Это была не весна

Не успели мы отъехать от школы на пару метров, как я устроилась на заднем сидении, натянув злосчастную шапку на глаза и включив музыку в наушниках. Мой рюкзак встал между мной и Аней, там же легли сумки самой девочки и Елизаветы Александровны. Ремень давил на шею, поэтому я развернула корпус к Ане и легла на дверь, чуть откинув голову назад. В машине было тихо: русский поп, который обычно играл из магнитолы нашей классной, молчал. Аня, сидящая за Райнером, смотрела на телефоне сериал. Браун, чуть сжавшись в тесном кресле, изучал знакомые мне с детства улицы. А Елизавета Александровна сосредоточено сжимала руль. Минивэн с остальными ребятами уже уехал на пару машин вперёд. Ну вот. Покой, тепло, отсутствие лишних звуков — можно расслабиться. Но нет. Я пару раз поправляла ремень, перекатывала колени в другую сторону салона, двигала шапку на своём лбу — всё без толку. Я даже расстегнула куртку и подстелила её под голову, как подушку. Ничего. И дело было не в том, что я чувствовала себя некомфортно здесь. Наоборот. Эта теснота придавала чувства безопасности и закрытости, некой камерности. Но что-то не давало мозгу уснуть. Тело расслабилось за пару минут, а вот голова — никак. Я даже сменила рок в наушниках на тихие песни из грустного плейлиста, чтобы музыка не отвлекала. Ничего. К чёрту! Ей богу, к чёрту! Сон и всё это! Со-он! Подумаешь. И шести часов ночью хватило. В задницу всё. Я, тяжело вздохнув, сдёрнула с лица шапку вместе с наушниками, растрепав волосы, и села поровнее, хмурясь. На мои метания повернулся Райнер и застал моё зло-обиженное детское лицо. Моя рука сразу скользнула к наэлектризовавшимся волосам, чтобы пригладить свой одуванчик. Парень глядел озадаченно, словно подбирал к моему поведению ключи. С завидным сосредоточением, между прочим! Его, уже преследовавшие меня повсюду глаза заскакали по моим волосам, брови сошлись у переносицы, улавливая сбой в системе. — Кофе кто-нибудь будет, ребят? — спросила Елизавета Александровна, переезжая трамвайные пути. — Не-а, спасибо, — буркнула я, отворачиваясь к окну. — Мне латте, — ответила Аня, когда я повторила для неё вопрос. — Хорошо, а ты, Райнер? — женщина мельком повернулась к новенькому. — Ничего, спасибо. — Значит, вы кофе не пьёте, да? — риторически спросила Елизавета Александровна, крутя руль. Райнер неоднозначно пожал плечами, следя за дорогой. — Это потому что ты спортсменка, а, Катя? — подала голос Аня. — Кофе, значит, не пьёшь. Что ты вообще пьёшь? — Э-э, воду, — недоумевала я от вопроса. — И всё? — Ну да. Чай — редко. В основном воду. — Типо за здоровьем следишь? — с какой-то подозрительной улыбкой продолжила одноклассница. — Ну... Не совсем. Я просто не люблю кофе. А чай... С водой как-то проще. И всё. — А протеиновые коктейли ты не пьешь? — спросила Аня. — Нет. — Ты же в зал ходишь! Я подавила в себе лёгкое раздражение от стереотипной тупости и повернулась к ней, краем глаза считывая микродвижения впереди сидящего соседа. — И что? Протеин — это белок. Я его добираю из обычной пищи, для этого необязательно пить протеин, — научным тоном ответила я. — Я не пью. Но, может, парни пьют, — я кивнула в сторону, подразумевая ребят из зала, — или Райнер. Ты пьешь протеин? Он отозвался на своё имя поворотом головы. Мягкие утренние солнечные лучи подали в салон, очерчивая его прямые черты лица и оттеняя его выразительные скулы. И чуть взлохмаченные волосы сияли, переливаясь бликами. — Нет, — он потёр рукой шею, — сейчас нет. — Ясно-ясно, — ответила Аня и снова заткнула уши наушниками, будто этого разговора не было. Мы все замолчали. Я снова включила музыку, созерцая пейзажи за окном и прокручивая короткую прядь между пальцев. Город. Мой город. Каждый раз когда мы проезжали по Академическому мосту, я удивлялась, как город может быть ещё больше, чем есть у нас? Я смотрела на громадный, совершенно неуместный своей архитектурой Ледовый дворец, похожий на синюю черепаху, на колесо обозрения по правую сторону и плотину — по левую. Интересно, каково Райнеру сейчас? Он ведь из Европы. Сибирская