнуть?». Ло не думал. Но теперь, когда этот вопрос задан, он остается в голове, как заноза. Исчезнуть. Перестать быть. Не просыпаться утром, не идти в столовую, не принимать таблетки, не сидеть на этой скамейке, не смотреть на эти листья. Что бы это изменило? Ничего. Мир продолжил бы существовать. Эндрю, наверное, грустил бы. Или нет. Эндрю найдет кого-то другого, кто будет слушать его рисунки, кто будет сидеть рядом, когда ему плохо. Врачи найдут другого пациента. Кровать займет кто-то другой. Ло не чувствует от этой мысли ничего. Ни страха, ни грусти, ни облегчения. Просто мысль. Которая приходит и уходит, как ветер. Он сидит на скамейке, и время течет, и он ждет ужина, который будет через час, или через два, или через три. Он не знает. И не хочет знать. Вечер наступает незаметно. Как и всегда. Ло не помнит, когда закончилось свободное время, когда был ужин, когда он принимал таблетки, когда чистил зубы и ложился в постель. Всё это слилось в один длинный, тягучий момент, который растянулся между обедом и темнотой за окном. Время здесь течёт по своим законам - оно не движется стрелками часов, не отсчитывается ударами сердца, не измеряется сменой дня и ночи. Оно просто есть. Фон. Белый шум, на котором иногда проявляются отдельные звуки, лица, события, а потом снова исчезают, растворяясь в той же пустоте, из которой пришли. Ло лежит на кровати, смотрит в потолок и не может уснуть. Тело снова отказывается подчиняться. Оно здесь, на простынях, под тонким одеялом, но оно не его. Или его, но он не может найти способ устроиться внутри него так, чтобы оно перестало ощущаться как чужое. Он поворачивается на правый бок - неудобно. На левый - хуже. На спину - ноги немеют, или не немеют, ему кажется, что немеют. Он снова на правый бок, поджимает колени к груди, вытягивается, снова сворачивается клубком. Никак. Он закрывает глаза. Открывает. Снова закрывает. В темноте за веками нет ничего - только та же пустота, что и внутри. Он пробует думать о чём-то, чтобы отвлечься от тела, но мысли не приходят. Или приходят, но тонут, не успев сформироваться. Таблетки. Сегодня вечером их было больше. Он заметил, когда медсестра протянула стаканчик. Горсть тяжелее, чем утром. Или не тяжелее - просто больше таблеток. Белые, розовые, жёлтые, маленькие и чуть крупнее. Он высыпал их в рот, запил водой, и горечь показалась сильнее, чем обычно. Или не показалась. Может быть, он просто обратил на неё внимание, потому что врач сказал «увеличим дозировку», и Ло ждал, что что-то изменится. Ничего не изменилось. Он всё так же лежит, всё так же не может уснуть, всё так же чувствует, как границы тела размываются, и он вытекает из себя, как вода из треснутого кувшина. Только теперь это происходит быстрее. Или медленнее. Он не знает. Он смотрит на окно. За окном - темнота. Глубокая, непроглядная, без единого огонька. Луны нет, или она скрыта за облаками. Звёзд тоже нет. Только чернота, которая давит на стекло снаружи, и Ло кажется, что, если бы окно открылось, эта чернота втекла бы в палату, заполнила всё пространство, и он утонул бы в ней, как в густом сиропе - медленно, не сопротивляясь. Он хочет спать. Или не хочет - просто знает, что должен. Что завтра снова будет подъём в семь, и завтрак, и таблетки, и врач, и свободное время, и Эндрю, который сегодня был каким-то не таким. Эндрю, который спросил, не думал ли он исчезнуть. Ло думает об этом сейчас. Исчезнуть. Провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь землю, туда, где нет ни таблеток, ни врачей, ни вопросов, на которые нет ответов. Просто - ничего. Вечное ничего. Мысль не пугает. Не радует. Она просто есть. Он встаёт. Тело слушается с задержкой, как всегда. Ноги находят тапки, руки откидывают одеяло. Ло идёт к двери, открывает её. Коридор встречает его тем же тусклым светом дежурных ламп - через одну, создавая