Это была не весна

Первая неделя второй половины семестра пролетела незаметно. С Райнером я разговаривала мало. Да и с остальными тоже. Времени как-то не было: семнадцатого ноября была назначена защита моего проекта, и я вылизывала свои презентацию и продукт до блеска. Хотя я и так знала — пускай это прозвучит немного нарциссично — что работа хороша. Я всё сдала вовремя. Оформила в соответствии с критериями. Оставалось только грамотно представить и без того успешную работу. Вдобавок ко этому, Людмила Алексеевна вдруг решила, что математика самый важный предмет, и загрузила нас работой по полной программе. Чуть ли не каждый урок геометрии или алгебры мы вырывали несчастные двойные листочки и что-то решали, писали на оценку работы. И казалось, этому не будет ни конца ни края. Да и близился декабрь за ручку с итоговым сочинением. Погода ухудшалась с каждым днём. Солнца становилось меньше, снега — больше. Ветер ночами задувал так, что крыши в моём ЖК скрипели. И температура покорно клонилась к минусу. В субботу после дополнительных занятий для простых смертных и подготовки к покорению Москвы для Олимпийских умов мы с Райнером снова столкнулись на крыльце. На улице шёл мокрый снег. Но на чернющем тротуаре всё равно умудрялись задержаться беленькие хлопья, застилая землю пуховым одеялом. На деревьях сверкал иней, как в сказочном лесу. Впервые за неделю ветер улёгся. Было относительно тепло. Ну да... Для Сибири тепло. — Идём? — спросила я, завязав шарф на голове. В нём я была похожа на благородную девицу. — Ага. — Габи сегодня не забираешь? — Дядя заберёт. — Ясно. Мы вышли на крыльцо. Входная дверь хлопком отгородила нас от тепла старой школы. Парень поправил чёрный капор, что закрывал нижнюю часть лица, включая губы и нос. Он покосился на мой простой платок, даже не полноценный шарф, который я обмотала вокруг шеи и головы. И приглушённо спросил: — Вы всегда так ходите? — Мы? — не поняла я. — Русские... Вы всегда легко одеваетесь в холод? — Да нехолодно вроде, — невинно ответила я. — Минус десять было, — хмурясь заметил он. — Ну-у... — я закатила глаза и пожала плечами. — Мне нехолодно. Шарф закрывает голову. А наушники прижимают его. И ветер не продувает. Вот и всё. Браун с отеческим выражением покачал головой, но не стал ничего говорить. — Что ты на меня так смотришь? Я закалённая! — Sehr anmaßend, — прошептал он. — Не веришь? — Нет. — Смотри, — я сняла наушники и протянула ему, — у них плотные амбушюры, — я посжимала пальцами подушечки. — Ветер не задувает. Попробуй, если не веришь. Райнер с огромным подозрением в глазах и аккуратностью рук надел мои наушники. На секунду он подставил лицо ветру, проверяя мои слова, а потом до него дошли знакомые текст и музыка, что играли внутри. Я видела, как его прищуренный взгляд постепенно расширялся. — Das... — неверяще повернулся он. — Рамштайн, ага, — улыбнулась я. Надо же было додуматься дать немцу наушники с самой популяризированной немецкой группой! Конечно, он узнал песню. Это то же самое, что дать русскому человеку послушать "Матушку землю" или любую песню Шамана. Стыдно не знать, чем страна горда! — Rammstein, — на чистом немецком произнёс он, а потом торопливо снял наушники. — Du weißt es zumindest..? — тряхнул головой, возвращаясь к русскому. — Ты хоть знаешь, что... что это за песня? Я засияла, как накормленный поросёнок, и широко, чуть смущённо улыбнулась. — Конечно! — Ты знаешь, — осторожно выяснял он, — что он поёт... здесь? — Да. Я смотрела перевод, — гордо ответила я. Браун оглянулся по сторонам, словно совершал акт вандализма. Он таращился на меня и мою довольную лыбу долго. О-о-очень долго. Видимо, текст "Rein raus" его нехило сбил с толку. Он снова поднёс наушники к ушам, прислушался, будто надеялся, что сейчас ни с того ни с сего заиграет другая песня. Но нет. Даже я улавливала этот мощный бит и