Эхо сражения

Шейн не спал. Не по-настоящему. Он проваливался в короткие, мучительные фрагменты забытья, которые больше напоминали затяжное моргание, чем отдых. Мозг отказывался отключаться — так было всегда в последнее время; казалось, стоит только выключить свет, и ты добровольно впустишь в дом что-то ужасное. Он остался на диване и уже проклинал себя за это. Если не считать коротких периодов, когда в том сезоне им приходилось жить с соседями по команде на выездах, Шейн и Илья никогда сознательно не выбирали спать раздельно. Столько лет они только и мечтали о том, чтобы делить постель дольше пары часов, так что теперь находиться под одной крышей, но в разных кроватях, было странно и даже как-то тошнотворно. Он убедил себя, что так будет лучше, но при этом осознанно выбрал диван в гостиной, а не гостевую спальню внизу — просто чтобы оставаться на одном этаже с Ильей. Но была одна вещь, в которой он не смел признаться даже самому себе: спальня казалась ему ловушкой. Вот почему он не смог войти туда этой ночью. И дело было не в Илье, а в том, о чем Илья его попросил. Быть честным. Шейн умел быть честным дозированно. Фрагментами. Выдавать правду мягко, осторожно, по чуть-чуть — так, чтобы никого не раздавило ее весом. Но он не умел быть честным так, как того требовал Илья. Он не мог полностью выпустить контроль из рук. Когда Шейн ушел, он сделал это не ради того, чтобы наказать Илью. Просто что-то внутри него достигло предела, и тело отреагировало так, как всегда реагировало на запредельное давление: сначала бегство, затем стыд, затем тишина. Он всегда находил в себе силы оставаться и сражаться за Илью, но мысль о том, что нужно сделать это для самого себя, вызывала такую тревогу, с которой он не мог совладать. Он лежал на диване в темноте, закинув руку на глаза, и слушал. Никакого писка. Никакой сигнализации. Никаких мониторов — напомнил он себе. Только добрые, мирные звуки, которые всегда дарил им этот дом. Мягкий плеск воды о причал. Слабое жужжание насекомых за москитными сетками. Редкое поскрипывание дерева — коттедж словно расширялся и дышал во сне. И где-то там, в глубине коридора, — закрытая дверь спальни. Шейн оставил Илью одного. Эта мысль осела в груди тяжелым камнем. Именно это его нервная система никак не могла переварить. Он сверлил глазами потолок, пока зрение не привыкло к обступившему его мраку. Наконец он сел, провел ладонью по лицу, ощущая все последствия вчерашней ссоры: сведенные челюсти, затекшую шею, резь в глазах после слез. Он услышал, как Илья задвигался — тихие звуки доносились из коридора. Скрип половицы. Дверь ванной. Мягкий шум слива. Журчание воды в кране. Шейн не шевелился. Он был не готов разбираться со всем этим ночью. Он зажмурился, притворяясь спящим на случай, если Илья решит выйти на второй раунд. Послышались приближающиеся шаги. Шейн замер, как ребенок, играющий в прятки. Он уже внутренне сжался в ожидании продолжения боя. Но вместо этого почувствовал, как на него бережно накидывают одеяло, а на лбу оставляют теплый поцелуй. Шейн не шелохнулся. Шаги удалились так же быстро, как появились, и у Шейна снова защипало в глазах. Это было похоже на немое, полное любви перемирие. Это придало ему сил: он должен решить, что делать дальше, чтобы их день начался лучше, чем закончилась ночь. Он подождал, пока в доме снова воцарится тишина, встал и бесшумной тенью проскользнул на кухню. Поставил чайник и начал рыться в пустых шкафах, пока не откопал завалявшиеся чайные пакетики. Он смотрел, как закипает вода, как на дне собираются крошечные пузырьки — точь-в-точь как в его собственной голове: давление под поверхностью нарастало, ожидая момента, когда всё перельется через край. Первый глоток был обжигающим, сладким и таким нужным в этот момент. Шейн прислонился бедром к стойке, глядя в окно над раковиной. Озеро теперь отливало бледным золотом в лучах утреннего света. Мир выглядел до безумия мирным. Шейн сделал еще глоток, пытаясь понять, что ему, черт возьми, делать. Потому что Илья был прав. Бесяче, сокрушительно прав. Шейн отгораживался от него. Шейн вел себя так, будто сможет выносить это вечно. Будто «быть стойким» — это то же самое, что «быть в порядке». Но «в порядке» было ложью. Это был режим выживания. А режим выживания не должен длиться годами. Слова Росса снова всплыли в памяти, отчетливые, будто он стоял рядом. «Ты не обуза». Шейн закрыл глаза. Он попытался представить, как звонит кому-то. Терапевту, консультанту — кого там имел в виду Росс. От этой мысли в груди мгновенно всё сковало сопротивлением. Не потому, что он считал терапию глупостью. Не потому, что не верил в нее. А потому, что терапия означала капитуляцию, признание поражения и необходимость произносить вещи вслух. Шейн снова поднес кружку к губам; руки едва заметно подрагивали. Позади него скрипнул пол в коридоре. Позвоночник Шейна тут же натянулся струной — тело было выдрессировано готовиться к удару каждый раз, когда кто-то входил в комнату. Затем раздался голос Ильи, тихий и осторожный. — Доброе утро. Шейн обернулся. Илья стоял на пороге гостиной, его волосы были еще влажными после душа, который Шейн даже не услышал из-за шума собственных мыслей. На нем была одна из старых футболок Шейна, и смотрелась она на нем так, будто всегда ему принадлежала. Лицо Ильи было спокойным, но вокруг рта залегла едва заметная тень напряжения. Он выглядел… печальным. А значит, ему было больно. Значит, Шейн причинил ему боль. Шейн сглотнул. — Доброе. Взгляд Ильи метнулся к дивану. К брошенному там одеялу. К телефону Шейна, одиноко лежащему на кофейном столике. Он не стал это комментировать. Просто шагнул вперед, медленно, словно приближался к напуганному зверю. — Как спалось? — спросил Илья. Шейн чуть было не соврал. Слово «нормально» выскочило само собой, как рефлекс. Но тут он вспомнил вчерашний голос Ильи — яростный, дрожащий, требующий, чтобы с ним считались как с полноценным партнером, — и заставил себя остановиться. — Никак, — признался он. Глаза Ильи чуть смягчились. — Да уж. Шейн стоял, сжимая кружку, как спасательный круг. Он понятия не имел, как переходить к следующей части. Не знал, как преодолеть ту дистанцию, которую сам же и создал, не сделав при этом еще хуже. — Илья… — начал он. Илья слегка приподнял руку. Не останавливая его. Просто… предостерегая. Шейн медленно выдохнул. — Я хочу поговорить, — сказал Шейн. Илья моргнул. — Хорошо. Давай поговорим. — Но мне нужно сделать это правильно, — тут же добавил Шейн, потому что, видимо, его мозг в принципе не мог подойти к обычному разговору, не выстроив предварительно стратегию. Илья уставился на него. Шейн кивнул, словно подтверждая это самому себе. — Правильно. — Шейн, — осторожно произнес Илья, — что это, блять, значит? Я вымотан. Это всё — выматывает. Он и впрямь выглядел изнуренным. Шейн почувствовал острый укол вины. — Это значит… — Шейн неопределенно махнул кружкой, на полпути заметив, что чай опасно плещется у самого края. Он выровнял руку. — Это значит, что я поговорю с тобой. Обязательно. Но сначала мне нужен чай. И еда. Уголки губ Ильи дрогнули. Шейн продолжал, инерция его тревожного планирования набирала обороты. — А еще мне нужно в душ. — Ты и так выглядишь так, будто только что из него вышел, — заметил Илья, слегка прищурившись. — Я плавал ночью, — бросил Шейн и тут же поморщился. — Наверное, стоило смыть озерную воду еще вчера. Шейн бросил взгляд на диван, внезапно осознав, что ему неприятна мысль о бактериях из озера на обивке. Илья скрестил руки на груди. — Шейн... Тот мгновенно вернулся в реальность и заговорил еще быстрее. — А потом мы подождем маму с продуктами, потому что она обещала быть в десять, и если мы начнем разговор до ее приезда, а она завалится в самый разгар, у меня случится... — Инсульт? — предложил Илья. Шейн ткнул в него пальцем. — Именно. Илья поджал губы, борясь с улыбкой. Шейн шумно выдохнул. — А потом мы соберем сумку с едой. Илья снова моргнул. — Зачем нам еда? — Потому что мы пойдем плавать на лодке. Брови Ильи взлетели вверх. Шейн кивнул с таким видом, будто это была самая логичная вещь на свете. — С лодки некуда бежать. Илья молча смотрел на него несколько секунд. Затем его рот приоткрылся в притворном возмущении. — Ты что, похищаешь меня, Холландер? Лицо Шейна вспыхнуло. — Нет. Я просто... пытаюсь держать ситуацию под контролем. — Ты и впрямь невыносим, — произнес Илья, и в его голосе зазвучало опасное веселье. Шейн принял это на свой счет. — Ты хочешь поговорить или нет? — Да, — глаза Ильи заблестели. — Я хочу поговорить. Шейн снова указал на него пальцем. — Вот именно. Впервые со вчерашнего вечера Илья улыбнулся по-настоящему. Улыбка была едва заметной, но искренней, и она отозвалась в груди Шейна волной облегчения. — Ладно, — сказал Илья, всё еще забавляясь. — Каков наш список дел на сегодня, мистер Холландер? Выражение лица Шейна тут же стало серьезным — радость в его теле не задерживалась дольше семи секунд, прежде чем ее вытесняла тревога. Он откашлялся. — План такой: кофе. Душ. Продукты. Перекус. Лодка. Разговор. Илья торжественно кивнул, подыгрывая ему. — А если я попытаюсь сбежать с этого корпоративного собрания на воде? Шейн ответил с каменным лицом. — Я брошу тебя тонуть. Илья коротко и удивленно рассмеялся, а затем подошел вплотную к Шейну. Он посмотрел на него снизу вверх, и черты его лица снова смягчились. — Лодка — это можно, — тихо сказал Илья. — Но просто чтобы ты знал: мы можем сделать паузу, если тебе станет слишком тяжело. Мы не должны чувствовать себя в ловушке. И я, блять, не собираюсь рыбачить, — добавил он, пытаясь разрядить обстановку. Шейн не знал, что ответить. Слова застряли в горле. В этом теперь был весь Илья. То, как он научился беречь чужие границы, потому что его собственные слишком долго