Право на последний вздох

Игрок 456 выбывает.

Каждый раз, спасая кого-то, он убивал себя. И в конце концов от него почти ничего не осталось. Он стоял на краю обрыва. Готов ли Сон Ки Хун сделать шаг? Внизу, в темноте, не было ни дна, ни прощения — только та самая пустота, которая последние дни всё настойчивее перешептывалась с ним на языке игр. Игры были жестоки своей правдивостью: богатые всегда будут принижать бедных, стравливая их друг с другом ради бумажки, чей вес измеряется не граммами, а человеческими жизнями. Стоя здесь, на грани, Ки Хун с пугающей ясностью понимал: его геройские порывы были лишь дрожью на поверхности этого глубокого болота. Он не вытащит утопающих, если они сами, захлебываясь жадностью, тянут его за собой на дно. Маска героя приросла к лицу так плотно, что, срывая её, он срывал и кожу. Внутри копошилось нечто, от чего хотелось сжимать чужие трахеи, чувствовать, как пульс затихает под собственными пальцами, и наслаждаться этой вседозволенностью. Если его не слышат по-хорошему — он будет говорить на языке, который они понимают. Самый сильный из игроков, в то же время был самым слабым из них. Ту ночь он провёл в затяжном размышлении, прокручивая в голове сценарии финальной игры. Страх, который он испытывал, был даже не перед смертью, а перед тем животным внутри, которое он так старательно прятал. Прятал так глубоко, чтобы никто, даже он сам, не смог разглядеть ЭТО в своих же глазах. Но после той встречи с Фронтменом, когда Ён Иль и некий "Ин Хо" слились в одну фигуру, стало ясно: тот увидел. Увидел это чудовище. И только выдержка удержала игрока тогда от того, чтобы вонзить предложенный нож Фронтмену в сердце. Ведь игрок 456 был слишком человечным для монстра, и слишком монстром для человека. Но сдержавшись, он опроверг присутствие монстра, отрицая его вслух тем, что не тронул предложенный кинжал. Монстр внутри был реален. И он был опасен настолько, что ему следовало умереть. Замолчать. Исчезнуть, чтобы никогда больше не выходить к людям. Ведь каждом герое живёт зверь. Вопрос только в том, кто кого кормит дольше. Спасти ребёнка 222-й. Дать ей жизнь, а самому кануть в забвение, отдать свою прогнившую душу вселенной — как дар или как проклятие, он уже не разбирал. Пожертвовать собой, чтобы доказать самому себе: он не монстр. Что в нём осталась хотя бы капля человечности, которая раньше так часто застилала ему глаза, а теперь почему-то перестала это делать, обнажая жестокую суть мира. Руки дрожали, когда он укладывал ребёнка в центр платформы. Маленькое создание, ради которого он должен был умереть, улыбалось ему, не понимая всей тяжести этого выбора. Внутри шла схватка не на жизнь, а на смерть: монстр рвался наружу, шепча о том, как легко нажать на кнопку, как легко вышвырнуть этот комочек плоти за пределы игрового поля. Но душа... ещё не до конца прогнившая душа, душила этого зверя голыми руками. Она управляла его ногами, заставляя их быстрее нести его к краю, в пропасть. В какой-то миг, когда холодный воздух уже коснулся лица, он понял: он специально не нажал на кнопку в схватке с 333. Это было душераздирающе и облегчающе одновременно — как глоток воздуха перед тем, как захлебнуться. Ки Хун надеялся на остатки человечности в Ин Хо. А Ин Хо, казалось, лишь ждал момента, когда у Ки Хуна этой самой человечности не останется вовсе.