перемешанная архитектура его, наверное, запутала. Центр — куча старых культурно значимых зданий с колоннами, древних изб в стиле барокко, заваленных набок, и модернистских построек. Спальные районы — то серые хрущёвки, то красные пятиэтажки, то глянцевые новостройки. От люксовых районов с собственными закрытыми площадками и мини-парками до маргинальных, неблагополучных районов, по которым даже днём ходить стрёмно. И во всём этом хаосе он. Я никогда не бывала в Европе, но из-за массовой культуры и маминых рассказов о молодости она представлялась мне утопией. Идеальные стройные улочки, четкая стилистика, удобство и уместность каждой детали. Хотя я понимала, что это лишь искажённое представление о мире. Никто и ничто неидеально. Браун плавно мотал головой. Видимо, он нечасто выезжал из нашего района, раз всё казалось ему в новинку. А может, он и не был никогда в этой части города. Я наблюдала сначала его затылок, когда он провожал встречные машины на той стороне, разглядывал многоэтажки Свердловского района и идущих по краям моста людей, потом его горбинку на носу и прочие неровности, когда он встречал пассажирский поезд и широкую полосу неугомонной Ангары. Его теплые зрачки суетились от переизбытка диссонансов: всё не так, как там, у него дома. Он то хмурился, то подпирал кулаком подбородок, то щурился, то поднимал брови, то недовольно шевелил губами, то протирал глаза двумя пальцами, снимая сенсорную нагрузку. В общем, весь его вид кричал, как, в плохом смысле, поражало его наше российское мироустройство. И вот, что было странно: мне хотелось доказать ему, что это лишь поверхностный взгляд, что здесь есть душа, культура, красота, искусство! Мне захотелось, чтобы ему понравился мой город, чтобы ему понравилась... Мысль застряла где-то среди нейронов, так и не оформившись в разумный образ. Но... почему? Проезжая с мамой здесь же, я часто думала об убогости улиц, мусоре, вечно валяющемся у обочины, о костлявых деревьях без листьев, о серости города после заката "золотой осени". И вот сейчас во мне просыпалось странное чувство гордости и даже патриотизма. Так... странно. В салоне пахло чем-то женским. Не резкий, а мягкий, просто существующий здесь внутри запах чего-то от Елизаветы Александровны. Недушно, тепло. И атмосфера уютной камерности расслабляла. Мне стало скучно, и я снова завела разговор про олимпиадные работы с классной руководительницей. Я выслушала тираду тираду женщины о том, почему она так и не смогла проверить наши работы по литературе и что она просто поставила нам максимальный балл. Потом она начала жаловаться на большой объём работы в школе, на родителей семиклассников, на то, что она — филолог! — из-за нехватки учителей вынуждена вести для неблагодарных детей математику. Я кивала головой и встречалась с ней глазами в зеркале заднего вида, иногда шутила для разбавления атмосферы или вставляла остроты. Тем временем мы уже были на выезде из города, отстаивая последний светофор. Аня всё так же смотрела свой сериал, не отрывая глаз. Райнер, сжав штанины в кулаках, сидел с плотно стиснутыми челюстями, будто ему было физически тяжело находиться в этой тесной машинке. Но мы не успели проехать Марковское кладбище, как остановились, заметив минивэн у обочины. — Это Сайжину плохо стало? — спросила Елизавета Александровна, включая поворотник. — Похоже на то, — ответила я, вглядываясь. Действительно, Сайжин стоял спиной к машине и кашлял. Рядом суетился водитель. Классная остановила машину и вышла на улицу. Мы, дети, остались сидеть. Мимо, прорезая воздух, ехали другие водители. Поворотник, как метроном, ритмично постукивал. Райнер, шурша курткой и натягивая ремень, подался вперёд, положил руки на колени и склонил голову. Только воздух из его лёгких тяжёлым низким вздохом вырвался наружу. — Всё нормально? Мои слова повисли в воздухе. Я неосознанно чуть придвинулась к нему (хотя это мало что дало). Его лицо я всё равно не видела. — Если тебя укачивает, то лучше спросить у Елизаветы Александровны таблетки. — Nein, ich habe... — начал он, забыв переключиться. Но я