Это была не весна

Хоть официально суббота была объявлена выходным днём в нашей школе, мы всё равно приходили на консультации по русскому, которые так добродушно вела для нас Елизавета Александровна. Этой услугой пользовались немногие: те, кто действительно чего-то хотел добиться, и те, кто боялся праведного гнева нашей классной. Но была и другая причина для внеклассного посещения школы — олимпиады. Елизавета Александровна была активным в этой отрасли человеком. Среди детей, желающих участвовать в различных конкурсах, она организовала "Филологический профсоюз". (Филологическим он был потому, что основным предметом был русский язык). Я относилась ко второй группе не столько из-за хороших знаний в русского языка, сколько из-за неплохих аналитических способностей. Помимо меня в него входили Аня с цветными волосами, Семён, мой, когда-то хороший друг, Лиза и часть её приспешниц, которые, к слову, редко посещали наши сборы. Каждый из нас вносил свой вклад в совместное решение олимпиад. Эта суббота не была исключением общего сбора. Я, как часто со мной случалось, припозднилась на пару минут. Школа была непривычно пуста. Часть кабинетов были закрыты, часть — отдыхали от шумных криков и визгов детей. И лишь пара-тройка кабинетов были оживлены учителями, нами и ребятами с кружка танцев. Мои шаги раздались эхом по длинному коридору. Даже музыку из наушников можно было разобрать, если хорошенько прислушаться. Зайдя в класс, я застала такую картину: Елизавета Александровна возится с принтером, её руки до локтя перепачканы краской, наш профсоюз собрался на передних партах рядом со столом учителя, группка тех, кто пришёл готовиться, рассосались по задним партам. Все глаза обратились на меня, замечая несвойственный мне внешний вид. — Ой, Катя, какой у тебя миленький свитер! — чуть ли не взвизгнула Аня, налетая на меня с объятиями. Я неловко отшатнулась назад, избегая лишнего контакта. — Спасибо... Моя рука сама захотела поправить свисающий с плеча край мягкого бордового свитера, чем ещё больше привлекала внимание Ани. Её карие глаза проследили за моей рукой, а потом скользнули по открытым плечам, ключицам и белым кружевным лямкам лифа. Когда наши глаза встретились, она молча кивнула в сторону парней с намёком на откровенность моей одежды. Аня тут же обратилась со своим вопросом к Елизавете Александровне, а я ошеломлённо посмотрела на класс. Мда-а... Не думала я, надевая свитер цвета красного вина, что вокруг столько сомелье. Несколько пар мужских глаз ещё смотрели на меня или, скорее, на кружевное бельё, огибающее мои плечи. Никогда не одевалась настолько открыто на людях. Мне захотелось прикрыться, но у свитера было слишком широкий ворот: хотя бы одно плечо всё равно оставалось открытым. Я на миг пожалела о своей импульсивности надеть что-то женственное и нежное под соответствующее настроение, но потом заметила его задумчивый взгляд. Райнер тоже смотрел, но от его наблюдения не становилось неловко или стеснительно. От него я по-настоящему чувствовала себя девушкой. Без всяких ролей и масок. Я была ментально голой, как и мои белые плечи. В районе щек стало тепло. И где-то под грудью стало страшно, плечи обжёг резкий холод тревоги. Я отвела глаза к сидящим на серых ветках птицам за окном, а потом медленно села за свою парту. Из-за небольшого состава в это субботнее утро, между партами парней и моей всё было пусто — никто не заслонял меня от их раздевающих взглядов. Хотя и раздевать тут было нечего. В любом случае, я чувствовала себя древним экспонатом в музее, но оборачиваться и проверять мне не хотелось. Я слышала, как Эмма с Наташей произнесли моё имя, а потом, закрывая улыбки ладонями, захихикали. Гадюки. Выглядят дружелюбно как безопасные ужики, а на