Глава 6. Игла
10 апреля 2026 г., 16:00
Мы прожили с Кощеем почти год. Он оказался ненасытным, требовательным, но безмерно заботливым. Правда, мужчина был предельно скуп на слова и тем более на поступки, но его взгляд говорил о многом. А слова… желанные слова лились лишь во время секса. И я прекрасно умел читать между строк.
Почти сразу после секса в мастерской я перебрался на его половину. В его спальню. И, надеюсь, полностью вписался в его жизнь. Мне было очень хорошо с ним, но его явно что-то волновало. Я часто видел его задумчивый взгляд, хмурую складку между бровями. Первое время я пытался спрашивать, но это ни к чему продуктивному не привело.
Я сам стал терзаться сомнениями. Вдруг он понял, что я ему совершенно не подхожу? Я смертен, моя жизнь скоротечна — зачем я ему, в конце концов?
Спустя месяц я закончил ту работу, что попросил Кощей. Я слишком долго над ней работал — всё пытался сделать её идеальной. Особенно себя на ней: мне всё казалось, что я недостаточно хорош.
Однажды Кощей пришёл, когда я снова взялся переделывать своё лицо. Мне казалось, что румянец на щеках излишне яркий. Я задумчиво смешивал краски и не услышал, когда он вошёл.
— Хватит, Илья. Работа закончена, — сказал он так, словно тут было даже не о чем спорить.
— Я лишь немного поменяю… — начал я.
— Нет, — сухо отрезал мужчина, — она мне нравится такой, как сейчас.
— Но я… — попытался я снова. Я ведь могу лучше. Хоть на холсте я могу быть красивее…
— Достаточно, мальчик мой, — понизил голос Кощей. — Идеально было и в последние десять раз. Не стоит ничего переделывать.
— Ладно… — расстроенно вздохнул я. И тут я тоже теперь бессилен что-либо изменить.
Мужчина подошёл и мягко отобрал у меня кисть. Прижал мою худую фигурку к себе и переплёл наши пальцы.
— Тебе не нужно пытаться сделать себя лучше, — прошептал он.
— Но я взрослею, старею, моё тело изнашивается. Ты же навсегда останешься таким прекрасным… — горестно выдохнул ему в шею я.
— Иногда это не дар, Илья. Это затянувшееся проклятье… — еле слышно ответил мужчина.
***
Мы с ним часто гуляли в саду, спрятанном за высокими каменными стенами, куда почти не проникал внешний мир. Я даже не сразу понял, как попал туда в первый раз: один из тёмных коридоров внезапно вывел нас к тяжёлой арке — словно переходу в непривычный, другой мир. Сад был странным. Не запущенным, нет, скорее… замершим. Деревья тянулись вверх тонкими изогнутыми стволами, их ветви переплетались, почти не оставляя просветов. Листья были тёмными, с холодным, будто металлическим, отливом, и почти не шелестели, даже когда я проводил по ним рукой. Дорожки из старого камня вели куда-то вглубь, теряясь среди кустов и редких статуй, густо покрытых трещинами. Лица у них были стёрты временем. Воздух здесь был мягче, чем в замке, но всё равно неуютно прохладный, неживой. Ни птиц, ни насекомых — только редкий звук шагов и тихое потрескивание ветвей, когда мы проходили рядом. Кощей шёл чуть впереди не спеша, соединив руки за спиной. Его движения были всё такими же плавными, почти бесшумными, словно он был неотъемлемой частью этого мрачного места. Иногда он останавливался, проводил рукой по стволу дерева или касался сухих листьев — и сад будто… отзывался: тихим перезвоном, еле уловимым скрипом или глубоким вздохом. Я всегда старался держаться рядом. Не из волнения — хотя оно никуда не делось, — а потому, что чувствовал себя неуютно. Здесь особенно ощущалось, насколько я был другим. Чужим. Мимолётным. — Красиво, — тихо сказал я однажды, сам до конца не уверенный, правда ли так думаю. Кощей обернулся, по его тонким губам скользнула улыбка. — Это место не меняется, — произнёс он спокойно. — Оно было точно таким же, когда я прибыл сюда впервые. Я всмотрелся в окружение и вдруг понял, что он прав. Здесь не было ни роста, ни увядания. Всё оставалось таким же, каким было… всегда. И от этой мысли стало немного не по себе: в этом «всегда» мне не было места. Дальнейшая прогулка прошла в тишине: не было настроения разговаривать. Да и вообще, я в последнее время что-то хандрил. Даже перестал ходить