втаптывали в грязь. То, как он отказывался использовать уязвимость как оружие, даже когда был в ярости. Это дарило покой. Шейн кивнул, на мгновение потеряв дар речи. — Я не пытаюсь загнать тебя в угол, — выдавил он. — Я просто пытаюсь сделать так, чтобы я сам... снова не сбежал. Илья не отводил взгляда. Затем очень мягко произнес. — Спасибо. Шейн вздрогнул от этой благодарности, как от ожога. — Не надо. Илья приподнял брови. — Чего не надо? — Не благодари меня за... — Шейн неопределенно обвел рукой пространство между ними. — За необходимый минимум. Голос Ильи стал совсем тихим. — «Минимум» у каждого свой. Тебе это дается тяжело. Грудь Шейна снова сдавило. Он ненавидел то, как ясно Илья его видит. Ненавидел это чувство незащищенности. Илья изучал его еще секунду, затем кивнул. — Ладно, — сказал он, переходя на более легкий тон, подстраиваясь под состояние Шейна. — Иди в душ, озерный мальчик. Шейн кивнул, благодарный за возможность уйти. Он развернулся, но помедлил. — В чайнике есть вода, кофе у нас пока нет. — Я умею заваривать чай, — сухо бросил Илья. Шейн заколебался. — Вообще-то, нет. Глаза Ильи сузились. — Шейн. Шейн указал на чайник. — Не умеешь. Ты всегда завариваешь его слишком крутым кипятком. Илья приоткрыл рот от оскорбленного неверия. — Да мой чай лучше! Илья показал ему средний палец с таким непринужденным изяществом, что Шейн невольно фыркнул, прежде чем скрыться в коридоре. К десяти часам Шейн успел принять душ, одеться, дважды вымыть кухню на нервной почве и навести идеальный порядок в ящике со специями... это был единственный не пустой ящик, и ему жизненно необходимо было отвлечься. Илья сделал вид, что ничего не замечает, и в этом было своеобразное милосердие. Когда машина матери наконец въехала во двор, Шейн почувствовал, как плечи опустились — тело наконец-то поставило галочку в ментальном списке дел. Илья прислонился к дверному косяку, наблюдая, как они разгружают пакеты. Он не предложил помочь, и это сказало Шейну о том, что Илья тоже не спал, но его усталость измерялась по иной шкале. Должно быть, он понимал, что сегодня ему нужно экономить силы. Ни Шейн, ни Юна не стали подшучивать над ним по этому поводу. — Ты ведешь себя так, будто она доставила баллоны с кислородом, — пробормотал Илья. Шейн бросил на него быстрый взгляд. — Так и есть. — Она привезла еду. — Именно. Его мама, разумеется, была бодра, разговорчива и совершенно не замечала того напряжения, которое Шейн пытался скрыть. Она обняла Илью так, будто он всегда был частью этой семьи, будто вчерашней ссоры в этих стенах и не бывало. Это было... правильно. И это разбивало сердце. Потому что напоминало Шейну обо всем, что он чуть не потерял. Когда продукты были разложены, перекус собран, а бутылки с водой выстроены на стойке как солдаты, Шейн наконец перестал мельтешить. Он посмотрел на Илью. Тот тихо стоял у кухонного стола, терпеливо наблюдая за ним. — Готов? — спросил Шейн. Губы Ильи чуть изогнулись. — А ты? Шейн кивнул. — Ладно. Пошли, пока я не передумал. Взгляд Ильи потеплел. — Пошли. Они вместе спустились к причалу. Илья потянулся и взял Шейна за свободную руку. Шейну это было необходимо. Лодка покачивалась на привязи, солнце так ярко бликовало на воде, что Шейну пришлось зажмуриться. Воздух пах летом — чистотой, зеленью и жизнью. Тем самым воздухом, который почти заставляет забыть о существовании больниц. Шейн помог Илье забраться внутрь, крепко придерживая его за талию. Илья закатил глаза. — Я в состоянии сесть в лодку. Шейн проигнорировал его. — Смирись с этим. Илья уставился на него. — Это и есть твоя напутственная речь? Шейн забрался следом. — Похоже на то. Илья хмыкнул и устроился на сиденье, пока Шейн заводил мотор. Они отчалили от пристани; коттедж позади них уменьшался, береговая линия скользила мимо. Озеро распахнулось перед ними — широкое, сверкающее, и какое-то время они молчали. Слышен был только гул двигателя и мерное движение вперед, которое возвращало нервной системе Шейна забытое чувство цели. Шейн увел лодку в тихую заводь, подальше от других судов, подальше от шума. Он заглушил мотор и позволил им просто дрейфовать. Внезапная тишина казалась оглушительной. Стук собственного сердца отдавался в голове Шейна слишком громко. Илья пошевелился, разворачиваясь к нему всем телом. Он не заговаривал первым. Не давил. Он просто ждал. Шейн пристально смотрел на воду; его руки покоились на коленях, пальцы медленно сжимались и разжимались. — Ну вот, — наконец произнес Шейн с натянутой, вымученной непринужденностью. — Мы в лодке. Илья серьезно кивнул. — Да. Я это заметил. Шейн издал короткий смешок, который тут же завял. — Бежать некуда. Уголки губ Ильи дрогнули. — Я мог бы спрыгнуть. Шейн бросил на него быстрый взгляд. — Пожалуйста, не надо. — Я шучу, — отозвался Илья, и выражение его лица смягчилось. — Я здесь. Эти слова ударили по Шейну сильнее, чем должны были. Он