череду света и тени. Воздух прохладный, пахнет дезинфекцией. Тишина. Только где-то далеко, кажется, капает вода - мерно, бесконечно, как секундная стрелка часов, которых здесь нет. Туалет в конце коридора. Ло идёт туда, и его тапки шаркают по линолеуму, и этот звук кажется слишком громким в тишине. Он заходит, делает то, зачем пришёл, выходит. В коридоре никого. Лололошка идёт обратно, и его взгляд скользит по стенам, по дверям, по табличкам с номерами палат. Всё как всегда. Всё как вчера. Он уже забыл о том, что видел кого-то прошлой ночью. Тот образ стёрся, растворился в белом шуме дня, в разговоре с врачом, в таблетках, в Эндрю, который смотрел в землю и говорил об исчезновении. Клоун. Был клоун. Или не было. Врач сказал - галлюцинации. Значит, не было. Ло подходит к двери своей палаты. Протягивает руку к ручке. Открывает. И замирает. Он стоит у стены. Тот же. Высокий, в той же странной одежде - оранжево-коричнево-чёрной, клоунской, но не весёлой. Волосы тёмные, зачёсаны назад, и только несколько прядей выбиваются, падая на маску. Белая маска с оранжевыми деталями, с прорезями для глаз, которые смотрят на Ло из-под нарисованных изогнутых бровей. Глаза - яркие, янтарные, они блестят в тусклом свете, и в них нет ничего, кроме внимания. Пристального, почти хищного. На губах - улыбка. Та же, что и вчера. Странная, широкая, не совсем человеческая. Она не сходит с лица, даже когда он молчит. Она - часть его. Как маска. Как одежда. Как эта поза - чуть наклонённый, опирающийся плечом о стену, словно он здесь хозяин, словно он всегда здесь стоял и просто ждал, когда Ло откроет дверь. Сегодня на его одежде нет крови. Лололошка замечает это сразу. Или не сразу - через секунду. Вчера были пятна. Тёмные, почти чёрные. Сегодня их нет. Одежда чистая. Или кажется чистой в этом свете. Клоун поднимает руку. Машет. Медленно, тягуче, как вчера. - О, ты снова здесь, - говорит он. Голос у него тягучий, даже довольный. В нём есть что-то певучее, почти музыкальное. Он произносит слова так, будто каждое из них - маленькая игра, маленький фокус, который он показывает зрителю. И этот зритель - Лололошка. Ло останавливается на пороге. Не заходит в палату, не закрывает дверь. Просто стоит, смотрит. Несколько секунд проходит в тишине. - …Да, - говорит Ло с заминкой. Он не знает, что ещё сказать. Не знает, надо ли что-то говорить. Он просто отвечает. Потому что вопрос был. Потому что кто-то с ним заговорил. Потому что это - реальность. Или нет? Парень наклоняет голову. Движение плавное, текучее, как у кошки, которая принюхивается к чему-то новому. Его улыбка не меняется, но глаза за маской - они меняются. Становятся более внимательными. Изучающими. Он смотрит на Ло так, будто видит его впервые. Или будто пытается прочитать что-то, написанное очень мелким шрифтом на самом дне его зрачков. Лололошка не отводит взгляд. Ему не трудно смотреть. Ему вообще ничего не трудно. В голове у него медленно, как сквозь патоку, формируется мысль. Он реальный? Вчера врач сказал - галлюцинации. Вчера врач сказал - увеличим дозировку. Вчера Ло почти поверил, что клоуна не было. Что это игра воображения, усталость, таблетки, диагноз. Но сегодня клоун здесь. Снова. И он говорит. И Ло слышит его голос, и голос этот звучит так же реально, как голос Эндрю, как голос врача, как капающая вода в коридоре. Значит, он не галлюцинация? Или галлюцинации могут говорить? Ло не знает. Он никогда не изучал этот вопрос. Ему никогда не приходило в голову изучать что-либо, связанное с его состоянием. Он просто существует. А всё остальное - не его забота. Но сейчас, глядя на парня в маске, который стоит в двух шагах от него и улыбается так, будто знает что-то, чего Ло не знает, он чувствует - нет, не чувствует, скорее отмечает - что этот вопрос важен. - Ты реальный? - спрашивает Ло. Голос его