Эхо сражения

Месяц прошел спокойно. Это не было то тревожное затишье, которое заставляло Илью или Шейна дергаться в ожидании очередного удара судьбы, — нет, это было приятное, мирное спокойствие. Дни складывались один к одному, и ничего не случалось. Приемы у врачей начинались и заканчивались. Шейн ходил на терапию. Дважды в неделю, иногда трижды, если неделя выдавалась тяжелой. Илья видел, что Шейн замечает разницу, потому что примерно на второй неделе тот начал сам проделывать долгий путь в Монреаль, чтобы проводить сессии очно. Шейн признался, что двухчасовая дорога домой помогает ему «выпустить пар», и что короткая разлука на самом деле идет им на пользу. Илье хотелось было обидеться на это открытие, но, прислушавшись к себе, он понял: они действительно стали созависимы — в силу необходимости. Путь от украденных мгновений в отелях до больничной палаты, помолвки и раздевалки был слишком стремительным. Илья гордился тем, что Шейн первым осознал это и начал делать шаги к исправлению. Пришло время снова расти — и каждому по отдельности, и обоим вместе. Шейн стал счастливее, и от этого Илье тоже становилось легче. Он замечал, что плечи Шейна больше не задраны вечно к самым ушам. Замечал, что тот всё чаще спит всю ночь напролет, не просыпаясь. Что он больше не вздрагивает от каждой вибрации телефона или будильника. Илья видел эти паузы — моменты, когда Шейн явно порывался вмешаться, исправить, распланировать — но вместо этого делал вдох и позволял моменту просто течь. Это было едва уловимо, но напоминало Илье того уверенного Шейна, которого он знал еще до болезни. Только теперь Шейну не приходилось притворяться. Они не обсуждали терапию или эти перемены вслух. Это испортило бы весь эффект. Вместо этого всё проявлялось в мелочах. Шейн позволял Илье самому нести пакеты с продуктами. Шейн садился и просто ждал, пока Илья готовит, вместо того чтобы крутиться рядом, как дерганый су-шеф. Шейн слушал — по-настоящему слушал, — когда Илья говорил, что устал, и не бросался тут же составлять план по спасению мира. Илья тоже внес свой вклад. Звонок доктора Росса с подтверждением, что показатели крови стабильны, в сочетании со словами Шейна о том, что Илье нужно больше поддержки со стороны, подтолкнули его восстановить старые связи. Он и не осознавал, как сильно отдалился от дорогих ему людей, пока Шейн не признался, что чувствует себя одиноким в этой вечной поддержке Ильи. Это не было жестокостью, это было правдой. Шейн в одиночку тащил на себе всю правду о раке, и Илья отнесся к этому серьезно — он начал звонить. Сначала Светлане. Один долгий разговор, который перерос в два. Затем посыпались смс в самое странное время — ни о чем срочном и обо всем утешительном сразу. Она спрашивала, как он, и не вздрагивала от ответов. Она помнила то, чего не помнил Шейн, — детали из жизни «до»: до болезни, до того, как выживание сузило их мир до размеров иглы. Она говорила о работе, о погоде, о мелких неурядицах, которые напоминали Илье, что он существует и за пределами результатов сканирований. Они договорились пообедать в Монреале, говорили о Шейне, о свадьбе и о будущем. Илья сгорал от желания познакомить её с Шейном, но этот визит был только для них двоих. Он скучал по ней. Она была его маленьким кусочком дома. Затем был Марлоу. Это оказалось проще, чем Илья ожидал. Одно сообщение, отправленное поздно ночью — небрежное по форме, но осторожное по сути. Они встретились в баре, когда Марлоу был в городе. Ничего тяжелого. Просто общее понимание, которое не требовало немедленного разбора по косточкам. Шейн заметил и это. Без тени ревности — с облегчением. Это было видно по тому, как ровно дышал Шейн, когда Илья говорил: «Завтра встречаюсь с Марлоу». По тому, как он не задавал наводящих вопросов, пытаясь оценить риски. По тому, как он улыбался, когда Илья возвращался домой более окрыленным, чем уходил. У них всё налаживалось. Не то чтобы всё разом