Семья

Хёнджин помнил, как за ужином невзначай спросил у Чонина, было ли что-нибудь интересное за день. Он видел, как сын слегка вздрогнул, будто этот обыденный вопрос таил в себе скрытый смысл. Хёнджин безоговорочно доверял Чонину, поэтому, когда тот улыбнулся, рассказав немного о школьном дне и переведя тему, Хван не обратил на это внимание. А сейчас, возвращаясь домой после встречи с Феликсом, Хёнджин понимал всё. Он не был раздражен, не был разочарован в Чонине, но злость — не на Феликса, и тем более не на сына, — затопила сознание. Просто злость, не имеющая корней или оснований. Хёнджин никогда не хотел стать таким, как его собственный отец — эгоистичным, расчётливым мудаком. В тот день, когда Чонин появился в его жизни, мужчина поклялся, что станет хорошим родителем. Он — тревожник до мозга костей, с идиотской манией дотошной заботы, — смог преодолеть свои детские травмы и воспитать своего лучика действительно хорошим человеком. Но за любую ошибку Хёнджин наказывал самого себя. Не физически — он не был мазохистом или поехавшим на голову человеком с любовью к членовредительству. Просто он слишком много думал. Наказывал себя мыслями и ненавистью к себе, своим мыслям и поступкам. Всякий раз, когда они с Чонином ссорились — это случалось редко, но всё же бывало, — Хёнджин неосознанно вспоминал своего отца. Вспоминал его холодную натуру, которая не умела спокойно разговаривать и решать конфликты. Вспоминал, как больно ложился каждый удар на его бледную кожу. Вспоминал крики, громкие, жестокие слова, эмоциональное давление и унижение. Вспоминал своё собственное состояние — состояние потерянного, одинокого ребёнка, которого бросил папа, а отец пытался превратить его в монстра. Поэтому при малейшей ссоре Хёнджин пытался всё взять под контроль. Говорил спокойно, объяснял, старался не повышать голос. Он не хотел, чтобы Чонин прочувствовал хоть каплю того, что когда-то чувствовал сам Хван.  Возвращение домой было тихим. Слишком. Чонин, видимо услышав дверной хлопок, вышел в коридор, чтобы встретить отца. Хёнджин разулся — медленно, устало. В его голове царил хаос. Мужчина сел на ту самую полку в прихожей и поднял взгляд на сына. Чонин еле заметно вздрогнул — не из-за страха, а из-за разбитого вида отца. Хёнджин долгое время молчал, рассматривая Чонина.  «У него глаза Феликса. И нос. Жаль, я не увидел счастливую улыбку Феликса, наверняка, они у них тоже одинаковые» — про себя подумал Хван, позволяя мыслям утечь в более безопасное русло.  — Почему ты не сказал, что встречался с ним? — голос Хёнджина прозвучал как-то хрипло, будто он сорвал его. Чонин непроизвольно поджал губы. Он понял о ком идёт речь… — Я… — Парень не нашёл что ответить. — Ты? — Хёнджин стало потёр глаза. — Лучик, мы договорились ничего не скрывать друг от друга. Так почему ты не рассказал? — Ты встречался с папой? — слово «папа» неприятно отозвалось где-то в сердце, но Хёнджин отмахнулся от этого чувства.  — Да, — обречённо поговорил Хёнджин, чувствуя, как усталость съедает его с ног до головы. — Тогда ты тоже скрыл это от меня, разве нет? Я узнал о вашей встрече не от тебя.  Они около минуты смотрели друг на друга. Хёнджина изнутри разрывало странное чувство совершенно детской обиды. Но он не позволял эмоциям взять вверх над собой. Он знал — нужно поговорить здесь и сейчас.  — К чему вы пришли? — первым подал голос Чонин. Он выглядел несвойственно напряженным, слегка заламывая пальцы. — Пока что ни к чему, — спокойно ответил Хёнджин. — Ты же не запретишь мне с ним видеться? — затаив дыхание, спросил Чонин. Он весь съёжился, в надежде смотря на отца. А в ответ — тишина. — Блеск. Серьезно? — голос Чонина казался как никогда глубоким, будоражащим.  Больше ничего не было. Квартира погрузилась в тяжёлую тишину — самое ужасное, что в своей жизни слышал Хёнджин. Чонин ушел в комнату. Он не хлопал показательно дверью, не давил на жалость громкой истерикой — молча посмотрел на отца с еле заметным разочарованием и бесшумно скрылся в своей спальне. А Хван наконец-то выдохнул — не облегчённо, а с горечью недомолвок.  Он быстро оказался в собственной комнате. Спальня встретила неестественной темнотой и фантомной сыростью. Ноги холодил воздух из приоткрытого окна, который, казалось, проникал в самую душу. Что-то внутри замёрзло и покрылось толстым слоем льда. Хёнджин так и сел на пол, словно герой фильма, облокотившись на закрытую дверь. Мысли — худший враг. Одиночество — самое ненавистное чувство в мире. Хёнджин запутался. Его мир, выстроенный вокруг главного его света — Чонина, — медленно рушился. Он не винил в этом Феликса. Не винил даже себя. Просто реальность оказалась слишком жестокой.  «Он вас боится? Не считает нужным говорить о таком? Что вы за отец такой?» — набатом звучали в голове слова Феликса, сказанные в порыве ярких негативных эмоций. Хёнджин ненавидел их за то, что они были чистейшей правдой.  Он мечтал стать хорошим отцом, а в итоге своими действиями ранил сына. Но и переступить через свой страх он так просто не мог. Чонин — самое дорогое что у него есть. Его свет, его жизнь. Если из-за неосторожности Хёнджина с ним что-то случится — он себя не простит. Скорее шагнёт из ближайшего окна, чем это. Доверие — шаткая штука. Мало кто его оправдывает. Иногда, импульсивность Хёнджина играла против него самого. Давила на самые болезненный точки, показывая, что он настоящий слабак. Слёзы…  Как давно Хёнджин не плакал. Слёзы катились по лицу бесшумно, разбито. Он ощутил себя маленьким мальчиком — тем самым, каким был сам. Беспомощным и слабым.  А в голове возник образ: где-то там — на каком-то непонятном берегу, — точно также сидел Феликс. Также, подтянув колени к груди, плакал.  И откуда в голове Хёнджина появились такие мысли?