деле — ядовитые гадюки, которые только и ждут, когда дать мне порцию отменных шуточек и подначиваний. Я поджала губы и нервно затеребила мягкий рукав свитера. И когда же им дадут работу? Чтобы кровь у них прилила к мозгу, а не к тому, чем иногда думают озабоченные. Похоже, не очень скоро, раз Елизавета Александровна до сих пор стоит с картриджем от принтера. Больше похожая на механика, чем на филолога с высшим образованием. Чтобы занять свою голову, я подошла к учительнице, предлагая помощь. Я была абсолютно бесполезна, как и мой свитер, который — о Боже! — не прикрывал того, что мне, вдруг, захотелось прикрыть. Мы вдвоём смотрели на принтер, который не хотел печатать. Я пыталась понять, в чем поломка: нагибалась, вставала на носочки, заглядывала внутрь машины и под неё — но без толку. И всё же чувство слежки оставалось на мне, на моих открытых плечах и предательски белоснежных невинных лямочках. Будто каждый, кто смотрел, бросал в меня что-то вязкое и липкое. Как в средние века бросали помидоры и тухлые яйца. Хоть на костре не сожгли, как ведьму, и на том спасибо. Райнер тоже разглядывал меня. Его брови были чуть приподняты в удивлении, глаза быстро перемещались с одной стороны в другую. Это был не томный и пошлый взгляд, это был анализ данных. Словно я чертёж, а он самый главный архитектор. Он не задерживался только на моих голых плечах, он был самым внимательным посетителем Акрополя. Остальное его лицо не выражало ничего, только глаза с учёным благоговением изучали каждый, неизведанный ранее сантиметр. Когда он заметил, что я поймала его, он быстро кашлянул в кулак, а потом эту же руку положил на затылок, как бы почтительно отворачиваясь в сторону. Мне стало смешно. Смешно от этой странной игры в гляделки. Я захихикала в плечо. И даже тогда он не поднял глаз, будто показывал, что он не из "таких" парней. Неужели он думал, я не замечу? Ан-нет. Заметила. Да уж. Радоваться мне этому или плакать? — вопрос философский. Елизавета Александровна ещё раз попыталась засунуть деталь принтера на место, но тщетно. Она тяжко вздохнула. — Видимо, придётся вызывать мастера, — сказала она, отходя от принтера. — Может маму позвать? — ответила я, чтобы подбодрить. — У неё на работе постоянно принтеры ломаются. Она уже сама себе мастер. Учительница улыбнулась на мою шутку, но никак не прокомментировала. — Могу я посмотреть? — раздался тот самый немецкий баритон за нашими спинами. Он закатал рукава лонгслива, которые визуально увеличили бицепсы, его руки были белыми и чистыми. На предплечьях выступали светло-бирюзовые вены, тянущиеся от локтей к кистям. Он протянул уверенно руку. Елизавета Александровна, недоверчиво смотря на него, отдала картридж. Его пальцы в эту же секунду прилипли к черной краске. Высокая фигура отстранила нас от стола, и он с серьёзностью хирурга примерился, присмотрелся. Он опустил руку внутрь машины, ощупал механизм. Я видела только, как обе его руки вместе с деталью исчезли в черной коробке, как напряглись его мышцы спины, что так чётко проступили на пару секунд сквозь одежду, как изумлённо смотрела Елизавета Александровна на парня. Под брауновскими руками заскрипел механизм, потом... Щелчок выстрелом разнёсся по кабинету. Райнер вытащил свои руки в пятнах темной краски и повернулся к учительнице. — Можете попробовать. Женщина, всё ещё не веря, подошла к принтеру, включила кнопку и... О, чудо! — он заработал. Подхватил лист, пустил его в себя, а потом выплюнул к нам. Мы обе повернулись к Брауну, как к Моисею, что только что спас нас. — Ого... — выдала я растерянно. — Спасибо, Райнер. Мы сэкономим на мастере, с меня шоколадка, — произнесла классная, радостно улыбаясь. Райнер огляделся вокруг, ища чем бы протереть руки. Он поднял