ровный, без интонации. Вопрос звучит так же, как звучало бы «который час?» или «что на завтрак?». Без тревоги, без надежды, без любопытства. Просто - запрос информации. Улыбка клоуна меняется. Слегка. На миллиметр. Её уголки опускаются, всего на долю секунды, и в этом мгновении Ло видит что-то, чего не видел раньше - непонимание. Клоун не ожидал такого вопроса. Или ожидал, но не от этого человека. Не от Ло. Пауза длится недолго. Потом улыбка возвращается - становится шире, ярче, почти до ушей. - Я самый реальный из всех людей, которых ты видел тут, - говорит он. И в его голосе нет хвастовства. Это просто факт. Констатация. Как если бы он сказал «небо голубое» или «вода мокрая». Он самый реальный. И Ло почему-то верит ему. Не потому, что есть причина верить. Просто - верит. И всё. Клоун делает шаг вперёд. Один шаг. Плавный, бесшумный, как будто его ноги не касаются пола. И вот он уже не у стены - он рядом. Слишком близко. На расстоянии, на котором обычно не стоят незнакомые люди. На расстоянии, на котором чувствуется тепло чужого тела, слышно дыхание, видно мельчайшие детали - царапину на маске, блик в янтарных глазах, движение тени под нарисованной улыбкой. Ло не отходит. Он стоит, смотрит, и его тело не посылает сигналов тревоги. Нет учащённого пульса, нет напряжения в мышцах, нет желания отступить. Есть только наблюдение. Фиксация. Он замечает, как падает свет на маску, как блестят глаза, как двигается кадык, когда клоун сглатывает. Всё это есть, и Ло регистрирует это без эмоций, как регистрировал бы движение листьев на ветру или цвет супа в тарелке. Клоун замирает. Он стоит так близко, что Ло чувствует его дыхание - тёплое, с лёгким привкусом чего-то сладкого, может быть, мятного. Или не чувствует - ему кажется, что чувствует. Границы тела снова размываются, и Ло не уверен, где заканчивается он и начинается этот странный человек в маске. Парень смотрит на него. Долго. Внимательно. Его глаза бегают по лицу Ло - по голубым глазам с полуприкрытыми веками, по длинным ресницам, по бледной коже, по сухим потрескавшимся губам. Он изучает, ищет что-то. - Ты не боишься? - спрашивает он, и в его голосе нет вопроса. Есть утверждение, облечённое в форму вопроса. Он знает ответ. Он просто хочет услышать его. - Нет, - говорит Ло. Тишина. Она повисает между ними, плотная, почти осязаемая. Лололошка видит, как что-то меняется в глазах клоуна. Не страх, не удивление - что-то другое. Что-то, для чего у Лололошки нет названия. Это явно выбивает парня из привычного сценария. Он ожидал другой реакции. Крика. Бегства. Слёз. Всего того, что делают нормальные люди, когда ночью в коридоре психиатрической клиники к ним подходит клоун в маске. Но Ло не нормальный. И это, кажется, задевает клоуна за живое. Или не задевает - заинтересовывает. Он тихо усмехается. Звук низкий, горловой, почти мурлыкающий. Потом смех становится громче, но не переходит в хохот - так, лёгкая вибрация в груди, которая сотрясает его плечи. - Интересно, - говорит он, и это слово звучит как оценка. Как вердикт. Как приговор, который ещё не вынесен, но уже написан где-то на стене, невидимыми чернилами. Потом он резко выгибается назад. Движение быстрое, почти акробатическое. Он опирается руками о стену, и его тело образует дугу - мостик, гибкий, неестественный для человека его роста. Ло видит, как напрягаются мышцы на его шее, как пальцы впиваются в стену, как одежда натягивается на груди. Он держится так секунду, две, потом так же резко выпрямляется, встаёт обратно, как ни в чём не бывало. Он сделал это просто потому, что может. Потому что его тело слушается его так, как тело Ло никогда не слушалось его. Потому что он - хаос, а хаос не знает правил. - Обычно люди либо кричат, либо убегают, - говорит он, отряхивая руки, хотя на них нет пыли. - А ты просто стоишь. Ло слегка наклоняет голову. Жест