—//——//——//——//—

Хёнджин неуверенно постучал в комнату Чонина. Тот ответил не сразу — явно не ожидав посетителя. После разрешения войти, Хван тихо приоткрыл дверь и оказался в комнате сына. Здесь всё по-старому: плакаты на стенах, захламленный письменный стол, куча известной литературы, заправленная кровать, а посередине на кресле — сам Чонин. Он смотрел всё ещё расстроено, но уже с каким-то лёгким интересом. Хёнджин устроился на кровати — на расстоянии, чтобы не нарушать личное пространство сына. Он мельком взглянул на телефон Чонина, что мирно лежал на парте. Затем улыбнулся — тускло, но с любовью. — С Феликсом общался? — Чонин не ответил. — Я хочу поговорить.  — Ты знаешь, что я всегда за, — тихо проговорил парень, подъезжая на кресле чуть ближе к кровати.  — Я знаю, что никогда не слушал тебя в детстве. Когда ты защищал Феликса и тому подобное. Просто… Ты был ребенком. Любая психологическая травма легко могла отозваться на твоём восприятии мира. Мне было легче довериться психологам, чем маленькому тебе… Мне очень жаль. Правда. И сейчас, я бы хотел послушать тебя. Услышать. Понять, — Хёнджин смотрел честно, не скрывая ни единой эмоции.  — Я сам не знаю, пап, — тихо начал Чонин. — Возможно, я правда слишком травмирован из-за… из-за того, что на моих глазах убили человека. Но одно я знаю точно — папа Феликс спас меня. Он… Он хотел защитить меня. Только поэтому… Я… Чёрт. — Лучик, я тут, — заметив панику, охватившую Чонина, Хёнджин поддался вперёд, сжимая чужие руки.  Они какое-то время просидели молча. И эта тишина не была такой удушающей. Было спокойно. А Хёнджин думал. Он услышал каждое слово, произнесенное Чонином. Услышал и проанализировал. — Знаешь, я всегда винил своего папу омегу за то, что он бросил меня, — Чонин впервые слышал откровения от Хёнджина насчёт его семьи… Родителей. — Я всегда думал: почему из-за ошибки моего папы — выйти замуж за отца, — должен страдать я? Разве я в чём-то виноват? Виноват в его первоначальной слепой любви? Папа омега просто ушел, когда понял, что не сможет больше терпеть своего мужа. Ушёл и оставил меня. — Хёнджину понадобилась пара секунд, чтобы продолжить. — Но я рад, что ты не винишь Феликса. Не винишь его за то, кем является твой биологический отец. Не винишь за то, что он вовремя не ушел от него вместе с тобой. Это правильно. И… Я услышал тебя. Я не должен препятствовать вашему общению. Но я боюсь. Очень. Я несомненно доверяю тебе, но не Феликсу. Я не знаю его… И пока что у меня нет сил узнавать. Дайте мне время. Можно я подумаю немного.. Обо всём.  Чонин слушал внимательно, не перебивая. Хёнджин продолжал держать сына за руку, надеясь на понимание. Встреча с Феликсом многое изменила. Хван старался взять себя в руки, перебороть собственный страх и отголоски гиперопеки.  — Хорошо, я понял, — Чонин впервые за вечер улыбнулся. — Можно же нам общаться? Переписываться… Никаких встреч, обещаю. Хёнджин проглотил готовившееся вырваться «нет». — Конечно.  Чуть позже они вместе поужинали — неестественно тихо, но комфортно. Чонин рано ушел спать, всё-таки учеба не дремлет. Хёнджин ещё немного поработал за компьютером, а затем решил проведать сына. Чонин редко закрывал дверь в свою комнату, как и в этот вечер. Он уже уютно лежал в кровати, с кем-то уверенно переписываясь. Хёнджин какое-то время стоял в дверной проёме, пока не был замечен. — Сынмин пишет, — зачем-то оповестил мальчишка, убирая телефон в сторону. — Ты закончил с работой? — Нет, просто решил пожелать доброй ночи, — Хёнджин прошел в комнату. — И тебе, не засиживайся долго, а то потом опять литрами в себя кофе будешь заливать, — заулыбался Чонин. — Как скажешь. Хёнджин поцеловал сына в лоб — как в детстве. Но на этот раз этот жест был каким-то отчаянным, таким необходимым. Чонин не оттолкнул, не начал шутить или смеяться. Он будто бы чувствовал — Хёнджину нужно это.  Хван ушел, тихо прикрыв за собой дверь. Он остался один на один с самим собой… что же, его ждут еще долгие часы самобичевания…