предплечья вверх, прямо как хирурги в сериалах. Тогда его локти показались мне острым идеальным перевёрнутым треугольником. — Помой в учительском туалете, — ответила Елизавета Александровна. — Я покажу, — сказала я, направляя Райнера в коридор. Прямо возле нашего кабинета находились служебные туалеты. Тот, что был посередине, — учительский. Я включила свет и открыла ему металлическую дверь. Он вошёл в узкую комнату и нагнулся над раковиной. Я ловким движением поддела рукоять и настроила ему теплую воду. Пока он молча тщательно мылил руки, я, на секунду припечатав его к раковине своими бедрами, протиснулась в самые недры туалета, чтобы отмотать ему туалетной бумаги. И только оказавшись в собстенноручной ловушке в тесном туалете, я заметила, как его уши налились краской. Он нахмурился и интенсивно затер кожу на другой руке, смывая краску. Стало неловко. Душно. Тепло. Да... Я пыталась сделать вид, что в этом ничего нет, что эта обычная ситуация! Но у меня не получалось! Никак! В голове крутился его взгляд в классе, та мысль, стрельнувшая в моей голове, когда я любовалась его крепкой спиной, пока он вставлял картридж, и это... это невинное действие, которое теперь имело оглушительные последствия для нас обоих. Но я ведь действовала из чистых побуждений! Он мыл руки, ему нужно было полотенце! Но где я его достану? Тут нет и у Елизаветы Александровны — тоже. Значит, надо оторвать то, что может заменить полотенце... Конечно, я могла толкнуть его к раковине снова, чтобы протиснуться в коридор, но теперь, когда я увидела его уши и сама опошлила свои действия, повторить это я не могла. А к ещё одному, уже осознанному физическому контакту я была не готова. И вот мы здесь, зажатые узкими плиточными стенами. В моих руках лента туалетной бумаги. Уши горят. Сердце отчего-то стучит. А Райнер пытается отмыть руки. Шум и плеск воды из крана. Звуки печатающего принтера из нашего кабинета. А мы здесь. Но вода смолкла. Райнер поднял глаза к зеркалу, и через него посмотрел на меня. Я протянула бумагу. Он принял. Дальше мы, как роботы, механически вышли из комнатки, выключили свет, закрыли дверь и, избегая взгляда друг друга, вернулись в класс. Я села на своё место. Время тянулось, будто специально издеваясь, медленно, как последние капли шампуня из большой банки. Я положила руку на шею, закрывая уязвимое место. За спиной всё ходили шепотки. Обо мне ли? Кажется ребята даже не заметили героического поступка Брауна, а потом и нашего исчезновения. Может, оно и к лучшему. Елизавета Александровна раздала пачку распечаток по рядам и спасла меня от засасывающей пучины додумок. Ребята начали работать. Шум стих. Мы тоже занялись делом. Поиск закономерностей и формулировка ответа быстро затянули меня, отвлекая от всего внешнего мира. Я всё ещё потирала шею и плечи, когда думала о чём-то очень сложном. А потом я поймала себя на мысли, что левая рука бессознательно гладит мягкую ткань кружева. Снизу вверх. И наоборот. Медленно. Размеренно. Как поршень, только гладящий лямку. Я замерла, осознав всю провокационность моего, не совсем невинного жеста. И сколько же человек за этим наблюдало? Знать не хотелось. Я отдернула руку от плеча, как от горячего утюга, и сжала край парты, чтобы унять свои шаловливые, беспокойные ручки. По переменке Елизавета Александровна спрашивала то наш профсоюз, как наши успехи, то остальных, как продвигается их решение. Так пролетело два часа. Под конец ребята начали переговариваться, лениться и смеяться о своём, поэтому классная быстро их распустила. А мы, как стахановцы, продолжили напрягать извилины в мозгу. Райнер ровными шагами подошёл к столу учительницы и протянул флешку. — Я начал писать... введение. Посмотрите, пожалуйста. — Да, да, молодец, что