в мастерскую — всё равно писать не получалось уже несколько недель. И это угнетало. Мы вернулись в замок, когда я озяб окончательно. В крепости Кощея времена года не ощущались, будто их не было вовсе. Вокруг виднелись заснеженные горные вершины, прозрачное небо и… всё. Ни людей, ни животных, ни растительности — кроме нашего странного пустынного сада. Мужчина не мог не замечать моего понурого лица, но никак не комментировал это и будто принимал как должное. Он не задавал лишних вопросов, не пытался вытянуть из меня объяснения или мотивировать возвышенными речами. Иногда я ловил на себе его взгляд — короткий, внимательный, словно отмечающий каждую мелочь: как я сутулюсь, как замедляю шаг, как слишком долго задерживаюсь у одного и того же места. Но стоило мне обернуться — он уже смотрел в другую сторону. Однажды хозяин замка начал разговор, который мне не понравился с самого начала. — Илья, тебе здесь плохо — я это вижу. Думаю, пришло время тебе вернуться к людям, — сказал Кощей таким тоном, будто пожелал мне доброго утра. — Что?! — не веря в то, что услышал, переспросил я. — Не подумай, что я тебя неволю. Ты вправе уйти в любой момент. И не переживай насчёт денег: долг списан, а на твоё имя открыт безлимитный счёт в банке… — продолжил мужчина. — Ты гонишь меня?! — возмущённо воскликнул я. В душе всё переворачивалось, сказка подошла к концу. — Я не выгоняю тебя. Я предлагаю свободу, — на мой взгляд, слишком равнодушно заявил тот, с кем я планировал состариться. — Свободу от чего? От тебя?! А ты спросил, нужна ли она мне? — начал я заводиться. Он правда считает, что я так легко откажусь от него? — Вот, спрашиваю. Нужна? — уточнил он. — Нет! И никогда мне больше такого не предлагай! — дрожащим от ярости голосом выдал я. Голова разболелась, а в груди будто образовался огромный ком. — «Никогда» — слишком громкое слово, — грустно улыбнулся Кощей. — Для тебя — возможно! А с моим коротким веком — в самый раз! — зло поджал губы я. Глаза наполнились слезами. Признаться, я думал, что для него значу больше. — Ты твёрдо решил? — спросил Кощей. — Второй раз я могу и не предложить. — Второго раза и не понадобится! — фыркнул я, щурясь. — Тебе от меня так просто не избавиться! Мужчина не ответил. Он молча смотрел на меня, задумчиво скользя взглядом по лицу, груди, рукам. Как мне хотелось в тот момент знать, о чём он думает. — Пойдём со мной, мой мальчик, — вдруг произнёс он и, легко поднявшись, пошёл в коридор, куда мне было велено не ходить. Строжайше запрещено. Что ж, теперь меня приглашали, так что я бодрой трусцой посеменил за своим длинноногим шустрым любовником. Шли мы недолго. Проход был тёмным, с множеством одинаковых дверей. Как он ориентировался, было непонятно. Вдруг мужчина остановился у одной из комнат и, закрыв глаза, приложил руку к замку. Послышался тихий щелчок. Дверь открылась почти бесшумно, словно не была заперта вовсе. За ней оказалось небольшое помещение, неожиданно тёплое и уютное по сравнению с остальным замком. Свет здесь был мягким, рассеянным, будто исходил не от одного источника, а сам по себе заполнял пространство. Пол покрывал мягкий тёмный ковёр, приглушающий шаги. В центре стоял аккуратный столик из тёмного дерева с гладкой, чуть блестящей поверхностью. По обе стороны от него — два кресла, глубоких, обитых мягкой тканью. Они выглядели очень удобными. На стене висело небольшое зеркало в изящной раме — тонкая работа, с причудливыми узорами, будто переплетались ветви или языки пламени. В комнате не было ни пыли, ни следов запустения. Всё выглядело так, словно этим местом пользовались. Бережно. Регулярно. Я остановился на пороге, невольно замедлив шаг. Одна из стен была скрыта занавесями. Тяжёлыми, бархатными. Ткань спадала мягкими густыми складками, касаясь пола, и казалась слишком плотной, чтобы пропускать хоть каплю света. Я невольно задержал на них взгляд. В этих занавесях было что-то притягательное — как будто за ними скрывалось нечто важное. Или опасное. Свет мягко скользил по бархату, подчёркивая глубокий бордовый цвет, переходящий почти