всё равно поняла по интонации, что он сказал: "нет, я просто...". — Голова болит. Он потёр ребром ладони лоб и осторожно повернулся ко мне. Мы смотрели друг на друга вечность. Как смотрят в волнующееся отражение в воде. В кривое зеркало. Мне казалось, за месяц с момента его появления я изучила всю его внешность. Но нет. Его глаза, похожие на мёд раньше, теперь были тёмно-зелёного оттенка, как мокрый лес во время июльского дождя. Или это лишь игра света и тени? А веки устало прикрывали глаза: контроль, державший их строго, ослаб. У виска часто пульсировала слабая жилка. — Голова? Почему? Не выспался? — чуть понизив голос, спросила я. Райнер неоднозначно качнул головой. — Просто... — У тебя есть таблетки? — Я уже выпил. Дома. Ещё не работают. Wahrscheinlich... — тихо добавил он. Я задумчиво кивнула. С одной стороны, мне хотелось как-то помочь, с другой — не моё это дело. Я сделала всё, что могла. — Если что, у меня есть вода, — завершая этот напряжённый диалог, произнесла я, откидываясь на сиденье. Райнер тоже отвернулся, принимая прежнюю позу. Через секунду осмотрелся. Стал щупать карман рюкзака. — Weißt du... — сомнением сквозил его голос. — Можно воду? Только договорив, он снова посмотрел на меня через плечо. — Ага. Быстрым движением я вытащила бутылку из наружного кармана рюкзака и передала её ему. Аня, заметив шевеление, подняла глаза на нас, но никак не отреагировала. Под пальцами Брауна заскрипели таблетки в упаковке. Он с хрустом открыл нетронутую бутылку. И опять метнулся ко мне, спрашивая одним лишь тяжёлым взглядом: ты уверена? Я молча отвернулась к окну, смотря на лесок у обочины. — Спасибо, — он протянул бутылку назад. — Лучше оставь себе. Он второй раз поблагодарил, но уже на немецком и гораздо тише. В салон вернулась Елизавета Александровна с лёгкой улыбкой — значит, Сайжину не так плохо. — Всё хорошо? — уточнила я. — Да. Просто кое-кто принял таблетки прямо перед дорогой, — с доброй иронией ответила она и завела двигатель. На выезде из Шелехова, Елизавета Александровна остановила машину у автокофейни и забрала свой и анин кофе. Минивэн с ребятами промчался мимо нас по дороге. Отпив свой напиток, распространившийся по всему салону тёплым густым запахом, классная вернулась на шоссе. Аня, наконец оторвавшись от телефона, начала рассуждать про творчество Давлатова, про которого я впервые от неё же и услышала. И хоть о данном господине я ничего, к своему стыду или счастью, не знала, я нашла лазейки для своих мыслей. Елизавета Александровна была собрана, но весела. Она с тем же тоном, с которым мы рассуждаем про олимпиады или анализируем произведения, выражала свое мнение. Браун молчал. Видимо, двойная доза таблеток его быстро сморила, и парень неохотно утонул в вязком дорожном сне. Я заметила, что он спит, когда тот совсем перестал двигаться, а на крутом повороте его голова безвольно качнулась по инерции. — Райнер... уснул? — не к месту спросила я. Елизавета Александровна на секунду повернула голову, замолчав и тем самым остановив дискуссию. Её тонкие губы изогнулись в мягкой, ласковой улыбке. — Ты ж моя заечка! — добрым, слегка шутливым тоном проговорила она. Я улыбнулась, смотря на беззащитную спящую фигуру одноклассника. Это было уязвимо... и мило. Сочувствие и желание позаботиться стали наполнять душу и мысли, и я невольно придумывала способы оказания этой самой заботы. Мы все затихли, то ли из-за спящего, то ли из-за отсутствия тем для разговоров, то ли из-за желания побыть наедине со своими мыслями. Пока у Ани ловил интернет, она слушала какой-то подкаст, смотря в сторону насыпей у дороги. Я, погруженная в мысли о бытие, то есть о самой себе, сидела в тишине под фоновый гул двигателя. Так странно. Никто из нас даже и не заметил, когда Райнер успел заснуть. Может, он и сам не ожидал. Он выглядел... расслабленно. Даже слишком. Не так, как если бы его тело действительно обрело покой, а так, словно его выключили, и тело стало бездушной оболочкой. Светлая голова теперь завалилась между подголовником и дверью. Плечи опустились, заметно уменьшившись в