тяжело сглотнул и один раз кивнул. — Прости меня, — резко бросил он. Илья моргнул. — Конкретно за что? Лицо Шейна напряглось. Илья не собирался облегчать ему задачу. — За то, что ушел. За то, что спал на диване. За то... — Он раздраженно и неопределенно махнул рукой. — За то, что вел себя как последний идиот. Илья на секунду опустил глаза, затем снова поднял их. — Ты не идиот, — осторожно произнес он. — Ты был на пределе. Горло Шейна снова перехватило. — Это одно и то же, — пробормотал он. Взгляд Ильи стал острее. — Нет. Не одно и то же. Шейн отвернулся. — Росс сказал... — начал было он и снова замолчал. Тот же сценарий. Голос Ильи стал нежным. — Что он сказал? Шейн шумно выдохнул. — Сказал, что уже видел меня в подобных ситуациях. Раньше. Илья медленно кивнул. — Он сказал, что я был скалой, — продолжал Шейн сорванным голосом. — Сказал... что у меня это хорошо получалось. Илья не отрывал от него глаз. — Так и есть, — добавил он. — А потом он сказал, — Шейн с трудом сглотнул, — что я так ничего из этого и не прожил. Не переварил. Лицо Ильи дрогнуло. Кулаки Шейна то сжимались, то разжимались. — Он сказал, что я в режиме выживания, — тихо произнес Шейн. — И что я в нем слишком засиделся. Илья снова медленно кивнул. — Думаю, мы оба в нем засиделись. Шейн горько и коротко хохотнул. — Ага. Росс был в своем репертуаре. Илья слегка подался вперед. — И каково тебе было? Услышать это? Шейн открыл рот. Закрыл. — Честно? Это меня взбесило, — признался он. Илья удивленно моргнул. — Почему? Челюсти Шейна были плотно сжаты. — Потому что... потому что это не вся правда. Не совсем. Я просто... просто делал это. Тебе это было нужно. И я делал. Мне не кажется, что тут есть что «переваривать». Ты бы сделал для меня то же самое. Взгляд Ильи стал пронзительным. — И еще, — продолжал Шейн, и его голос начал крепнуть от внутреннего напряжения, — он начал говорить так, будто я какая-то жертва. В глазах Ильи вспыхнул огонек. — Ненавидишь, когда тебя жалеют? Шейн резко мотнул головой в знак согласия. — Конечно, ненавижу. Илья поджал губы. — Понятно. Грудь Шейна тяжело вздымалась. В глазах жгло. — Но потом, — заговорил он уже тише, — он сказал кое-что, и это застряло у меня в голове. Илья молчал. Он ждал. Шейн уставился на воду, словно ответ мог всплыть на поверхность. — Он сказал, что мне не обязательно доходить до точки срыва, чтобы заслужить поддержку, — прошептал Шейн. Эти слова повисли между ними, хрупкие и прозрачные. Дыхание Ильи изменилось. Шейн это почувствовал. — Но я не знаю, как это сделать, — признался Шейн, и его голос теперь ощутимо дрожал. — Я не знаю, как позволить себе быть тем, кому что-то нужно. Голос Ильи стал совсем тихим. — Почему? Шейн часто заморгал. — Наверное, потому что я не мог себе этого позволить. Если бы мне что-то понадобилось... то кто бы тогда заботился о тебе? Илья прищурился. — Я не просил тебя переставать быть человеком во время всего этого, Шейн. Шейн издал надломленный смешок. — Тебе и не пришлось. За тебя это сделала ситуация. Илья замер. Пальцы Шейна впились в собственное бедро. — Ты лежал в той постели, — заговорил Шейн, и его голос начал окончательно ломаться. — Ты был болен и... и был не собой. И все твердили, что всё будет хорошо, но никто не мог этого гарантировать. А я просто... я просто стоял рядом и думал... думал, что если буду сжимать твою руку достаточно крепко, ты не уйдешь. Не оставишь меня. Кадык Ильи дернулся. Его глаза стали стеклянными от слез. Но Шейн не останавливался — если плотину прорывает, она не закрывается по щелчку. Слова не складывались в вежливые предложения. Они вырывались наружу, как поток из трещины, которая наконец разошлась во всю ширь. — Мне было страшно, Илья, — выдохнул Шейн, и голос его стал совсем хриплым. — Всё время. Каждый день. Каждый час. Даже когда ты смеялся. Даже когда ты спал. Мне до сих пор страшно. Илья ответил очень тихо. — Я знаю. Шейн яростно затряс головой, отчаянно желая, чтобы Илья осознал истинный масштаб катастрофы. — Нет, я думаю, ты не знаешь. Илья прищурился. — Шейн... — Я имею в виду — ты понимаешь, но не до конца, — выпалил Шейн и тут же виновато сник. Он выдохнул. — Ты знаешь, каково это было для тебя. Ты не знаешь, каково было тому, кто на всё это смотрел. Лицо Ильи снова окаменело. В глазах Шейна жгло всё сильнее. — У меня не было возможности впасть в оцепенение, — бросил Шейн. — Тебе давали лекарства. Тебя погружали в сон, когда становилось совсем невмоготу. Твой организм просто отключался, хотел ты того или нет, и ты получал хоть какую-то передышку. Илья вздрогнул. Голос Шейна надломился. — А у меня её не было. Ни единой паузы. Потому что я боялся: а вдруг я отвернусь и что-то пропущу? Илья тяжело сглотнул. — У тебя не было контроля над ситуацией. — Да! — резко выкрикнул Шейн. — Я знаю! Но моему мозгу было плевать на логику. Его волновал только ты и то, как нам пережить этот