Это была не весна

С субботы с Райнером всё стало сложно. С одной стороны, по неизвестным мне причинам моё одинокое нутро тянулось к нему. С другой — я уже полгода находилась в социальном застое, не поддерживая дружеских отношений с кем-либо. И это было проблемой. Хоть я и пыталась отрицать и убеждала себя, что новенький мне нравится лишь как новое лицо нашего класса и человек со схожими моральными принципами, в уме, как вьюнок, начала зарождаться другая мысль, вернее... чувство. "..Он мне нравится?.." Вроде у вьюнка есть красивые цветки, он элегантно обвивает всё вокруг себя, но... ведь это сорняк. Сорняк, который нужно убрать, состричь, вырвать с корнем. Или он разрастётся в моём сердце и будет мешать мне жить. А мне нельзя! У меня ведь грандиозные планы сильной и независимой женщины! И план был надёжен. Был ведь? Я должна сдать экзамены на 80+ и поступить в другой город на гуманитарную специальность. Ведь так? В вечер субботы я погрузилась в раздумья. В комнате царил полумрак. Только лампа над кроватью заливала мои зелёные стены теплым приглушённым светом. Из колонки играло что-то из "Radiohead". Я смотрела в тёмное окно и думала: "Что же делать? Ведь я сама к нему полезла. Сама ходила, помогала, улыбалась. И он... тоже. Будет неправильно его отталкивать. Я дала ему ложные надежды. Или нет? Или я придумала. Я ведь не знаю ничего. Но я? Что же я?". Что же я думаю? Что же я чувствую? Что же я хочу? Что же..? — Гутен Морген, Райнер, — сказала я, даже не смотря на него. Это вырвалось само по себе. Просто в голове мелькнула глупая мысль — поздороваться с ним по-немецки. — Morgen... — выдохнул он. Парень замер у окна в коридоре, уставился на меня. Его светлые брови удивлённо поползли вверх. Потом его уголки губ едва-едва растянулись. Браун приоткрыл рот, будто сейчас вывалит все свои мысли на родном языке на меня. "Что ты делаешь? Ты ведь решила плавно съехать! Катя! Как так-то? Молчи. Прошу тебя, молчи. Не давай ему то, что отнимешь потом. Знаем — проходили. Он станет ещё одним членом твоего списка, отправится вслед за Любой. Этого хочешь? Оставь..." — обожгли меня мои мысли. Верно... Так всегда происходит. Я взглянула на него иначе, будто время остановилось. И смотрела на него не как Катя, а как человек, находившийся долгое время в состоянии аффекта, который вдруг осознал весь ужас своих деяний, который увидел наперёд последствия своего выбора. Его обрадованное лицо тут же померкло. Он заметил, как мои веки потяжелели от печали. Мы оба стояли в тягостном молчании, пока остальные вокруг нас привычно жужжали о своём. Наверное, он думал, что такого он сказал. А я смотрела, как его глаза бегают туда-сюда, анализируя произошедшее, и чувствовала себя полной мразью. Хотелось сказать, что это не его вина, что я во всём виновата, но язык не поворачивался. Струсила. Или захотела увидеть, как он обнаружит мою заживо гниющую душу. Он снова опустил на меня свои лучистые глаза, нахмурился и ждал объяснений. А я молчала. Как трус. Трус и слабак. Я буднично взглянула на часы. В класс начали пускать, ребята друг за другом ручейком влились внутрь. Я тоже вошла в поток. На геометрии все ленились: это последний понедельник в четверти — можно и не стараться особо. Я пыталась отвлечься, решая задачки. Я чувствовала, как он смотрел. Наверное, хмурился. Ситуация становилась запутаннее с каждой минутой недосказанности. Нужно было что-то делать. К четвертому уроку мы снова вернулись в двадцатый кабинет к Елизавете Александровне на литературу. Мы заканчивали "Вишнёвый сад". В конце второй литературы, когда мы официально завершили изучение пьесы, классная отложила телефон с видом человека, которому надо что-то обсудить с нами. — Итак, ребята, четверть заканчивается, и хоть мы учимся по семестрам, хвосты и долги свои подберите, пока есть возможность. — А что насчёт Аршана? — спросила Люба, больше всех ждавшая этой поездки. Её подруга — Камила с нарощенными ресницами и голубыми глазами — поддакнула. — Да, ребята, я забронировала нам три домика на тридцатое и тридцать первое число. Поднимите ещё раз руки те, кто едет, — мы молча вскинули руки. — Райнер? — Елизавета Александровна удивлённо посмотрела на него, потом в свой телефон. — Ты же едешь? Твоя мама уже заплатила. Я и остальные ребята повернулись к новенькому. — Он едет? — одними глазами спросила меня Аня. Я пожала плечами. Едет? Видимо, не по своей воле. Это... многое объясняло. Браун смотрел то на одних, то на других, потом на меня, на классную, будто искал поддержки, тяжело вздохнул и медленно поднял руку. — Итого двадцать два человека. Хорошо. Так... — Елизавета Александровна начала перечислять тех, кто ещё не заплатил. — Ребята, пните родителей, чтобы заплатили, мне надо внести залог за дом. И что по шашлыкам? — Надо! — как один крикнула группа парней с задних парт. — На этом и порешаем. На короткой, пятиминутной перемене перед обществознанием я стояла в коридоре напротив увешанной детскими рисунками доски с эмблемой школы по центру. Парни из зала столпились возле неё. У входа в кабинет собрались другая группа парней — орлы. Это были парни из перешедшего класса. В другом углу трое аутсайдеров класса нависли над телефоном, обсуждая какую-то игру. Девочки распределились между этими мужскими кучками: одни — на лавочке, другие — у