***

По ногам прошёлся холодный ветер, защекотав кончики пальцев с той же нежностью, с какой лезвие когда-то вело свою линию по плоти в ванной. Сознание попыталось вынырнуть из марева, но глаза не открывались. Он чувствовал себя всё ещё там — слабым, истекающим кровью в холодной воде в ванной, где время для него остановилось. Мысленно он согласился с этим: он до сих пор в ванной. Может быть, он уже мёртв? Веки были слишком тяжёлыми, чтобы открыться, а мысли слишком мутными, чтобы искать ответ. Ки Хун смирился и решил вновь провалиться в спасительную черноту. Но сну не суждено было случиться. Резкий запах хлорки, смешанный с чем-то отвратительно-медицинским, ударил в ноздри, раздирая гортань изнутри. В ванной так не пахло. С трудом разлепив ресницы, он уставился в потолок, а потом медленно осмотрел палату. Тут было ничего общего с тем местом, где он отключился. Попытка подняться обернулась вспышкой агонии. Тело надавило на него изнутри, заставляя оставаться на месте. Он застонал, стиснув зубы, и зажмурился, пережидая тошнотворную волну боли, растекающуюся от левой руки к позвоночнику. Голова раскалывалась. Рука пульсировала, выжигая на его существе новую метку: "неудачник". Ты даже умереть нормально не смог. Как получилось, что он выжил? Почему судьба не приняла его дар, его жертву? Неужели он настолько осквернён, настолько грязен душой, что даже вселенная отказывается забирать такого падальщика? По щеке скатилась солёная слеза, смешиваясь с привкусом крови и хлорки на губах. Левую руку он не чувствовал, только агонию. Правую тоже, но, вероятно, из-за переохлаждения. Сколько он здесь пробыл? Рядом кто-то зашевелился. Кушетка скрипнула, когда Ки Хун повернул голову на гостя, сидящего в нескольких шагах от него. Чжун Хо выглядел хуже, чем в их последнюю встречу: под глазами синяки, к виску примотан самодельный компресс со льдом, от чего голова казалась неестественно тяжёлой на его согнутых плечах. Локти упирались в колени, а мужественные ладони были сложены так, словно всё время, проведённое в этой больнице, он провёл в молитве богу, в которого никогда не верил. Он вздрогнул, заметив, что игрок смотрит на него. В его лице много чего изменилось — сначала подкатило облегчение, потом ярость, а затем та самая, привычная для их мира усталость. Чжун Хо придвинул стул ближе, рассматривая пациента с ног до головы, оценивая ущерб. Несмотря на травму, Ки Хун выглядел почти живым, но в этом "почти" было столько усталости, что у офицера свело скулы. Он сморщил нос, когда взгляд упёрся в пропитанные алым бинты, поднялся со стула и застыл, не зная, с чего начать беседу. Игрок прожигал его тем самым взглядом 456-го. Он уставился на офицера своими бездонными глазами, глядя прямо в светлую душу. Вероятно, Чжун Хо хотелось на него наорать. Схватить за грудь и трясти, крича о том, какой же это был идиотский выбор, а потом уйти, хлопнув дверью. Но он передумал, когда увидел в этих глазах такое же отчаяние, какое жило в нём самом. Он прочистил горло, отвёл взгляд в сторону и, подбирая слова, начал: — Тебе... стоит уехать из Сеула. Он знает. Эти слова ввели Ки Хуна в ступор. Уехать из города, тем более из страны, означало начать новую жизнь, на которую он попросту не имел права. Чжун Хо заговорил быстрее, словно боясь, что его перебьют: — Я... дам тебе денег со счёта двести двадцать второй. Ты сможешь начать всё заново там, оставив игры в прошлом... — Нет, — оборвал его игрок.