стальной рёв Линдеманна. Припев только начался, но я уже притаптывала в такт. А Райнер плавно краснел. Он опустил часть капора, открыв рот, и спросил глухо: — Почему? — Мне нравится. Я засмеялась от его реакции и, чтобы разрядить накаленную обстановку, добавила: — Да, пожалуй, крыльцо школы — странное место для прослушивания подобной песни... Но этот ритм... — я прервалась на нервные смешки. — Теперь это звучит двусмысленно. Я хотела сказать, что ритм... Он бодрый. Хочется двигаться быстрее. Я замолчала. С каждым новым словом ситуация становилась только хуже. Всё начинало звучать ещё более неоднозначно. А учитывая текст песни... Ух!.. Я пыталась убедить себя, что щеки и уши начали краснеть от холода, а не от... Мы смотрели друг другу в глаза и понимали всё. Я знала, он знал — мы думаем об одной и той же пошлости совершенно одинаково. Выйдя из оцепенения, он протянул наушники. Я, честно, пыталась держать марку, но ржач пробился сам собой. Школьный двор заполнился моим заливистым смехом. Он был настолько громок и необычен, что пешеход в двадцати метрах от нас обернулся. Не могу сказать точно, с чего именно я смеялась. Просто... если смотреть на всё со стороны, становится дико смешно, уморительно от нелепости и абсурда жизни. Может быть, это моё тайное оружие? Браун тоже не устоял и через пару секунд сам засмеялся, тепло улыбаясь. Даже глаза как-то по-особенному засияли. Среди серости ноября эти янтарные радужки горели, как огоньки. Мы медленно двинулись по тротуару, всё ещё переглядываясь и хихикая. Я добила неловкость парой фирменных шуточек. Райнер с улыбкой принимал всё. Пересекли чёрную калитку. Он так же пропустил меня вперёд, я так же тихо поблагодарила его. И вот мы замерли в метре от пешеходного перехода. Редкие машины проплывали мимо нас. У знаменитого уголка — курилки — собрались девятиклассники. Они о чём-то оживлённо болтали, вставляя маты через слово. Я оглянулась на привычную дорогу домой и поняла, что идти туда не хотелось от слова совсем. Мамы дома нет, она на работе. Там только живность, которая тихо спит по разным углам квартиры. А Браун готовился к расходу и просчитывал момент, когда лучше попрощаться. — Пойдём я тебя провожу, — сказала я и пошла в противоположную от дома сторону. — Не надо, — слабо возразил он. — Да ладно, я хочу прогуляться. А до тебя идти дольше, чем до меня. Райнер спрятал телефон в карман и, согласившись, повёл вперёд. — Я переехал, — добавил он спустя минуту молчания. — Куда? — моргнула я. — Немного дальше, — он указал подбородком прямо. — В свою или съёмную? — С-й... — он споткнулся о слово и, облизав губы, попробовал снова. Но слово с твёрдым знаком оказалось для Райнера задачей со звёздочкой. — В съёмную, я поняла, — улыбаясь, я облегчила его жизнь. — До этого ты, получается, с Габи жил? Он кивнул. — Теперь никто мешать не будет, да? — Да... Наверное. Сказал он как-то неубедительно. Словно что-то неприятное ждало его в той квартире. А мы с ним похожи... — А как твой проект? — перевела тему я. Он качнул головой и устало протянул: — Ach... Собираю материал. — Ты говори, я, может, что-то найду для тебя, — добродушно предложила я. — Не думаю. Но спасибо. — Ты всё равно скажи, если что. У меня дома такая свалка, что я что угодно достану! Уж поверь мне. — Хорошо, — губы Райнера неловко дрогнули. Но я как-то не поверила его тону и твердо добавила: — Я серьёзно. Ты говори, я помогу, чем смогу. Браун невесело усмехнулся и поднял глаза к небу. — Спасибо. Какое-то время мы просто молчали. Я искала темы для разговора. Вроде так много, о чём можно спросить, а всё казалось не тем. А мы всё шли куда-то. Мимо серых панелек и гаражей, магазинов и новостроек. — А можно узнать, кем твоя мама работает? — осторожно спросила я. Райнер шёл на полметра впереди, у него ноги-то длиннее, чем мои. Но, услышав вопрос, он оглянулся. — Она... Она