медленный, почти вопросительный, хотя вопроса в нём нет. - Это должно что-то значить? - спрашивает он. Клоун смотрит на него. Несколько секунд. Потом его улыбка становится мягче. Совсем чуть-чуть. Настолько, что Ло замечает это только потому, что смотрит очень внимательно. - Не знаю, - говорит клоун, и в его голосе впервые появляется неуверенность. Только на миг. Только на долю секунды. А потом она исчезает, и он снова становится тем, кем был - странным, опасным, непредсказуемым. Он делает ещё шаг. Теперь он совсем близко. На расстоянии дыхания. Ло чувствует тепло его тела - или ему кажется, что чувствует. Он видит, как расширены зрачки за прорезями маски. Видит, как двигаются мышцы на его лице под маской - улыбка становится шире, настоящей, не нарисованной. - Как тебя зовут? - спрашивает клоун. Голос тише, чем раньше. Интимнее. Как будто они не в палате психиатрической клиники, а в каком-то другом месте, где нет стен, нет дверей, нет таблеток и врачей. Только они двое. - Лололошка, - говорит он. Потом добавляет: - Или Ло. Он не знает, зачем добавляет. Просто так принято - когда называешь имя, можно назвать короткий вариант. Или не принято. Он не помнит. Но слово «Ло» короче, и оно легче вылетает с языка. - Лололошка… - повторяет клоун, растягивая гласные, пробуя имя на вкус, как пробуют незнакомое блюдо - осторожно, с интересом, готовясь к тому, что оно может оказаться горьким или сладким. - Ло, Лололошка, Ло. Он произносит это трижды, и каждый раз по-разному. Первый - вопросительно. Второй - утвердительно. Третий - почти нежно. Потом он улыбается, и в этой улыбке Ло видит что-то новое. Не опасность, не странность - принятие. - А я Джон, - говорит он. Ло не отвечает. Не потому, что не хочет, а потому что не знает, что сказать. Его имя - Джон. Теперь у клоуна есть имя. Это ничего не меняет, но добавляет ему реальности. Люди с именами - настоящие. Галлюцинации не называют себя. Джон наклоняется чуть ниже. Теперь его лицо - точнее, маска - почти касается лица Ло. Ло видит своё отражение в янтарных глазах - маленькое, бледное, с полуприкрытыми веками. Он не отводит взгляда. - Тебе здесь не скучно? - спрашивает Джон. Лололошка думает. Скучно. Он знает это слово. Оно означает отсутствие интереса, отсутствие занятия, отсутствие всего, что могло бы заполнить время. По этому определению, его жизнь - сплошная скука. Каждый день - копия предыдущего. Каша без вкуса, таблетки, врачи, Эндрю, который говорит, говорит, говорит. Но Ло не чувствует скуки. Он вообще ничего не чувствует. Однако он знает, что нормальный человек на его месте скучал бы. Наверное. - Скучно, - говорит он. Джон смотрит на него. Ждёт продолжения. - И всё? - спрашивает он. - Да. Джон тихо смеётся. Сначала коротко, потом дольше. Смех его - странный, неестественно долгий для такого короткого обмена. Он смеётся так, будто Лололошка сказал что-то невероятно смешное, хотя Ло сказал только правду. Или неправду - то, что должен был сказать. Смех затихает. Джон выдыхает, и его дыхание касается щеки Ло - тёплое, с тем же сладковатым привкусом. - Мне нравится, как ты отвечаешь, - говорит он. - Коротко. Без лишнего. Все говорят слишком много. Ты - нет. Ло не знает, комплимент это или нет. Он просто принимает это как факт. Джон отходит назад. Один шаг. Два. Теперь между ними снова есть расстояние - не большое, но достаточное, чтобы Ло перестал чувствовать его тепло. Джон смотрит на него из-под маски, и его улыбка становится задумчивой. Он молчит несколько секунд. Ло не нарушает тишину - он вообще редко её нарушает. Он стоит, смотрит на Джона, и ждёт. Он умеет ждать. Ждать для него так же естественно, как дышать, потому что ожидание не наполнено нетерпением. Это просто интервал. Промежуток. Время, которое течёт само по себе, не требуя, чтобы его заполняли. Джон, кажется, замечает это. Или