— Я не уеду отсюда, Чжун Хо, ты не понимаешь. Я просто не смогу прижиться где-то в другом месте. У меня... тут незаконченные дела. В другой стране меня сожрут собственные мысли, и, вероятнее всего, я сделаю то же, что сделал в ванной. Призраки не оставят меня в покое, и я к ним привыкну, а потом они резко уйдут, оставив меня без смысла жизни. — хотел сказать он, но не сказал, прикусив кончик языка до крови. — Прекрати вести себя как ребёнок! — офицер вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся на пол. Его ногти впились в ладони, сжимая их до белизны, он даже не замечал боли от собственных ногтей. — Просто уедь отсюда! Уходи, Господи, просто уходи! Облегчи нам всем жизнь! Оставь нас с девочкой в покое и просто, мать его, убирайся! Иначе он вернётся за нами! Он вернётся за тобой! Ки Хун стиснул покрывало, челюсть его свело судорогой, сдерживающей ярость, смешанную с внезапной болью в левой руке. — Я взрослый человек, Чжун Хо, — процедил он, с показной беззаботностью дёргая правую руку, срывая провода, которые питали его витаминами и лекарствами. Капельница жалобно звякнула о стойку. — Я смогу о себе позаботиться в ближайшем будущем. Фронтмен мертв. — Он не мёртв! — Чжун Хо подался вперёд и схватил его за левую руку, сжимая её с такой силой, что сквозь бинты тут же проступила алая, свежая кровь. Его дыхание обожгло лицо Ки Хуна. — Он приходил ко мне домой, Ки Хун! Он нашёл тебя в ванной и сохранил тебе жизнь, вызвав скорую! Ин Хо не дал тебе умереть! Мой брат тобой одержим! — Что?.. — выдохнул игрок, глядя в глаза офицеру, не веря ни единому слову, но чувствуя, как холодок страха пробирается под кожу. Блять... Как он раньше не догадался? Одна фамилия, безумная цель найти Фронтмена, но не убивать его... всё это приводило к одному итогу: Хван Чжун Хо — брат Хвана Ин Хо. Ки Хун резко отдёрнул левую руку из хватки, отползая на кушетке, выставляя вперёд здоровую руку в защитном жесте. Перед глазами снова поплыли игры, но маска Фронтмена теперь примерялась не к Ин Хо, а к этому человеку, которому он, казалось, мог доверять. Он доверял всем, но по-настоящему верил только тем, кто его предал. Чжун Хо досадно застонал, дыша рвано, мечась взглядом по углам комнаты, словно ища там оправдания. — Я... блять, Ки Хун, прости, что не сказал раньше. Это всё... слишком сложно объяснить, — его голос сорвался, и он посмотрел на игрока жалким, загнанным взглядом, прикусывая нижнюю губу до крови, протягивая руку вперёд, как побитая собака, просящая прощения. — Прошу, поверь мне в последний раз. Я правда был уверен, что он жив... Я хотел найти его и спросить... почему он стал таким чудовищем? Почему не предупредил, скрылся, уехал? Эти мысли терзали меня, я не мог спать из-за кошмаров. Пойми меня... Он закрыл лицо руками и опустил голову на колени, опираясь локтями о край кушетки. — Ты... почему ты не сказал мне!? — голос Ки Хуна, сорвавшись на хрип, ударил по ушам. Сколько же было в нем обиды, боли и ненависти.. — Ты был его братом! Я... я верил тебе... — он посмотрел в пол, взгляд его померк, подтверждая это скорее для себя, чем для офицера. — Да, я верил тебе. Руки его затряслись. Струйка крови потекла по запястью из пропитанного бинта. В глазах потемнело, комната поплыла, и он с силой сжал виски ладонями, зажмуриваясь до цветных пятен. Его повсюду окружали предатели. Ён Иль... как же он скучал по той версии личности Фронтмена, по тому человеку, которому можно было верить. Возможно, он когда-нибудь простил бы его, если бы тот рассказал всё сам, без этих пафосных масок и мёртвых игр. Если бы был искренним, а не врал в каждом своем грёбаном слове. И вот последний человек, которому он доверял, оказался самым близким для его врага. Братом. Родным братом врага. Перед закрытыми глазами всплывали факты, которых он раньше словно не замечал: похожая походка, черты лица. Старушка, которая жила с ними внизу и ухаживала за 222-й... она же точно не была няней. Его пальцы вцепились в волосы, оттягивая их до боли. С пола доносились жалобные всхлипы Чжун Хо, просьбы простить, помиловать, поверить. Но нет. Он больше не поверит никому. Даже себе.