стены, болтая, и третьи, как я — на подоконниках. В свободные пару минут я решила перебрать сумку и выкинуть мусор, скопившийся в карманах за предыдущие недели. Я слушала, как девушки между собой обсуждали будущий выезд класса: кто в какой комнате и с кем будет жить, какой алкоголь брать и насколько человек, какие костюмы будут делать на импровизированный Хэллоуин. Я слушала так, будто нахожусь за стеной. Я вне. Всё мимо меня, хотя я тоже часть этой поездки. Я знала, что мне будет там не очень интересно с ребятами, но я также знала, что до боли хочу посмотреть на заснеженные горы, ощутить свободный, чистый воздух, увидеть снова эти пейзажи, которые видела в прошлом году на точно такой же поездке. И этот мотив — единственное, за что я держалась. Мне нужен был покой и вдохновение. Я собрала в кулак все старые салфетки и упаковку от жвачки и выкинула в ближайшее мусорное ведро, чуть не столкнувшись с Брауном. Напугал чёрт. Я снова отошла к окну. Оставалось минуты две или полторы до звонка. Райнер нерешительно стоял по самому центру, озирался по сторонам. А потом медленно подошёл к моему подоконнику, так же, как и я, поставил на него свой рюкзак и упёрся глазами в Колю, Толю и Сайжина. Я видела перефирийным зрением, как он быстро повернул голову, считал меня и отвернулся. — Khm... Он неуверенно кашлянул в кулак, будто проверял свой голос на твердость, а затем повернулся всем корпусом ко мне. Между нами оставалось расстояния меньше полуметра. Мы стояли сейчас ровно так же, как перед геометрией, когда моё настроение резко скакнуло, заставив парня сомневаться. Я делала вид, что ничего не происходит. — Katja. Я резво повернула голову, что в шее что-то щёлкнуло. ЧТО? Katja? Типо... Катя? Он... Он меня назвал по имени? Да. Похоже на то. Порази меня молнией, он сделал это впервые. И как... Как он это сделал! Вроде так мало букв. Такое простое русское имя, а из его уст это звучало, как начало исповеди в католической церкви. Приятное ощущение пришло от осознания всего, от звука моего имени с его губ. Это одновременно чертовски смешно и до невозможности мило. Три секунды казались вечностью, пока я с лёгкой, абсолютно глупой и детской улыбкой посмотрела в его глаза. Они напоминали гречишный мёд из бабушкиных закромов. Новенький был растерян, но сдерживал эмоции в плотно сжатых кулаках и напряжённом мыслью лице. Только его чистая белёсая кожа вдруг зарумянилась, одно-единственное отражение его смятения и бури внутри. — Ты можешь помочь мне с проектом? — продолжил он деловым тоном. Но я заметила один жест. Он снова, как тогда на лестничной площадке, потёр затылок. Всё. Конец связи. Я замолчала. Не физически — в голове. Шум, тревоги, воспоминания, сожаления, упрёки, самобичевание, требования к себе, мысли и рассуждение — всё стихло. Как по щелчку пальцев, их не стало. Всё, чего я боялась, о чём переживала и думала — пуф... Я даже на секунду забыла, о своём поведении с утра. Помочь... Слово, из-за которого я превращалась в Раскольникова, плюющего на теорию о половине кафтана. Всё могла отдать, как Родя. До копеечки. Конечно, я не была безотказной, но моя помощь часто была бескорыстной. Я не была святой, я делала это для своей тихой гордости за себя. Я любила помогать, если это было чем-то интересным и если было рутинным, если об этом просил человек, который, по моему мнению, заслуживал моей помощи. И Райнер им являлся. — Да. Брауна озарила теплая улыбка, его янтарные глаза снова заблестели. Он кивнул, хотел что-то сказать, но звонок прервал его. — Поговорим на следующей перемене, ладно? — Ja. Мы вышли с ним из школы. С серого неба падали крупные хлопья снега и тут же таяли, соприкасаясь с землёй. В стороне стояли орлы. Тихон качнул портфелем и кинул на нас с Райнером скорый взгляд. У фонарного столба стояли девятиклассники и смеялись. Со двора уже ушли некоторые ребята: Коля и Сайжин завернули за угол, вдоль чёрного забора шла Даша и Вера, а Эмма, Аня и Сёма стояли у пешехода. Браун оглядел округу, и в его глазах отразилась тоска — говорят, это слово нельзя перевести с тем же смыслом, что оно значит для русских — но именно с ней он смерял мрачную сибирскую жизнь. Кругом всё чужое. Даже снег. В Германии был бы дождь. — Как тебе снег почти в середине октября? — решила ляпнуть я с ироничной усмешкой. — Удивляет. — Нас тоже. Он повернулся, вскинув брови. Немой вопрос "как?" читался в его глазах. — Обычно он начинается в середине ноября. А тут... — я драматично развела руки, указывая на мир. — Какая же нас ждёт зима? А потом, едва думая и смеясь в шарф, я выдала следующее: — Главное, чтобы не ядерная, да? Ха-ха. Он замер на половине шага, обрабатывая мою "гениальную" шутку. Его замешательству и моему смеху не было предела. Но, к сожалению или счастью, ответной реакции не последовало, и, чтобы исправиться в его глазах, я поспешно добавила: — Ладно, это не совсем политкорректно, да? Извини. Извини, у меня иногда проскакивает чёрный юмор... Наверное, это всё вина моего тренера в зале. Он меня приучил, — снова, но уже попроще пошутила я. Райнер не усмехнулся. Ни один мускул не дрогнул. Он только смотрел на меня таким строгим, взрослым взглядом, что мне стало не по себе. — Я... Я не всегда так ужасно шучу. Прости. Внутри хотелось и смеяться, и кричать матом от себя. Да... Так и живём.