не замечает, но ведёт себя так, будто замечает. Он переминается с ноги на ногу - движение быстрое, нервное, почти дерганое, как будто его тело не может оставаться в покое дольше нескольких секунд. Потом он поднимает руку и проводит пальцами по маске, по краю у глаза, там, где оранжевая краска переходит в белую. - Как давно ты здесь? - спрашивает он. Голос его изменился. Стал тише. Или не тише - просто другим. В нём появилась нотка, которой раньше не было. Любопытство? Ло не уверен. Он не умеет различать оттенки чужих голосов, не умеет читать между строк. Но он слышит вопрос, и вопрос требует ответа. Ло задумывается. Как давно? Он не помнит. Время для него потеряло смысл где-то в самом начале, или не в начале - он не знает, где это «начало». Дни складываются в недели, недели в месяцы, месяцы в годы, но для него это просто цифры, которые ничего не значат. Он не считал. Никогда не считал. Зачем? Какая разница, сколько прошло, если каждый день похож на предыдущий, и все они одинаковые - серая лента, которая тянется бесконечно, не ускоряясь и не замедляясь? - Не знаю, - говорит он наконец. - Вроде давно. Это правда. Он не знает. Но слово «давно» ощущается правильным. Давно - это когда перестаёшь помнить, что было до. Давно - это когда клиника становится единственной реальностью, а всё, что за её пределами, превращается в миф, в сказку, которую рассказывают другим, но в которую уже не веришь сам. Джон наклоняет голову. Снова это движение - плавное, кошачье. Его глаза за маской сужаются, и Ло видит, как в них отражается тусклый свет дежурной лампы - два маленьких янтарных огонька, которые смотрят на него из полумрака. - Зря сюда раньше не пришёл, - говорит Джон. Лололошка не понимает. Раньше? Что значит «раньше»? - Ты здесь впервые? - спрашивает Ло. Вопрос выходит ровным, без интонации. Он не спрашивает с любопытством - скорее, констатирует. Просто хочет уточнить. Чтобы знать. Чтобы информация заняла своё место среди других фактов, которые лежат на дне его памяти, как камни - холодные, твёрдые, неподвижные. Джон смотрит на него. Несколько секунд. Потом улыбается, и в этой улыбке появляется что-то новое. Что-то, чего Ло не видел раньше. Тёплое? Он не уверен. Он вообще не уверен, что может распознать тепло в чужой улыбке. Но что-то меняется в лице Джона - в той его части, что видна под маской. Мышцы расслабляются, уголки губ поднимаются чуть выше, и улыбка из хищной, странной, почти пугающей превращается в… другую. - Да, - говорит Джон. - Впервые. Он делает паузу. Смотрит куда-то в сторону, на стену, на дверь, на полосу света, которая падает на линолеум. Его пальцы снова касаются маски, поправляют её, хотя она и так сидит идеально. Это похоже на нервный тик - движение, которое не контролируется, которое рождается где-то глубоко внутри, в том месте, где Джон хранит свою неуправляемую энергию. Потом он снова смотрит на Ло. Прямо. В упор. Его янтарные глаза блестят, и в них Ло видит что-то, чего не может назвать. Решимость? Или, может быть, сожаление? Он не знает. Он никогда не был хорош в этом - в чтении чужих глаз. - Но, если бы знал, что ты тут давно, - говорит Джон медленно, выделяя каждое слово, будто оно имеет вес, будто каждое из них - это камешек, который он аккуратно кладёт на весы, - я бы пришёл раньше. Тишина. Она повисает между ними, плотная, почти тягучая, как мёд, который застывает в холодном воздухе. Ло слышит, как где-то далеко капает вода - мерно, бесконечно, как секундная стрелка часов, которых здесь нет. Слышит своё дыхание - ровное, спокойное, слишком спокойное для человека, который стоит ночью в коридоре психиатрической клиники напротив клоуна в маске. Он не знает, что значит эта фраза. «Я бы пришёл раньше». Что в ней такого? Простые слова. Обычные. Их говорят каждый день люди друг другу - в магазинах, на улицах, в