размерах, ссутулились. Его грудная клетка, обтянутая ремнем, медленно и мерно поднималась и опускалась. Внутренний насос ещё перекачивал воздух, сокращая мышцы живота. Мне даже казалось, что сквозь машинный шум, я улавливаю его полные напряжения выдохи, утопающие в остальных звуках. Руки, ещё меньше получаса назад сжимавшие штаны, ослабли и мирно улеглись на бедрах. Пальцы распустились, как цветки лотоса, и замерли, ожидая чего-то. А колени, неконтролируемые больше, съехались вместе и упёрлись в дверь. Странно было видеть Райнера таким. Не слабым, а настоящим, живым, человечным. И всё же его могучая фигура, суровый взгляд, дисциплина и сдержанность никак не перекликались с этим детским состоянием, когда сон, скука и апатия сражают тебя наповал. И он просто спал. Жаль, я не видела его лица. Совсем. Только шею — единственное, что соединяло того парня, которого я только начала узнавать, с крепким атлетичным телом. За воротником куртки натянулись мышцы трапеции и проступил тонкий, хрупкий светло-бирюзовый венозный проводок, прячущийся где-то за ухом. Браун был похож на марионетку, у которой вдруг ослабли нити контроля, позволяя каркасу гнуться, как он хочет. Наблюдение за его телом было медитативным процессом. Всё было предсказуемо и знакомо: в одну секунду он вдохнул, в другую — выдохнул. Ничто не могло остановить этот, казалось, вечный внутренний двигатель. Всё работало в автономном режиме, несмотря на отключение основной системы контроля. И в этом понятном устройстве был мой покой от тревожных мыслей. Я даже не поняла, в какой момент мои размышления исчезли и осталась лишь слежка за его дыханием. Я, его вздымающаяся грудь и наполняющийся воздухом живот, и монотонный шум дороги. Насыпи у дороги сменились дальними лесами и пустыми трассами, с редкими машинами с встречной стороны. Небо было чистым. Утренние лучи мягко светили вокруг: на жухлую траву, заваленную островками мерзлого снега среди серого моря, на облезлые деревья с редкими листочками, на асфальт с мелкими трещинками и грязью у обочины. Пустые сибирские просторы чередовались с мелкими деревеньками вдалеке. Через парочку из них тёмными нитями пролегали дороги, разделяя на половинки населённые пункты. Встречали мы, и коров, и лошадей, пасущихся на полях. Скот либо лениво махал хвостом, жуя сухую траву, либо перебегал к другой стороне поля. А потом сибирская тайга накрыла нас с головой, заслоняя от всего внешнего мира. Сосны кончиками зелёных пиков тянулись к небу. Ворон лавировал меж стволов, каркая. В некоторых местах зелень ещё сражалась с холодами и продолжала расти. Редкие фуры проезжали мимо. Трасса извивалась, как змея, то возвышаясь, то опускаясь, полностью повторяя изгибы ландшафта. Мы снова завели разговор с Елизаветой Александровной, чтобы не заскучать от монотонного пейзажа. Темы текли рекой, мы говорили обо всем: от упоминаний о Петре I в литературе до обсуждения нового учебника по истории, от критики некоторых наших учителей до дискуссии о современном преподавании математики — разговор интеллигентный в общем. Больше говорила классная, мы с Аней парировали или дополняли её высказывания часто диаметрально противоположными мыслями. Это действительно была дискуссия. Вежливая, неторопливая, где каждый имел своё место для выражения мыслей. Райнер на переднем сиденье спал, пока после очередного крутого поворота его голова не врезалась в пыльное окно. Через пару секунд раздался глубокий вдох, будто всё это время Браун не дышал вовсе. Плечи да и всё тело наполнились воздухом, как у аэромена у заправки, и распрямились. Парень протянул ноги, разгибая деревянные колени. Потом последовал слабый гортанный низкий, как гул парохода, стон. Всего на пару коротких секунд, пока его мозг не припомнил все обстоятельства и не остановил себя. Он тут же открыл глаза, щурясь от солнца, отклеился от сиденья, потирая затекшую шею. — О, проснулся, — тихо сказала я. Райнер повернулся на мой голос. Его рука переместилась от шеи к лбу и виску, будто он проверял на месте ли его главный процессор. Его глаза не были сонными, но