***

Всхлипы Чжун Хо казались сейчас каким-то неприличным звуком, длившимся ещё около 5 минут. Словно взрослый мужчина позволяет себе такую слабость, когда вокруг рушится всё, что он считал незыблемым. Ки Хун сидел на кушетке, сжимая виски, и чувствовал, как пульсирует кровь в кончиках пальцев. Бинт пропитался уже насквозь, алая капля сорвалась с запястья и упала на простыню, расплываясь тёмным пятном, похожим на распустившийся цветок мака. Прямо как в ванной... Он смотрел на это пятно, невидящим взглядом, и в голове крутилась одна и та же мысль: Его брат. Он брат того, кто меня предал. Он был рядом. Всё это время он был рядом. Блять, но тогда почему... почему он взорвал остров? Почему спас его? Почему не дал умереть... Чжун Хо поднял голову, его лицо было мокрым от слёз, смешанных с кровью от прикушенной губы. Он выглядел жалко, по-щенячьи просяще, и это вызывало у Ки Хуна не жалость, а лишь тошноту. Потому что в этом взгляде было что-то родственное Ин Хо, какая-то семейная черта, которая теперь била наотмашь каждый раз, когда их глаза встречались. — Ки Хун, пожалуйста... — начал офицер, протягивая руку, чтобы коснуться его колена. — Я не хотел тебе врать. Я просто... я боялся, что ты не поймёшь. Ты стал слишком дорог мне в последнее время. Я просто боялся, пойми... Что ты оттолкнёшь меня, если узнаешь... — И ты был прав, — голос Ки Хуна прозвучал без эмоционально. Он поднял глаза, и в них не было ни боли, ни гнева только пустота. Пустота, которую он слезно просил в ванной. — Ты был прав, Чжун Хо. Я отталкиваю тебя. Прямо сейчас. Он резко поднялся с кушетки, и мир качнулся перед пустыми глазами. Голова закружилась так сильно, что на мгновение показалось, что сейчас он рухнет обратно, потеряет сознание, и продолжится этот бесконечный кошмар. Но Ки Хун устоял. Он сжал зубы, чувствуя, как мышцы шеи напрягаются, и сделал шаг. Босые ступни коснулись холодного кафельного пола, и холод отрезвил лучше любого нашатыря. Он потянулся к стойке капельницы, сорвал оставшиеся провода с запястья, не обращая внимания на то, как из ранки брызнула кровь, оставляя красные брызги на белой простыне. — Что ты делаешь? — Чжун Хо вскочил с колен. — Ты не можешь уйти! У тебя рука, у тебя... Ки Хун, остановись! Он бросился наперерез, загораживая дверь своим телом. Его грудь тяжело вздымалась, а в глазах плескалась паника. Животная паника, такая знакомая игроку 456-ому, которая заставляет людей совершать глупости. Он расставил руки в стороны, касаясь ладонями дверных косяков, и смотрел на Ки Хуна так, будто тот собирался не выйти из палаты, а прыгнуть с крыши. Хотя, вероятнее всего, после выхода наружу Ки Хун этим и займётся. — Не смей, — выдохнул Чжун Хо. Его щенячьи глаза смотрели в бездонные глаза игрока, прося, умоляя, приказывая. — Ты в бинтах и ты едва стоишь на ногах. Куда ты пойдёшь? Кому ты нужен в таком состоянии? Кому ты вообще нужен кроме меня? Только моему психу брату! Ты не можешь бросить 222-ую! Не можешь. Не смеешь. Вечные приказы, вечно кто-то выбирал за него. Вечные жертвы собой ради других, вечная потеря счастья, вечная смерть в живом теле. Ему это надоело. Его монстру это надоело. Ки Хун остановился в шаге от него. Босой, в больничной пижаме, с пропитанной кровью повязкой на левой руке, он выглядел как все еще живой мертвец. Но Чжун Хо сжался, вновь глянув в его глаза. Не потому, что боялся этого человека. А потому, что в этом