чертов день. Я знаю, Илья, я сейчас звучу как последний мудак. Я хотел, чтобы ты чувствовал облегчение. Я видел, как отчаянно ты боролся, через какую боль проходил, но иногда смотреть на это было выше моих сил. И мне некуда было бежать. Он снова горько усмехнулся. — Это стало моей манией, — признался Шейн. — Графики. Цифры. Твой язык тела. То, как ты моргал. То, как ты поджимал губы, стараясь не показать, что тебе больно. Голос Ильи задрожал. — Шейн… Глаза Шейна наполнились слезами. Он зло вытер их рукой. — Не надо. Илья замер. — Чего не надо? — Не пытайся меня утешить! — рявкнул Шейн и тут же ужаснулся собственной грубости. — Черт. Я… я не это имел в виду. Илья ответил тихо. — Именно это. Тебе нужно, чтобы я просто дал тебе выговориться. Шейн уставился на него. Его губы дрогнули. — Да, — прошептал он. — Да. Пожалуйста, дай мне выговориться. Илья коротко кивнул. — Хорошо. Шейн судорожно выдохнул. Несколько секунд тишину нарушал лишь мягкий плеск озерной воды о борта лодки. Затем Шейн произнес совсем тихо. — Я не могу нормально спать. Взгляд Ильи метнулся к нему. — Я знаю. Шейн моргнул. — Знаешь? Илья кивнул. — Знаю, что ты ворочаешься. И знаю, что ты просыпаешься еще до будильника. Горло Шейна сдавило. — Почему ты ничего не говорил? Илья не сводил с него глаз. — Потому что ты бы сделал то, что делаешь всегда. Шейн нахмурился. — Что именно? Взгляд Ильи был непоколебим. — Ты бы сказал мне не беспокоиться. Шейн открыл рот, но так и не нашелся, что ответить. Он ненавидел то, насколько это было правдой. — Я просыпаюсь раньше будильника, потому что даже звук телефона возвращает меня в больницу, — выдавил он. — Там всё время что-то шумело, и этот писк до сих пор стоит у меня в ушах. Каждый раз, когда срабатывал сигнал, тебя увозили. И… мне начали сниться кошмары. Глаза Ильи снова смягчились. Шейн понизил голос, словно громкие слова могли сделать это признание слишком реальным. — Не всегда про тебя. Иногда просто… больницы. Или эти сигналы. Или я ищу тебя и не могу найти. Голос Ильи был едва слышен за шумом ветра. — Это происходит каждую ночь? Шейн быстро затряс головой. — Нет… но часто. — Понятно, — сразу отозвался Илья. Шейн выдохнул, но тут же его лицо исказилось от новой вспышки эмоций — гнева, в который он облекал свою боль, не зная, куда еще её деть. — И есть еще кое-что, — голос Шейна снова стал резким. — Что еще? Глаза Шейна потемнели. — Вся эта ненависть. Илья замер. — Комментарии. Сообщения. То, как люди ополчились на нас. То, как моя команда отвернулась от меня. Лицо Ильи теперь отражало тот же гнев. — Казалось, мы наконец-то сделали шаг к счастью, и тут же всё пошло прахом, — голос Шейна дрожал. — Я теперь всё время жду, когда случится следующая беда. Шейн горько рассмеялся. — Я не смог защитить тебя от рака. Поэтому пытался защитить от этой ненависти. Я старался нести всё это сам, делать вид, что мне плевать, но… это чертовски больно. Первая рана еще не затянулась, а по ней уже полоснули снова. Взгляд Ильи стал острым. — Ты серьезно считаешь, что не защитил меня? Шейн моргнул. — Что? — Ты защищал меня, — твердо отчеканил Илья. — Ты сделал всё, что мог. Ты был единственным светлым пятном в моих днях, пока я боролся. Шейн смотрел на него, не зная, как принять эти слова. — Тебе не обязательно было это делать, — добавил Илья мягче. — Но ты делал. В глазах Шейна снова защипало. Он покачал головой. — Я сделал недостаточно. — Хватит это повторять! — отрезал Илья. Шейн вздрогнул. Илья перевел дыхание и заговорил спокойнее. — Прости. Голос Шейна надломился. — Мне кажется, если бы я был лучше… если бы я внимательнее следил, может, тебе не пришлось бы так страдать. Глаза Ильи вспыхнули. — Рак работает не так, Шейн. Шейн сглотнул. Илья подался вперед, его голос теперь звучал низко и напряженно. — Ты не имеешь права винить себя в моей болезни. Шейн отвел взгляд, чувствуя жгучий стыд. — Я знаю, — прошептал он. — Знаю, что это нерационально. Илья был неумолим, но нежен. — Тогда почему ты живешь так, будто это правда? Шейн сглотнул. Одна слеза всё же скатилась по щеке, несмотря на все усилия. Потому что было легче верить, что это его вина, чем принять тот факт, что всё произошло случайно. Ведь если это его вина, то в следующий раз этого можно избежать. А если всё дело в случайности — значит, у Шейна нет вообще никакого контроля. Он не произнес этого вслух. Но Илья прочитал это по его лицу. — Мы не можем контролировать всё, Шейн, — голос Ильи смягчился. — С нами случилось нечто ужасное, травмирующее, но мы здесь. Мы выжили. Ты не можешь наказывать себя за то, на что не мог повлиять. Шейн вскинул голову. — Ты именно это и делаешь, — Илья смотрел прямо и уверенно. — Наказываешь себя. Шейн замер, ошеломленный. — Шейн, — тихо произнес Илья. — Ты не стал слабым от того, что жизнь травмировала нас. Кадык Шейна дернулся. — У меня нет никакой травмы. Илья скептически вскинул