занялся этим вовремя. У тебя не так много времени, чтобы тянуть, — ответила она, пока загружалась программа. — Какую тему ты выбрал? Райнер кивнул в сторону монитора. — Функциональная модель ветро-солнечной гибридной электростанции с системой накопления энергии? — Елизавета Александровна заторможено повернулась в кресле к Райнеру, явно удивлённая тем, что только что прочитала вслух. Райнер встал поодаль, на почтительном расстоянии, скрестив руки на груди. Он молчал, и весь его собранный вид говорил о серьезности его намерений. — Райнер, ты же понимаешь, что у тебя месяц на это? Дело-то твоё, но оценка идёт в аттестат. Не хочешь что-нибудь попроще? — всё так же медленно спросила женщина, возвращаясь к чтению его работы. — Я успею. Меня поражала эта, почти губительная целеустремленность. Похоже, он был одним из тех, о ком спустя сотни лет пишут в учебниках во всех странах мира или кем вдохновляются для песен, картин и прочего искусства. Теперь до меня дошло, почему он так легко разобрался с принтером. Это... многое объясняло. — Ты будешь единственным, кто действительно сделает проект, а не... какой-то борщ, — заметила я, отрываясь от листочка с заданиями. — Это круто. Райнер признательно кивнул и подошёл ближе, чтобы выслушать замечания Елизаветы Александровны. Он держал телефон в руках с открытыми заметками, быстро печатая на немецком. И эти же руки какое-то время назад с лёгкостью починили принтер. Невероятно! Открытые мышцы предплечий переливались под кожей от каждого движения пальцев. Это чертовски сильно завораживало меня. А как хорошо на нём сидел лонгслив стального синего оттенка с закатанными рукавами, заправленный в чёрные брюки с аккуратным ремнём! Божественно. Никак иначе. Иногда я действительно начинала сомневаться, не модель ли он? А может, тайный иностранный агент, влившийся в коллектив подростков? Только что он может здесь найти? — пару безответственных ребят, пристрастившихся к алкоголю и никотину, несколько загнанных в себя девушек, выражающих свои чувства через творчество. И ничего больше. "Мы лишь кучка испражнений Джека" — кажется, так говорилось в "Бойцовском клубе". — В целом, неплохо. Но я бы чуть разбавила твой текст. Грубоват... Понимаешь? В официальном документе много сложных предложений и оборотов, попробуй их добавить, хорошо? Браун на пару секунд завис, смотря на свой текст, потом оттаял и снова сделал пометку в телефоне. А может, он был роботом-гуманоидом? Иногда новенький вёл себя как перегруженный компьютер — застывал на середине действия, думал, строил алгоритм действий и начинал следовать ему. Бо́льшая часть его действий выглядели механическими, отточенными до минимальной энергозатратности, голос — ровным, бесчувственным. И лишь в те редкие секунды, когда привычная программа сбивалась до базовых настроек человека, его глаза загорались, как звёзды в ясную ночь, а улыбка расцветала, как декабрист зимой. Но это случалось настолько нечасто, что можно было счесть его эмоции аномалией. Хотя это были лишь ростки подснежников, замёрзшие под толщей льда самоконтроля. — Хорошо. Спасибо, — ответил он. — Идея у тебя отличная, Райнер, — похвалила Елизавета Александровна, отдавая ему флэшку обратно, — Только не усложняй. Можешь баллы потерять, а это тебе ни к чему. Но проект будет хорошим. Райнер ещё раз поблагодарил, попрощался, бросил в мою сторону беглый взгляд, будто проверял на месте ли я, и вышел. Мы остались в тишине, разбавленной шелестом листов и размышлениями Елизаветы Александровны вслух. Последнее задание далось нам гораздо легче, чем предыдущие, поэтому, закончив с ним, мы начали обсуждать решение. А, сойдясь в отгаданных словах и заполнив не поддавшиеся пропуски ответами, мы решили на сегодня закончить.