Это была не весна

Этим утром я проснулась чуть ли ни в шесть утра. Шесть пятьдесят шесть, если быть точной. Мама уже была при параде и надевала кожаные сапоги. Собака носилась за ней с бешеным взглядом — хочет гулять. Я выползла из своей комнаты в туалет, ещё глупо надеясь, что вернусь ко сну. Но мама посмотрела на меня через зеркало на двери и сказала: — Выйдешь с ней? Я уже опаздываю. Сквозь тяжёлые слипающиеся веки я глянула на маму, потом на собаку. Мне ничего не оставалось, как кивнуть своей лохматой головой, и скрыться за дверью туалета. Когда я закончила с физиологически необходимыми делами, мамы уже и не было. Только быстро растворяющееся облако её духов и собака, которой тоже не терпится на улицу. Всё ещё сонная, я натянула теплые штаны и куртку и вышла на улицу. Пока Марта послась у кустов, как коровка, я смотрела на облака, уходящий рассвет и желтеющую траву под ногами. Несмотря на ранний час, на улице было относительно тепло. Даже безветренно. Вернувшись домой, я поняла, что потратила последние ценные минутки сна на собаку и вылазку до унитаза. Через пару минут прозвенит будильник. Жаль... Этой ночью я долго не могла уснуть. Было ли дело в том, что я в целом поздно легла спать, так как шила себе костюм на Хэллоуинскую"вечеринку" на Аршане, или в том, что я опять слишком много думала, как всё будет происходить, задавала себе вопросы о будущем, о выборе профессии, о бесконечно вечном и всей прочей чепухе, о которой думают подростки перед сном. А может... может, было и то, что я боялась признать. Я думала о нём. Прошло чуть меньше недели — четыре дня — как мы позанимались в пиццерии. Мы больше не переписывались с того вечера. С того сообщения: я дошёл. И моего скромного "хорошо". И вся эта ситуация со сном усугублялась тем, что Райнер тоже ехал на Аршан. Мы неизбежно будем взаимодействовать... В общем, утро задалось не сразу, но музыка и утренняя ленивая йога отвлекли и взбодрили меня. Дальше всё по распорядку: заправила постель, расшторила окна, переоделась из пижамы. С вечера было принято решение принять ванну перед выходом, а не ночью, поэтому я перешла к остальному исполнению плана. Под "The Cranberries" и другие песенки 90-х я привела себя в порядок и собрала последние вещи в сумку, следуя списку в заметках. Затем последовал завтрак — ничего интересного — творог, разбавленный ягодным йогуртом вместо привычной сметаны. Со всеми своими сборами и приготовлениями я уложилась по времени идеально и в девять пятьдесят вышла из дома с компьютерным рюкзаком, сумкой с вещами и решёткой для шашлыков. Старая мамина горнолыжная розовая куртка с парой пятен сидела на мне почти идеально. А самое главное, она была такой теплой, что можно было расстегнуть её. Стараясь не навернуться на льду, я торопилась к школе, где должны были собраться ребята. По дороге я встречала любопытные взгляды прохожих — действительно, кто шляется по улице в десять утра в рабочий день с решёткой и здоровой сумкой в странной шапке с какой-то рок-группой? В октябре? Сумасшедшая, очевидно. Когда я оказалась у минивэна, большинство уже сидело внутри, а их рюкзаки были уложены под сиденья. Я отдала свой баул водителю и поздоровалась с теми, кто ещё не загрузился. — Привет, Аня. Здравствуйте, Елизавета Александровна. — сказала я, — А решетку к вам лучше? Женщина убрала её в багажник своей крохотной красной машинки. Аня стояла рядом, копаясь в своей фиолетовый сумочке. Райнер — чуть в стороне, что-то печатая в телефоне с хмурым видом. — Привет, — чуть склонив голову на бок, поздоровалась я. Мои волосы выскользнули из-под шапки. — Привет, — он мельком окинул меня взглядом и продолжил писать. Не выспался что ли? Или это ничего не значит? Ладно... Аня резко схватила меня за рукав и притянула к себе. — Катя... — шепнула она возбуждённо, — у меня в сумке пиво. А вдруг оно в багажнике взорвётся? Я отстранилась от Ани, окинула минивэн взглядом, оценивая вероятность. — Да не должно... А у тебя много? — Четыре банки, — большие карие глаза смотрели на меня, как на Моисея, который вместо моря раздвинет в стороны пиво. — Нифига... Я смотрю, вы все оторваться там решили, — больше поражаясь их скрытности, чем осуждая, тихо ответила я. — А ты такая правильная пить не будешь? — Аня поставила руки в боки, щурясь. — Не буду. Я на горы посмотреть хочу. Может, в последний раз. — У-тю-тю, — пошевелив пальцами перед моим лицом, пропищала она. — Какая ты! — Мы ведь едем с Елизаветой Александровной? — перевела я тему. — Ничего не поменялось? — А что могло поменяться? — тупо спросила Аня, словно она только с луны свалилась. — Не знаю. Я поэтому и спрашиваю. Аня пожала плечами и отошла поближе к машине. По школьной аллее ходил Коля, звоня Сайжину, который снова