брови. — Ну да, конечно. — Нет, — упрямо поджал губы Шейн. Илья склонил голову набок. — Тогда как ты это назовешь? Лицо Шейна вспыхнуло. — Это… — Он беспомощно обвел рукой лодку, озеро, весь этот разговор, от которого казалось, будто ему заживо раздвигают ребра. — Это просто я устал. Илья медленно кивнул. — Да. И почему же ты устал? Голос Шейна сорвался. — Потому что ты чуть не умер! Лицо Ильи изменилось — по нему пробежала тень боли, сменившаяся чем-то более мягким. Он кивнул. — Да. И это было травмой. Для меня тоже. Плечи Шейна начали подрагивать — сначала едва заметно. Дрожь. Он плотно сжал губы, пытаясь подавить ее в зародыше. Илья не сводил с него глаз. — Шейн, — тихо позвал он. — Не надо, — отрезал Шейн. Илья помедлил. — Чего не надо? Голос Шейна звучал обнаженно. — Не смотри на меня так, будто я хрустальный. В глазах Ильи мгновенно вспыхнул огонь. — О, — произнес Илья, и голос его стал острым, как лезвие. — Теперь ты понимаешь, каково это? Шейн замер. Илья продолжал давить. — Тебе это ненавистно? Шейн сглотнул. — Да. Голос Ильи окреп. — От этого хочется сбежать? Шейн опустил взгляд. — Да. Илья подался вперед, его глаза горели. — Так перестань делать это со мной. Горло Шейна сдавило так сильно, что стало больно. — Прости, — прошептал он. Ярость Ильи продержалась еще мгновение, а затем дала трещину, превращаясь во что-то почти отчаянное. — Я не хочу, чтобы ты больше бегал, Шейн, — сказал он дрожащим волом. — Я хочу, чтобы ты остался. Плечи Шейна затряслись сильнее. — Я остаюсь, — настаивал он, но голос предал его, сорвавшись. — Я здесь, рядом. Илья прищурился. — Я не имею в виду физическое присутствие. Грудь Шейна тяжело вздымалась. Илья поднялся и, балансируя, начал пробираться ближе к нему. — Я не могу, — прошептал Шейн, выставив руку и жестом прося его остановиться. Голос Ильи смягчился. — Почему? Глаза Шейна были влажными и полными ярости. — Потому что если я позволю этому коснуться меня, я не знаю, смогу ли остановиться. Илья пристально смотрел на него. А затем тихо спросил. — Остановиться в чем? Шейн тяжело сглотнул, кадык судорожно дернулся. — Плакать, — признался он разбитым голосом. — Я стану бесполезным. Илья моргнул. — Бесполезным? Когда это ты был бесполезным? Губы Шейна исказились. — Если я расклеюсь, я не смогу о тебе заботиться. Голос Ильи звучал спокойно, но в нем слышалась неистовая сила. — Мне больше не нужно, чтобы ты заботился о мне так. Шейн вздрогнул, будто от удара. Илья тут же смягчился. — Со мной всё в порядке, Шейн. Может, не навсегда, но прямо сейчас — со мной всё хорошо. И с тобой всё хорошо. Слезы Шейна продолжали течь. — Но мы не можем жить так вечно, — тихо продолжал Илья. — Мы не можем провести остаток жизни в ожидании того, когда я умру. Дыхание Шейна снова перехватило, слезы потекли быстрее. Глаза Ильи тоже стали стеклянными. — Потому что именно это ты и делаешь. Ты думаешь, что прячешь это, но нет. Шейн смотрел на него, его грудь ходила ходуном. — Илья… — Скажи мне правду, — потребовал Илья. — Ты хоть когда-нибудь чувствуешь себя… в безопасности? Чувствуешь, что всё наладилось? Лицо Шейна исказилось. — Нет, — прошептал он. Глаза Ильи переполнились слезами. — Должно быть, ты вконец измотан. И тут голос Шейна окончательно сорвался. — Каждый божий день. Озеро расплылось перед глазами. Мир накренился. Шейн прижал ладонь к лицу, пытаясь дышать сквозь рыдания и давящую тесноту в груди, но боль была слишком огромной, слишком тяжелой. И слезы хлынули — горько, неудержимо; звук, вырвавшийся из его груди, был чем-то средним между всхлипом и смехом, словно тело само не понимало, какую форму должна принять эта мука. Илья не сразу подошел к нему. Он наблюдал за ним широко открытыми глазами — в них читалось опустошение и одновременно непоколебимая решимость. — Иди сюда, — прошептал Илья. Шейн яростно затряс головой. — Нет. Брови Ильи сошлись у переносицы. — Шейн. — Я не могу, — выдавил Шейн, захлебываясь. — Не могу… не надо… Илья всё равно подался вперед. Сначала он коснулся запястья Шейна — осторожный, едва уловимый контакт. Шейн вздрогнул, но не отнял руки. — Почему не можешь? — тихо спросил Илья. Голос Шейна, приглушенный ладонью, прозвучал глухо. — Я не знаю. Илья потребовал жестче. — Шейн. Посмотри на меня. Шейн не хотел, но подчинился. Глаза Ильи блестели от слез, но в них горел огонь. — Спасибо, что поговорил со мной. Шейн снова всхлипнул — надломленный, разбитый звук. Илья продолжал, и его голос дрожал от глубокой убежденности. — Ты не слабый из-за того, что чувствуешь это. Это сделал рак. Это сделал страх. Губы Шейна задрожали. — Я должен был быть лучше. Илья отрезал. — Перестань это говорить. Шейн вздрогнул, широко распахнув глаза. Илья тут же снова заговорил мягче, но твердость из его слов никуда не исчезла. — Ты был невероятным. Ты был таким сильным. Ты был… — Его голос сорвался. — Ты был единственной причиной, по