в чёрный в тенях. Хотелось подойти, провести рукой, убедиться, что это всего лишь ткань, а не ещё одна странность этого места. — Присядь, — послышалось за спиной. Меньше всего в тот момент мне хотелось сидеть. Я чувствовал, что мне, возможно, доверят одну из множества тайн. Но я послушно сделал шаг в сторону и опустился в кресло. Не время спорить и показывать характер. Кощей сел напротив и щёлкнул красивыми длинными пальцами. Занавеси бесшумно разъехались в стороны. Меня уже давно не удивляли его фокусы, а вот картина, висящая на стене, сразу привлекла взгляд. Почему? Да потому, что это была моя картина. Первая, которую я написал после смерти родителей. Не помню, что творилось тогда у меня в душе, но я излил на холст всё, что сводило меня с ума. Иносказательно, конечно, но мне сразу полегчало. Кто и когда её купил, я не знал. Мне кажется, она однажды просто исчезла из моей мастерской. Но я по ней не скучал: слишком много отрицательных эмоций она вызывала. В центре огромного холста я изобразил человеческое сердце. Не такое, как малюют дети, а настоящее, которое у каждого из нас бьётся в груди. С клапанами, аортой, предсердиями. И этот мощный орган-насос был пронзён одной крошечной иглой. Едва заметной, но настолько острой, что сердце перестало биться. Замерло навеки, пришпиленное, как бабочка на стенде у энтомолога. Грустная картина. Не вызывающая ничего, кроме горестного сожаления и глухого раздражения. И зачем он позвал меня сюда? Любоваться на то, о чём я предпочёл бы забыть? — Зачем ты нарисовал моё сердце? — тихо спросил Кощей. — Твоё? — глупо переспросил я. — Откуда ты узнал? — почти прошипел мужчина и испытующе посмотрел на меня. — Узнал о чём? — непонимающе уточнил я. — О моём вечном проклятии… — эхом отозвался Кощей, прожигая меня взглядом. — Я не понимаю, о чём ты говоришь… — признался я. — Картина пришла на мой зов. Я не знал, откуда она и кто её создатель. Я множество раз пытался стереть эту проклятую иглу. Но я не в силах это сделать самостоятельно. Видимо, только автор, только ты можешь избавить меня от вечных мук… — грустно улыбнулся хозяин замка. — Ты хочешь, чтобы я убрал с картины иголку? — переспросил я. — Но зачем? — Только так я смогу снова стать человеком… — ответил Кощей и посмотрел на меня с такой болью, что я невольно отшатнулся. Сама смерть в этот миг смотрела на меня через его глазницы. — Ты правда веришь, что… — начал я. — Прошу тебя, Илья. Я больше не могу оставаться тенью самого себя, — с мольбой в голосе произнёс Кощей. — Но за что… — решился спросить я. — У всех свои долги, — поджал губы мужчина. — Конечно, — засуетился я. — Но мне нужны краски… — Всё там, — махнул рукой мой любимый. Ради него я был готов не только исправить старую картину, но и написать сотню новых. Даже если это не принесёт ему желаемого облегчения, я буду пытаться снова и снова… — Всё, что тебе нужно, лежит на полке. Прошу, освободи меня… Я кинулся туда, куда указывала кисть Кощея. Всё действительно было готово. Мне понадобилось полчаса, чтобы на холсте не осталось ни намёка на стальную иглу. Было нелегко так быстро подобрать все оттенки, но я справился. Не видя оригинала, невозможно было заподозрить, что картина была другой. За спиной послышался сдавленный вздох. Я резко обернулся и увидел, что Кощей, скрючившись, лежит на ковре. — Что с тобой? — испуганно вскрикнул я, подскакивая к нему и переворачивая на спину. — Осторожно, Илья. Подними с ковра иглу. Не сломай! Иначе ты тут же станешь очень богатым наследником, — слабо засмеялся мужчина. Я ничего не понял, но начал судорожно искать пресловутую иголку. Вот она! Запуталась в длинном ворсе. Я бережно положил её на столик и сосредоточил внимание на лежащей фигуре. Основательно порозовевшей фигуре. — И как это понимать? — нахмурился я. — У тебя будет время подробно меня обо всём расспросить, мой хороший. А теперь не мучь вопросами — лучше поцелуй… Меня втянули в крепкие объятия, и я тут же забыл и о замке, и о картине, и обо всём остальном, кроме горячих рук и любимых губ, ласкающих меня невозможно нежно.