взгляде была та самая чернота, которую он видел у брата. Та самая, что превращает человека в монстра. — Пусти. — Нет. — Я сказал, пусти. — Нет! — голос Чжун Хо сорвался на крик. — Ты меня слышишь? Я не пущу тебя, потому что ты сейчас... ты сейчас сделаешь что-то, о чём пожалеешь! Мне знаком этот взгляд. Он был и у брата! Перед тем как он... Он не договорил. Ки Хун двинулся вперёд, и Чжун Хо инстинктивно напрягся, готовясь к толчку. Но игрок не стал его отталкивать. Он просто подошёл вплотную, так близко, что они почти касались грудью, и посмотрел сверху вниз. От пациента несло перегаром и запахом обреченности. — Ты не знаешь, что я собираюсь сделать, — прошептал, словно прорычал Ки Хун. — Ты не знаешь меня. Ты знал своего брата. Ты видел его, но ты не видел меня. Не тогда, когда я вытаскивал людей на этих грёбаных играх. Не тогда, когда я смотрел, как умирают те, кого я обещал защитить. Ты видел только то, что я тебе показывал. А я показывал тебе ровно столько, сколько ты заслуживал. Он поднял правую руку. Чжун Хо следил за его кулаком и понимал — сейчас этот удар прилетит ему по роже. Офицер в любом случае был быстрее, он был тренирован, знал десятки приёмов, чтобы нейтрализовать противника. Но он стоял, как вкопанный, потому что в этом занесённом кулаке было не насилие. Была мольба о том, чтобы его остановили. И одновременно обещание, что его не остановить ничем. Кулак замер в сантиметре от лица Чжун Хо. Ки Хун посмотрел на него, потом на свою руку, которая когда-то держала ребёнка, которая когда-то молилась, которая когда-то тянулась к свету. А теперь она застыла в жесте, который должен был разрушить последний мост между ним и человеком, который всё ещё пытался его спасти. Вытянуть из темной жижи. Он может вытянуть его из игр. Но не может вытянуть игры из него. На мгновенье Ки Хун захотел отступить, принять помощь и извиниться, но когда он вспомнил о том, что чудовище, которое ищет его на данный момент не подохло, он подумал про Чжун Хо и про 222-ую. Брат в любом случае встанет между Фронтменом и 456-ым. А Ки Хун не вынес бы еще одного трупа на своей совести. — Убирайся с дороги, — прошипел он. Боль, ярость, бессилие, безысходность. Он опустил руку, и она бессильно повисла вдоль тела. — Просто... убирайся. Пока я не передумал. Чжун Хо не шевелился. Слёзы всё ещё текли по его щекам, но он даже не пытался их вытереть. Он смотрел на Ки Хуна, и в его взгляде была жалость, от которой у игрока свело живот. Унизительная жалость, которую он ненавидел больше всего на свете. Которая была так близка ему. — Ты такой же, как он, — тихо сказал Чжун Хо. Слова болезненно надавили на и так полумертвую душу игрока, и он пошатнулся. — Вы оба... вы оба думаете, что спасаете мир, когда на самом деле просто не умеете принимать помощь. Вы ломаете всё вокруг, а потом удивляетесь, почему остаётесь одни. — Я и так один, — ответил Ки Хун, отводя взгляд. — Я всегда был один, Хван Чжун Хо. Он шагнул в сторону, обходя офицера по дуге. Чжун Хо не стал его останавливать. Он просто опустил руки, прислонился спиной к косяку и закрыл глаза, чувствуя, как по лицу снова текут слёзы бессилия. Дверь открылась, впуская в палату прохладный воздух коридора, и Ки Хун вышел, не оборачиваясь. Его босые ступпи зашлёпали по кафелю, удаляясь. Между ними с Чжун Хо была целая пропасть лжи. Но на дне этой пропасти лежала правда: они оба просто хотели, чтобы их кто-то понял.