которой я так отчаянно боролся, — прошептал Илья. Лицо Шейна окончательно «поплыло». Он рассмеялся — истерично и несчастно. — И теперь я всё это рушу. Взгляд Ильи стал пронзительным. — Ты ничего не рушишь. Шейн качнул головой, слезы капали с его подбородка. — Я кричал на тебя. Я ушел. Я спал на диване как идиот. Я… Илья потянулся и обхватил его щеку ладонью, заставляя Шейна смотреть прямо на него. — Шейн, — произнес Илья низким, дрожащим голосом. — Тебе не позволено наказывать себя за то, что у тебя есть чувства. Шейн моргнул, его дыхание сбилось. Большой палец Ильи смахнул одинокую слезу. Грудь Шейна тяжело вздымалась. — Ты спросил меня вчера вечером, — заговорил Шейн сорванным голосом, — почему я не позволяю тебе помочь мне. Илья кивнул, всё еще прижимая ладонь к его лицу. Шейн сглотнул. — Потому что если ты поможешь мне… это будет значить, что я больше не «сильный». Брови Ильи сошлись у переносицы. — А ты не думаешь, что теперь моя очередь быть сильным? Шейн надломленно усмехнулся. — Ну, судя по твоим словам, до этого момента я справлялся довольно неплохо. Голос Ильи стал еще мягче. — И теперь ты просто выдохся. Шейн закрыл глаза. — Да. Я так устал. Он и правда устал. Устал настолько, что казалось, будто его кости стали полыми. Рука Ильи соскользнула со щеки на запястье, мягко удерживая его. — Росс был прав, — прошептал Шейн. Взгляд Ильи потеплел. — В чем именно? Шейн снова уставился на воду — так было легче, чем смотреть на любимого человека, когда ты вывернут наизнанку. — Он сказал, что у меня отлично получается «функционировать». Кадык Ильи дернулся. — Он прав. Шейн вытер лицо рукавом, сгорая от стыда из-за того, в какое жалкое зрелище он превратился. — Я не знаю, как остановиться, — признался он. Илья подался ближе, его голос обволакивал нежностью. — «Функционировать» и «жить» — это не одно и то же. Так, может, мы найдем кого-то, кто поможет тебе в этом разобраться? Шейн резко вскинул на него взгляд. — Я не хочу перекладывать это на тебя. Лицо Ильи напряглось. — А я и не прошу тебя перекладывать это на меня. Шейн нахмурился, не понимая. Илья выдохнул. — Я прошу тебя позволить кому-то другому забрать часть этой ноши. Профессионалу. Кому-то со стороны. Рёбра будто сжались вокруг сердца Шейна. Снова терапия. О господи. Он кожей почувствовал, как внутри него вскипает привычное «нет». Илья увидел эту реакцию в реальном времени. — Скажи это, — тихо произнес Илья. Шейн моргнул. — Что сказать? — Скажи то, о чем думаешь, — потребовал Илья. — Не защищай меня от этого. И не защищай себя. Шейн тяжело сглотнул. — Я, блять, не хочу ни с кем разговаривать. Илья один раз кивнул, принимая эту честность без тени обиды. — Ладно. Шейн моргнул, удивленный отсутствием гнева. Голос Ильи оставался спокойным. — Почему? Шейн горько усмехнулся. — Потому что я не хочу быть… тем самым парнем. Илья пристально смотрел на него. — Каким именно? У Шейна снова закололо в глазах. — Парнем, который не справился. Взгляд Ильи стал острым. — Ты справился. Губы Шейна задрожали. Илья подался вперед, теперь его голос звучал предельно напряженно. — Ты был таким сильным, что, кажется, забыл, что ты еще и человек. У Шейна перехватило дыхание. Илья снова смягчился. — Ты не слабак из-за того, что тебе кто-то нужен. Шейн отвел взгляд. — Это ощущается, как слабость. Голос Ильи упал до шепота, в нем зазвучала убийственная искренность. — Для меня это тоже ощущалось, как слабость. Шейн резко обернулся. Взгляд Ильи держал его, не давал пасть еще ниже. — Когда я не мог дойти до туалета без посторонней помощи, — тихо сказал Илья. — Когда мне приходилось позволять медсестрам мыть меня. Когда я просил тебя помочь мне сесть в кровати. Его голос дрогнул, но он продолжал. — Когда мне приходилось пить таблетки, которые я ненавидел, и признавать, что мое тело мне больше не принадлежит. В горле Шейна встал болезненный ком. Глаза Ильи блестели. — Я тоже это ненавидел. Илья продолжал, низко и нежно. — Но ты никогда не осуждал меня за ту битву, которую я вел с собственным телом. Шейн смотрел на него, не отрываясь. Он был прав. Ладонь Ильи сильнее сжала его запястье. — Так почему же кто-то должен осуждать тебя за битву, которую ты ведешь в собственной голове? Губы Шейна разомкнулись. Ответ сорвался едва слышным шепотом. — Я не знаю, с чего начать. Илья кивнул, принимая это. — Значит, мы научимся. Мы позвоним Россу. Грудь Шейна снова тяжело вздымалась. — И есть кое-что еще, — выдавил он. Илья слегка прищурился. — Что? Челюсти Шейна сжались. — Свадьба. Илья замер, будто от тихого удара током. Шейн заговорил быстрее, слова посыпались градом — его мозг запаниковал, увидев выражение лица Ильи. — Я не о том, что… я хочу выйти за тебя, — быстро выпалил Шейн. — Правда. Хочу так сильно, что это даже глупо. Рот Ильи едва заметно дернулся. — Ладно. Шейн сглотнул. — Но ты постоянно пытаешься что-то планировать. Пытаешься сделать