исправилось, но стало определенно лучше. Разговоры о свадьбе медленно возвращались в их жизнь. Они надеялись спланировать её этим летом, но Илья был рад, что сейчас они занимаются своим ментальным здоровьем, и был совсем не против не торопить события. Всё началось с шуток. — Знаешь, — сказал Илья как-то вечером, прислонившись к кухонной стойке, пока Шейн листал что-то в телефоне, — мы вообще-то всё еще помолвлены. Шейн даже не поднял глаз. — А я надеялся, ты забыл. Илья улыбнулся. — Не надейся. — Черт. Спустя неделю Шейн вскользь упомянул места для торжества. Он не планировал всерьез, но Илья видел — эта мысль пришла к нему органично. — То место у озера было бы симпатичным. Если мы когда-нибудь… ну, понимаешь. Решимся. Илья кивнул. — Да, было бы неплохо. Никакого давления. Никакой спешки. Просто возможность. Это было в новинку. Это случилось в воскресенье днем — в один из тех дней, когда ни тому, ни другому никуда не нужно было идти и нечего было делать. Именно тогда Илья впервые заметил неладное. Они сидели на диване, солнечный свет падал сквозь окна полосами. Шейн вполуха слушал бейсбольный матч, который его совершенно не волновал, а Илья перелистывал книгу. Было спокойно — той самой легкостью, которая раньше казалась недостижимой. Шейн шмыгнул носом. Илья поднял глаза. — Ты что, заболел, Шейн Холландер? Шейн тут же мотнул головой. — Нет. Илья прищурился. — Ты только что шмыгнул, я слышал. — Воздух сухой, — буркнул Шейн. — Здание старое. Илья оглядел их дом, который ну никак нельзя было назвать старым. — Мы живем в новеньком коттедже. Шейн отмахнулся. — Я в порядке. Илья вернулся к книге, но на самом деле не читал. Он наблюдал. За мелочами. За тем, как Шейн тер переносицу, когда думал, что Илья не смотрит. Как он ерзал, словно не мог устроиться поудобнее. За едва заметной хрипотцой в голосе. Позже он застукал Шейна за приемом ибуклина. Илья не собирался это спускать. — Ты болен. — Ничего подобного, — мгновенно отозвался Шейн. — Ты получил травму, которую я просмотрел? — Люди иногда пьют ибуклин, Илья. — Я никогда не видел, чтобы ты пил хоть какие-то таблетки. Вообще никогда. Ты болен. И я знаю это, потому что ты ко мне не подходишь. Шейн фыркнул. — Ты проецируешь. Илья наконец подошел к Шейну и заставил его повернуться к себе. — Ты держал себя в руках два года. Шейн замер. — Допустим. — А теперь, — спокойно продолжил Илья, — тебе стало лучше. Ты спишь. Ты больше не находишься в режиме постоянной боевой готовности «бей или беги». Твое тело, скорее всего, поняло, что ему больше не обязательно быть идеальным. Шейн уставился на него. — То есть ты хочешь сказать, что я заболел, потому что стал эмоционально стабильным? — Именно. — Это самая тупая вещь, которую я когда-либо слышал. Илья сладко улыбнулся. — Твой терапевт со мной бы согласилась. Шейн открыл было рот, чтобы поспорить, но тут же закрыл. — Да уж, она бы точно согласилась. — Вот именно. Шейн переступил с ноги на ногу, скрестив руки на груди. — Но я не болен. — Ты шмыгаешь. — Это аллергия. — Это простуда. Шейн сердито сверкнул глазами. — Ненавижу, когда ты такой самодовольный. — Ты это обожаешь, — поправил его Илья. Той ночью Шейн лег спать пораньше «просто так», а в три часа ночи проснулся и начал тихо кашлять в кулак, словно пытался не привлекать внимание властей. Илья перевернулся на бок и прищурился на него в темноте. — Ты как? — Я в порядке. Мне лучше уйти в другую комнату, — прохрипел Шейн едва слышным шепотом. — Ты звучишь как умирающая птица. Шейн вздохнул. — Не делай из этого событие. Он уже начал собирать свои подушки и лишнее одеяло, которое набросил перед сном. Илья приподнялся на одном локте, наблюдая за ним с выражением, которое подозрительно смахивало на нежность. — Ты не хочешь делать из этого событие, потому что боишься меня заразить. Шейн не ответил. Илья смягчился. — Шейн, мои показатели в норме. — Я знаю, — тихо отозвался тот. — И я не из стекла сделан. — Это