из них ушли боль и усталость. Он приоткрыл рот, желая что-то спросить, но отвлёкся на виды за окном. Мы были на горе, ехали по широкой трассе. Внизу мелкими, жёлтого, зелёного и рыжего цвета зубчиками торчали деревья. Словно разноцветным ковром был укрыт горный рельеф. Небо казалось близким — только открой окно и протяни руку. Солнце светило без препятствий, грея наш салон. И только трасса была единственным отголоском человечества, а дальше бескрайние лесные массивы до самого горизонта. Наша красная машинка была маленькой металлической каплей в таёжном море. Райнер был заворожён. Его глаза чуть расширились в удивлении, изучая новый, только что открывшийся ему мир. Он смотрел так внимательно, словно хотел запомнить всё до мельчайших деталей, чтобы потом воспроизвести в памяти. Я улыбнулась его реакции и сама уставилась в окно. Да... Вот оно величие нашей огромной страны. Сколько всего там далеко, во тьме леса, ещё не изучено, не изведано, не тронуто человеческой рукой! Вот смотришь на эти горы, лес, небо и понимаешь, как властна природа и как жалок человек, решивший, что он венец творения. Нет-нет... Этот дикий необузданный мир прекрасен тем, что нас в нём нет. Мы лишь наблюдатели со стороны, и кроме выхлопа бензина ничего не оставим после себя. Последний раз я проезжала здесь с мамой летом, когда мы решили доехать до озера с белыми лотосами. И сейчас я поняла, что вся эта природа осталась. Лишь деревья сбросили листву, а больше ничего не изменилось. Она не растеряла свою властную красоту. И вся эта жизнь не изменится радикально через года. А вот я с июля изменилась: подросла, глаза потускнели, волосы отросли и посветлели. И столько всего произошло... А она будет здесь расти. Даже когда меня уже не будет. — Ну что, Райнер, нравится? — спросила Елизавета Александровна. — Das ist unglaublich... — восторженно произнёс он хриплым ото сна голосом. — Тебя настолько удивляют русские просторы? — чуть улыбаясь, спросила я. Райнер тряхнул головой, добавляя: — У нас... не было столько места. Между городами нет такого леса... — Ну да, там же в Европе можно не заметить, как ты из одной страны попал в другую. Так они близко все расположены, — прокомментировала Елизавета Александровна. Парень на переднем сиденье едва заметно дёрнул плечом при упоминании далёкой родины, а потом обратно вжался в кресло, словно все эти восхищающие его инженерный глаз просторы исчезли, перестали иметь значение. Через полчаса мы уже съезжали к деревянным косым домикам Слюдянки по Байкальскому серпантину. Машины и фуры извивались механической змеёй по дороге вниз. Глазам постепенно открывалась главная гордость Сибири — озеро Байкал. И как писал любимый мной Лермонтов про Кавказ: «Избавлю вас от описания гор, от возгласов, которые ничего не выражают, от картин, которые ничего не изображают, особенно для тех, которые там не были, и от статистических замечаний, которых решительно никто читать не станет» — так и я не стану распинаться про известнейшую достопримечательность России, популярнее которой может быть, разве что, Московский Кремль. На склонах стояли частные дома с облезлой краской и кривыми стенами заборов. Деревья — такие же скрюченные, как и в городе — растопырили свои ветки. Простые граждане с хмурыми лицами работали на участках или таскали мешки в телегах. Вдоль берегов озера тянулись разноцветные нити поездов. У пристани стоял одинокий свежевыпущенный лайнер "Баргузин". Несмотря на довольно солнечную погоду для конца октября, сквозь пыльные стекла машины Байкал выглядел тускло, блекло. Хотя, размеры водоёма поражали меня, меня — которая кучу раз проезжала через Слюдянку к отцу в Улан-Удэ и которая десятки раз путешествовала с мамой и братом по местным базам отдыха, — не то что Райнера. Но Браун глядел на озеро с меньшим энтузиазмом, чем на тайгу: видимо, воспоминания о доме были сильнее удивления. Парень совсем притих. И хоть я пыталась распознать настроение по напряжённости его плеч или по его несчастному лицу через зеркала автомобиля — его душевное состояние оставалось для меня загадкой.