опаздывал. Тихон и Дима стояли снаружи машины, общаясь с директрисой, высунувшейся из окна своего кабинета. Все остальные оставались в минивэне. Я слышала звонкий смех Наташи и возгласы Эммы оттуда. Водитель, отойдя к школьным воротам, курил. Елизавета Александровна, подперев коленом сумку, искала приказы и прочие бумаги для поездки. Райнер отошёл к зданию, упёрся одной рукой в бордовую кирпичную стену, второй держал телефон. Он тоже говорил по телефону, видимо, с мамой. — Ja, Mama, ja. Natürlich rufe ich später an. Nein, Mama, du musst dir keine Sorgen machen. Es ist in Ordnung, Mama. Ich habe alles genommen. Ja, — говорил он спокойным, тихим голосом в трубку. Замолчал на пару секунд, оторвался от стены, качнувшись, и снова заговорил, расхаживая возле той стены и пиная мелкий камешек носком. — Mir geht's gut, — настойчиво сказал он, сжав свободной рукой переносицу, — Mama... — серьёзно выдохнул он, останавливая дальнейшие слова. Тон по ту сторону трубки сменился, и Райнер несколько раз качнул головой, с чем-то соглашаясь, затем усмехнулся чему-то, поблагодарив, и ещё более тихим и нежным голосом попрощался и повесил трубку. Когда он повернулся ко мне, я совершенно забыла, что должна сделать вид, будто не подслушиваю чужие разговоры. Хотя я всё равно ничего не поняла кроме "мама" и его "да-нет". Я улавливала только интонацию, жесты, общую атмосферу и представления о его матери. Вроде, Карина — славная женщина. Браун медленно подошёл, глядя на меня и мою странную одежду: помимо старой куртки на мне были узкие джинсы, серая мужская зипка и ботинки с толстой подошвой. Ещё и этот прямоугольный рюкзак под ноутбук. И эта шапка... — Ты с нами едешь? — выпалила я после того, как он замер у капота красной машины. Он вопросительно наклонил голову, прося объясниться. Да, вопрос действительно звучал глупо, раз он сейчас стоял на точке сбора вместе с остальными. — Я имею в виду... в машине? С Елизаветой Александровной? — Да. — Ты вперёд или назад сядешь? — я сделала жест рукой в сторону салона. — Ты ведь высокий, тебе, наверное, удобнее спереди будет. — Ты хотела ехать там? Я могу– Я быстро перебила его, махнув рукой: — Я не претендую. Райнер благодарно кивнул и переключил внимание на наш транспорт. Автомобиль нашей классной нельзя было назвать роскошной машиной: старенькая, маленькая, низкая с огромной трещиной на лобовом стекле и парой вмятин в бампере. Он провел пальцами по капоту, проверяя краску, глянул на марку машины, нахмурился и принялся за осмотр дисков. — Как... каникулы? — неловко, почти с детской грацией приближаясь к нему, спросила я. В ответ молчание. Я уже подумала, что он отключился от мира из-за машины и мне придется повторить вопрос, но он отрешённо заговорил: — Неплохо, — он повернул голову ко мне, смотря куда-то вверх. — А ты? — Я... Тоже. Да. Неплохо. Хотя я надеялась выспаться. Куда ты смотришь, а? Моё лицо немного ниже, знаешь ли, — гиперболизированно возмутилась я. — Шапка... — он указал подбородком. — А что с ней? — "Powerwolf". Ты слушаешь? Я, уже забывшая, что на моей шапке огромными буквами вышито название группы, затупила. — А... Да. Есть пару песен в плейлисте. Иногда есть настроение для готических мотивов... Глаза Райнера окончательно оторвались от дисков и заблестели другим любопытством. Направленным на меня? Эти ореховые бусины скакали от моего лица к шапке и обратно. Он довольно ухмыльнулся, слушая меня. — Я ходил на их концерт, — мягко поделился он, — пару раз. — В Германии? Это здорово. Я всего один раз была на концерте. И то, лет в десять... — я замолчала. — Несколько раз? Они так часто приезжают в Германию? С его губ сорвался тихий смешок. А я почему-то почувствовала себя наивной дурочкой. — Das ist eine deutsche Gruppe, — выпалил он. — Это... наша группа. — А... Да. Да, я знаю. Забыла. Да... — я провела рукой по лицу, пытаясь смыть этот культурный позор с лица. — Это было очевидно. Они ведь поют часто на немецком. Райнер ухмыльнулся ещё довольнее, походя на большого пса, который следит за кем-то более мелким, вроде котёнка. — Но это не моя шапка... Я подарила её своему брату. А она ему маленькая потом стала. Я решила носить, раз уж... теплая. А потом стало интересно, что за группа. И вот... Но я не фанат, — я выливала этот поток оправданий на Брауна, словно в этом была острая необходимость. Он молча кивнул, тепло улыбаясь глазами. От первоначального холода не осталось и следа. Снова вернулся тот, кто дразнил меня на немецком и рассказывал про двигатели. Удивительно, сколько в Райнере ещё было неизведанного. Я хотела сказать что-то ещё, поддержать беседу, узнать его вкусы, поделиться своими, но дверь минивэна хлопнула и Елизавета Александровна пошла в нашу сторону, приглашая нас внутрь.