доктор. — Ого. Интересно... И каково жить с врачом? Удобно, наверное? Он улыбнулся моему любопытству. — Ja. Но она... она много переживает. — Любая мама много переживает, — возразила я. — Это, наверное, нормально. Мы дошли до дворов, которые почему-то на районе молодежь именовала красными домами. Хотя из красного там была лишь пара розовых панельных вставок. Район этот был неплохим: машины стояли приличные, двор прибирали дворники, мусора не было, площадки были не сломаны, сами дома недавно построены, магазинов много рядом. Мы брели по дороге, огибая плотно наставленные машины. И, наконец, подошли к подъезду. — Ладно, — я махнула рукой, — приятно было пройтись. Пока. — Ja. Пока, — он повторил жест. То ли из-за погоды, то ли из-за общего плохого самочувствия я разленилась на всё следующую неделю. С трудом просыпалась в школу, спустя рукава делала уроки и еле держалась, чтобы не уснуть на физике или биологии. Домой я приходила и сразу ложилась спать. Апатия придавила меня к кровати, а я и не особо сопротивлялась. Краем уха на неделе я услышала, как Олег Александрович подозвал к себе на перемене Райнера. У них состоялся такой диалог: — Слышал, ты делаешь электростанцию для проекта. — Да. — Я бы хотел посмотреть на неё. — Я... сделал только корпус. — Ну, если что-то понадобится, подходи, не стесняйся. Я сама удивилась доброте физика, а Райнер и подавно. Но после этого разговора я частенько замечала, как Браун проскальзывает в лаборанскую Олега Александровича и задерживается там после уроков. О своём же проекте, а вернее, о его защите, я вспомнила только накануне. Вечером. Благо, презентация была готова и одобрена Елизаветой Александровной. Я открыла защитную речь, которую я бросила на половине, и в срочном порядке начала писать. Следующий час я усердно учила её, но мозг засыпал и ленился включать память. С горем пополам я сделала два прогона защиты перед мамой. Она была не очень заинтересована, но из вежливости сказала, что всё понятно. Я решила пустить всё на самотёк: что скажу, то скажу. Это ведь полностью моя работа — вспомню, что писала и что делала. В понедельник в школу я пришла не выспавшись, но вид сохранила приличный. На каждой перемене я пыталась уложить в голову связный и логичный текст, но, видимо, укладчик я хреновый. Мозг, точно издеваясь надо мной, тупил даже там, где я была уверена, и успешно саботировал подготовку. Я утешала поток тревожных мыслей вчерашней отговоркой. С обществознания мы с Аней, старостой и Верой ушли, чтобы доблестно защищаться. Одноклассники пожелали нам удачи и проводили нас глазами. По воле жребия моя очередь пришла самой последней. Я наблюдала за остальными одиннадцатиклассиками и в уме составляла список их проколов. — Прикинь, этот гений сделал проект с использованием нейросетей и даже не скрывал этого. И ни у кого вопросов нет! — возбуждённо шептала мне на ухо Аня, севшая со мной на задние парты. — Читер! Если бы я знала..! На нас шикнула Глафира Матвеевна, обернувшись через плечо. Она была одним из членов комиссии. Многие считали её той самой злой женщиной, которая придирается и валит. На пару с Елизаветой Александровной. Вера выступила хорошо. Она рассказывала про шитьё галстука. Даша — следом. Она, что ей и свойственно, с напыщенной показущностью защищала игру для младших классов. Я не до конца уловила концепцию, но, как поняла, это был квест, связанный с географией. Логические дыры она на ходу пыталась оправдать, импровизируя и привирая. Я молчала в кулак, хотя раздражение лилось через край. — Как же бесит... И ведь они не видят её лжи или не хотят видеть, — думала я. — А ведь по итогу балл итоговый будет один. И в чём же тогда смысл? Никакого... Аня болтала о закладках для книг. Елизавета Александровна изредка бросала на Аню строгие взгляды за её "нефильтрованный базар". Когда настал мой черёд, выступающих