домах, там, где есть жизнь, где есть время, которое можно измерить часами и минутами. Но здесь, в этой палате, эти слова звучат иначе. В них есть что-то, что Ло не может уловить, но чувствует - не эмоцией, нет, скорее каким-то дальним отголоском того, что когда-то, возможно, было эмоцией, но теперь превратилось в едва различимую вибрацию где-то в глубине грудной клетки. Он не знает, что ответить. Он не знает, нужно ли отвечать. Джон, кажется, не ждёт ответа. Он просто стоит, смотрит, и его улыбка становится мягче - совсем чуть-чуть, настолько, что, если бы Ло не смотрел так пристально, он бы не заметил. - Ты странный, - говорит Джон. Голос его звучит почти нежно, почти ласково - так говорят с животными, которых хотят приручить, или с детьми, которые не понимают сложных слов. - Не такой, как все. Ло слышит это. И где-то внутри, в том месте, где нет слов, он соглашается. Он знает, что он странный. Ему говорили это много раз - врачи, медсёстры, наверное, даже Эндрю, хотя Эндрю говорил это по-другому, с улыбкой, с теплом, с чем-то, что делало слово «странный» не обидным, а почти ласковым. Но сейчас слово «странный» звучит иначе. В устах Джона оно становится… комплиментом? Ло не уверен. Но в голосе Джона нет насмешки. Нет превосходства. Нет того, что обычно слышится, когда люди называют его странным. Только констатация. И принятие. Они стоят так несколько секунд. Или минут. Ло не знает. Время снова растянулось, потеряло форму, превратилось в нечто аморфное, что течёт между ними, не подчиняясь законам физики. Джон делает вдох. Глубокий, шумный, как будто он пробовал воздух на вкус и нашёл его удовлетворительным. - Можно я ещё приду? - спрашивает он. Вопрос звучит почти вежливо. Почти нормально. Как будто он спрашивает разрешения войти, а не собирается появляться посреди ночи в закрытой клинике, где у него нет никакого права находиться. Ло смотрит на него. Несколько секунд. Он думает - не о том, стоит ли разрешать, а о том, есть ли у него право запрещать. Джон всё равно придёт, если захочет. Это понятно. Он не из тех, кто спрашивает разрешения на самом деле. Его «можно» - это формальность. Но он спрашивает. И это что-то значит. - Можно, - говорит Ло. Джон улыбается ещё шире. Кажется, что его улыбка вот-вот выйдет за пределы лица, растянется на всю комнату, заполнит собой коридор, палату, весь мир. Но этого не происходит. Улыбка просто становится ярче, живее, настоящей. - Отлично, - говорит он. Он отходит назад, и Ло замечает, как он движется - плавно, бесшумно, как тень, которая вдруг ожила и отделилась от стены. Он пятится, но не выглядит неуклюжим - наоборот, в его движении есть грация, которой Ло не видел ни у кого в этой клинике. - Тогда увидимся, - говорит Джон. Он поворачивается, и на секунду Ло видит его профиль - маска, выступающая вперёд, волосы, падающие на затылок, широкие плечи, странная одежда, которая шуршит при движении. Джон открывает дверь палаты и бесшумно выходит. Ло стоит в середине своей палаты, смотрит на закрытую дверь. Джона нет. Исчез. Как будто его и не было. Но он был. Ло знает, что был. Он чувствует - нет, не чувствует, он помнит - тепло его дыхания на своей щеке. Он помнит его голос, его имя, его улыбку. Лололошка идёт к кровати. Садится. Джон. Он произносит это имя про себя, без звука, одними губами. Джон. Клоун. Человек в маске, который появляется ночью в коридоре и спрашивает, не скучно ли ему здесь. Ло ложится. Смотрит в потолок. Теперь он не думает о теле, о границах, о пустоте. Он думает о Джоне. О его глазах - янтарных, блестящих, пристальных. О его голосе - низком, хрипловатом, певучем. О его улыбке - странной, широкой, не совсем человеческой. Он не знает, почему думает об этом. Не знает, что это значит. Но мысль о Джоне остаётся в голове, не исчезает, не тонет в белом шуме, как остальные. Она держится. Она здесь.