я тоже знаю. — Тогда почему ты сидишь на краю кровати так, будто собрался сбегать? Шейн потер лицо; усталость так и сочилась сквозь каждую его черточку. — Привычка. Илья похлопал по матрасу. — Ложись. Шейн замялся. — Я не хочу... — Я переживу простуду, — отрезал Илья. — Я и не такое переживал, знаешь ли. Это вызвало у Шейна слабую улыбку. Он лег обратно, инстинктивно отвернув голову в сторону. Илья, не задумываясь, придвинулся ближе и закинул руку ему на грудь. Шейн замер. — Тебе не обязательно... — Знаю, — сказал Илья. — Но я хочу. Тело Шейна обмякло и вдавилось в матрас, словно он только и ждал разрешения расслабиться. К утру Шейн был неоспоримо, капитально болен. Заложенный нос. Головная боль. Тот самый сорт паршивого самочувствия, который превращает даже сильных людей в капризных детей. Он шаркал по кухне, завернутый в одеяло, как сердитый буррито, пока Илья заваривал чай. — Это несправедливо, — пробормотал Шейн. — Я не болею. — Болеешь, — парировал Илья, протягивая ему кружку. — Просто обычно ты себе этого не позволяешь. Шейн шмыгнул носом. — Ненавижу это. — Знаю. — И ненавижу, что ты прав. — Это я тоже знаю. Шейн тяжело опустился на стул и высморкался с излишней агрессией. — Если я тебя заражу... — Не заразишь. — Ты не можешь знать наверняка. — Могу, — спокойно сказал Илья. — Потому что я слушаю своих врачей, а не твою тревожность. Шейн поморщился. — Да пошел ты. Илья прислонился к стойке, с тихим азартом наблюдая за ним. — Знаешь, что я думаю? Шейн посмотрел на него с опаской. — Мне не нравится, когда ты начинаешь предложения с этой фразы. — Я думаю, твое тело наконец-то осознало, что ему больше не нужно нести «дежурство по Илье». Шейн хмыкнул. — И оно устроило бунт? — Именно. Шейн отхлебнул чаю и вздохнул. — Предатель. Весь день прошел в таком ритме — медленном, домашнем и странно нежном. Илья приносил салфетки. Варил суп. Следил, чтобы Шейн побольше пил. Шейн театрально жаловался, хотя явно наслаждался вниманием больше, чем когда-либо решился бы признать. Где-то после обеда Шейн заснул на диване, положив голову Илье на колени. Илья не шевелился. Он наблюдал за мерным движением грудной клетки Шейна, за тем, как сон разгладил его черты. Этот Шейн — беззащитный, не ждущий удара — казался Илье настоящим подарком, потому что он достаточно доверял Илье, чтобы позволить себе просто отдохнуть. Когда Шейн проснулся, сонный и разгоряченный, Илья всё еще был рядом. — Ты всё еще здесь, — пробормотал Шейн. — Конечно, — просто ответил Илья. Шейн сглотнул. — Спасибо. Илья бережно убрал волосы с его лба. — Тебе не нужно заслуживать мою любовь, Холландер. Шейн снова закрыл глаза, и его дыхание стало чуть ровнее. Той ночью, когда они осторожно свернулись калачиком друг подле друга, Шейн сказал сиплым, но искренним голосом. — Кажется... это первый раз, когда мое тело почувствовало себя в достаточной безопасности, чтобы позволить себе немного расклеиться. Илья улыбнулся в темноту. — Это хорошо. Шейн слабо фыркнул. — Ты наслаждаешься моментом. — О да. Безмерно. На следующее утро Шейну стало заметно лучше. Достаточно, чтобы сесть в кровати. Достаточно, чтобы снова начать шутить. Достаточно, чтобы как бы невзначай обронить. — Слушай... насчет свадьбы. Илья вскинул бровь. — Это говоришь ты или вирус? — Наверное, оба, — признался Шейн. Илья улыбнулся. — Продолжай. — Я тут подумал, — медленно начал Шейн. — Следующим летом. Ничего масштабного. Только... мы. Те люди, которые были с нами всё это время. Те, кто рядом сейчас. Проведем всё здесь. У нас дома. В груди у Ильи разлилось тепло. — Мне нравится эта идея. Шейн кивнул, а затем тихо добавил. — У меня больше нет чувства, будто я участвую в гонке со временем. Илья встретился с ним взглядом. — У меня тоже. Они замерли в этом моменте: солнечный свет полз по полу, Шейн тихо шмыгал носом, и мир не рушился. Впервые за долгое время казалось, что они что-то строят, а не готовятся к неминуемой потере.