отпустили, и я осталась один на один с комиссией. С одной стороны, я испугалась. С другой — никто не увидит моего возможного позора. Это утешало. Перед моими глазами, слева направо, сидело пять членов комиссии. Классрук, Глафира Матвеевна, китаянка, Петр Валерьевич (который должен был вести в это время у нас общество, но, видимо, он счёл защиту более интересным времяпрепровождением) и Надежда Васильевна — главная в этом бардаке. И пустой класс для начальной школы. Из-за нервов я начала тараторить после второго слайда. Я чувствовала, что щёки горели. И мне было стыдно за эту физиологическую неподконтрольную реакцию тела. Я была убеждена, что все они видят эти красные пятна и мою уязвимость. Голос дрожал. Я сбивалась с мысли и путала роды, числа и падежи у слов. Но они сами лились из меня нескончаемым потоком. Унизительная защита... Однако Елизавета Александровна смотрела на меня с гордостью. Только за счёт её безмолвной поддержки я и держалась на плаву. — Ладно, с этим понятно, покажи, пожалуйста, продукт, — попросила китаянка. Я выдохнула. Я на финишной прямой. На экране отразилась моя игра. — Ой, а я хочу поиграть, — с детской интонацией сказала Глафира Матвеевна. Я открыла им таблицу с категориями. — Я совсем ничего не помню, правда. — Возьми категорию экранизаций, — предложила Елизавета Александровна. Они выбрали, я нажала. На слайде появилась картинка — Наташа Ростова на балу танцует с Болконским. Американское видение романа. Китаянка и Глафира Матвеевна одновременно угадали. — А мне нравится! Давай ещё что-нибудь! — обрадовалась женщина, поправляя очки. Я послушно выполняла их прихоти. Формально время моей защиты ещё не закончилось. Комиссия должна была задать мне вопросы, но... она отвлеклась на игру. — Вопросы-то есть? — напомнила о правилах классрук. — У меня нет, — ответила Надежда Васильевна. — Кстати, у Кати очень подробно описана практическая часть. Прямо эталон для информационного проекта. Классная руководительница заулыбалась, гордясь мной. — У меня тоже вопросов нет, — согласилась Глафира Матвеевна. Остальные поддержали её. — Ну всё, Катюша, молодец, можешь идти домой, — обратилась ко мне Елизавета Александровна. — А... урок? — я посмотрела на учителя обществознания. — А я их отпустил, — просто ответил Пётр Валерьевич. Я спустилась в фойе. В теле ещё ощущался мандраж от публичного выступления. И в глубине тревожный червячок начинал поедать мою уверенность в успешной защите. Но мысли прервал Райнер. Он спокойно сидел на лавочке, занятый чем-то в телефоне. На коленях стоял рюкзак, рядом лежала куртка и сменка. Он услышал скрип подошвы моих туфель. — Ты чего здесь? Вас же раньше отпустили. — Ждал. — Меня? Он кивнул. — Как прошло? Я вдохнула побольше воздуха, желая поведать ему в подробностях об этом кошмаре интроверта, но смогла только выпалить: — Ужа-асно! — Почему? Я зашла в гардероб за пальто. — Потому что я была вся красная, и... И голос сел в середине защиты! Совсем переволновалась... Я до сих пор красная, да? — Немного, — с доброй улыбкой подтвердил он. Райнер будто умилялся. А мне от этого легче не становилось. Я продолжила жаловаться. Вряд ли Браун полноценно понимал мой монолитный рассказ, но мне просто нужно было выговориться. — Я всё забыла! В моменте! Как по щелчку пальцев! Я столько моментов пропустила, столько не сказала... — Совсем плохо? — уточнил он, переставая лыбиться. Я понизила уровень децибел и, как застенчивый ребенок, сказала: — Ну пять, наверное, будет... Райнер прыснул со смеху. Он принялся надевать куртку. — Что ты смеёшься? — Ты... emotional, — он пощелкал пальцами, подбирая слова, — очень ярко показываешь эмоции. На моём лице появилась растерянность. Не это я ожидала услышать. — Ты строгая... Для себя. Твои щёки... Они не повлияют на оценку. — Да понятно... — вздохнула я. — Только правильно говорить "строга к себе".