всё «нормальным». А я позволяю тебе, потому что хочу, чтобы ты был счастлив. Глаза Ильи потеплели. — Я и так счастлив. Шейн покачал головой. — Нет, ты… ты пытаешься быть счастливым. Илья нахмурился. — И что это значит? Горло Шейна окончательно перехватило. — Это значит, что я не могу планировать свадьбу, пока мой мозг всё еще убежден, что я тебя потеряю. Тишина. Озеро мерно покачивало их, словно мир пытался утешить их, сам не зная как. Голос Ильи прозвучал осторожно. — Ты думаешь, что потеряешь меня? Глаза Шейна мгновенно снова наполнились слезами. — Иногда, — признался он, и голос его надломился. — Да. Кадык Ильи дернулся. — И стоит тебе заговорить о месте проведения или датах, — продолжал Шейн, теперь уже окончательно обнажая душу, — мой мозг тут же вопит: «Какой в этом смысл? Что, если мы всё спланируем, а ты снова заболеешь? Что, если что-то случится, и я буду стоять у алтаря один, как последний идиот?» Илья замер. Шейн уставился на него, приходя в ужас от того, что произнес это вслух. — Я не хотел... — начал Шейн. — Я знаю, что ты хотел сказать, — тихо перебил его Илья, и голос его дрогнул. — Мне это ненавистно, но я понимаю. Шейн зажмурился, слезы потекли по щекам. Голос Ильи стал мягче, но в нем прорезалась сталь. — Тебе позволено бояться, Шейн. Но я русский, и я слишком упрям, чтобы вот так взять и сдохнуть тебе назло. Шейн рассмеялся сквозь слезы — ломано и ошеломленно. Илья потянулся к нему и взял его за обе руки, крепко сжимая их в своих ладонях. — Послушай меня, — твердо сказал Илья. — Мы не пойдем дальше, притворяясь, будто ничего не произошло. Горло Шейна сдавило. Взгляд Ильи обжигал. — И мы не собираемся замораживать нашу жизнь навечно только потому, что тебе страшно. Шейн моргнул. — Я не пытаюсь заморозить... — Пытаешься, — не без сочувствия возразил Илья. — Ты пытаешься остановить время. Шейн отвел взгляд, чувствуя стыд. Илья сжал его руки. — Это не работает. — Я знаю, — едва слышно ответил Шейн. Илья медленно вдохнул и произнес слова, вокруг которых Шейн кружил со вчерашнего вечера, не в силах признать очевидное. — Шейн, — прошептал Илья. — Тебе нужна помощь. Шейн вздрогнул, как от удара. В нем тут же, как броня, вскипело защитное желание возразить. Но он сдержался. — Знаю, — наконец выдавил он. Илья притянул его к себе и обнял. Его голос был нежным, но непоколебимым. — Ты заслуживаешь того, чтобы чувствовать себя лучше. Губы Шейна задрожали. Илья слегка отстранился. — Ты заслуживаешь поддержки. Шейн сглотнул. Его голос звучал хрипло. — Я не хочу превращать это лето в сплошную проблему. В глазах Ильи вспыхнул огонь. — Ты не проблема. — Ладно, — кое-как собрался с силами Шейн. — Я боюсь потерять себя, — признался он уже тише. — Иногда я сам себя не узнаю. Кажется… кажется, я всё еще в той больнице, даже когда мы далеко от нее. Теперь и у Ильи потекли слезы. Шейн ненавидел это видеть. Ненавидел быть тому причиной. Илья раздраженно и быстро вытер лицо. — Ненавижу, блять, плакать. Шейну удалось выдавить слабую улыбку. — У тебя очень плохо получается «не плакать». Илья свирепо посмотрел на него. — Заткнись. Улыбка Шейна угасла, выражение лица смягчилось. — Так ты больше не злишься на меня? Илья ответил, и голос его снова задрожал. — Я злюсь из-за того, что ты страдал в одиночку. — Голос Ильи снова стал нежным. — Но я не злюсь на тебя за то, что тебе что-то нужно. Губы Шейна снова предательски задрожали. Илья придвинулся ближе и коснулся своим лбом его лба. — Шейн, — прошептал Илья. — Я тоже хочу, чтобы ты жил. Хочу, чтобы мы снова начали жить. — Хорошо, — выдохнул Шейн. После этого они еще долго дрейфовали по озеру, переговариваясь уже тише и спокойнее; напряжение постепенно уходило из плеч Шейна, из застывших челюстей Ильи. Он чувствовал… опустошение. Они оба чувствовали. Но в то же время на душе стало легче. В конце концов Илья потянулся к нему и переплел их пальцы, сжимая руку Шейна так, словно слишком долго этого ждал. Шейн ответил крепким рукопожатием. Когда Шейн наконец завел мотор и направил лодку обратно к причалу, он взглянул на Илью. Тот выглядел спокойнее. Мягче. Но взгляд его был серьезным. — Спасибо, что остался, — тихо сказал Илья. Шейн сглотнул. — Спасибо, что не дал мне сбежать, — признался он. Губы Ильи чуть изогнулись. — Лодка. Шейн слабо фыркнул. — Лодка. Они причалили, и Шейн снова помог Илье выйти, хотя тот и закатил глаза, как обычно, но на этот раз сопротивляться не стал. Пока они шли к коттеджу, Шейн почувствовал, как груз принятого решения обретает очертания реальности. Ему придется это сделать. Придется с кем-то говорить. И придется позволить Илье видеть всё — не только результат, но и сам процесс, со всей его неприглядностью. Прежде чем они вошли в дом, Илья перехватил руку Шейна и притянул его к своей груди. Он прошептал ему на ухо единственное, что, как он знал, поможет Шейну через всё это пройти. — Я люблю тебя.