***

Ки Хун шёл по улицам Сеула, не чувствуя ног. Больничная, тонкая, хлопковая пижама, распахнутая на груди, не спасала от холода, который пробирал до костей. Он вообще ничего не чувствовал, кроме того, как ветер облизывает его открытые руки, как гравий больно впивается в ступни и как где-то в груди пульсирует пустота. Люди провожали его взглядами. Конечно, он ведь лишь странный тип, босой, в больничном, с пропитанной кровью повязкой, бредущий куда-то в никуда. Он шёл так несколько часов. Солнце клонилось к закату, отбрасывая искажённые тени, и город медленно погружался в сумерки. Где-то завыла сирена, где-то залаяла собака, где-то кто-то громко, пьяно смеялся, но все эти звуки доносились до него будто через толщу воды. Приглушенные, нереальные. Он думал о том, что сейчас чувствует Чжун Хо. Наверное, сидит на полу палаты, уткнувшись лицом в колени, и ненавидит себя за то, что не смог его удержать. Или уже позвонил кому-то и доложил, что игрок 456 сбежал. Или, может быть, просто сидит и смотрит на пятно крови на простыне. К ночи он оказался в районе, который знал как свои пять пальцев. Старые дома, узкие переулки, запах жареного мяса и дешёвого соевого соуса. Здесь он вырос. Здесь он проиграл всё, что можно было проиграть. А теперь вернулся, чтобы проиграть еще и себя. Он зашёл в туалет метро. Там Ки Хун остановился перед зеркалом. Он смотрел на своё отражение долго, изучая каждую новую морщину, шрам, которые прибавились после всего пережитого. Он выглядел усталым. Но в этом истощённом, измученном лице, была жёсткость. Линии вокруг рта заострились, скулы выступали резче, и в глазах... в глазах больше не было той наивной веры в то, что справедливость восторжествует. Монстр, монстр, монстр. Он провёл пальцами по щеке, ощущая щетину, которая отросла за дни, проведённые без сознания, и подумал о том, что, наверное, выглядит сейчас опасным, грозным. И, как ни странно, эта мысль вызвала у него не отвращение, а страннок удовлетворение. Только длинные волосы не давали ему полностью впасть в лик монстра. Говорят, волосы хранят воспоминания. Ки Хун сжал зубы, вспоминая всё, что с ним было, и понял: он не хочет больше этого знать. Он взял первый попавшийся осколок из-под разбитой бутылки, валявшийся на полу, и рваными движениями срезал свои вьющиеся волосы. На это ушло минут десять, но результатом он остался доволен: короткая стрижка подчеркивала жёсткость его черт, делая его ещё более опасным. Ки Хун опустил взгляд на свою одежду, на тонкую больничную пижаму, которая не скрывала, а подчёркивала каждый изгиб мышц, напряжённых от постоянного ожидания удара. Пижама расстегнулась почти до пояса, открывая грудь. Он был худым, но в этой худобе была поджарость хищника, который долго не ел, но готов был вцепиться в глотку при первой же возможности. Он провёл руками по швам одежды, ощупывая каждый миллиметр ткани. Воротник, плечи, поясница. Ничего. Он проверил подвороты рукавов, карманы, которых, впрочем, не было. Ничего. И только когда он снял пижамные штаны и начал осматривать их изнутри, пальцы нащупали что-то твёрдое в подвороте. Он поддел край шва, и оттуда выпал крошечный чип. Ки Хун замер, рассматривая его на ладони. Лампа мигнула, и чип сверкнул. — Суки! — он отбросил чип в сторону, тот разлетелся на куски. Ин Хо не просто следил за ним, он управлял им. Вёл его, как овцу на убой, зная каждый его шаг, каждое движение и даже каждую мысль, которую Ки Хун считал своей. Он вышел из туалета, одетый в то же, что и был. Игрок шёл по ночному городу, чувствуя, как холодный ветер играет с его распахнутой пижамой. Он шёл, не зная куда, и в голове была мысль: Ведь все сходится. Абсолютно каждая деталь. Ин Хо манипулировал им с самого начала. Он втёрся в доверие на этих проклятых играх, когда Ки Хун был на грани, когда ему больше всего нужен был союзник. Он сидел рядом, слушал его бред о справедливости и о том, что людям нужно помогать, и кивал, улыбался, играл роль. А сам в это время управлял играми, отправляя людей на смерть. Он знал, что Ки Хун не сможет пройти финал без поддержки, и дал ему эту поддержку. Но поддержка была фальшивой. Как и всё, что с ним случилось после. Как и все, что было между ними. Ки Хун вспомнил, как они играли в "третий лишний". Как Ин Хо смотрел на него своими бездонными глазами, в которых плескалась такая искренняя, такая живая любовь, когда он затаскивал Ки Хуна в комнату на двоих. А потом оказалось, что Ин Хо сам был тем, кто создавал эти игры. Кто придумывал эти правила. Кто смотрел, как умирают сотни людей, и, может быть, даже испытывал от этого удовольствие. И вот теперь Чжун Хо говорит, что Ин Хо спас его. Нашёл в ванной, вызвал скорую и не дал умереть. И эта мысль была самой страшной из всех, потому что она рушила последнюю опору ненависти к этому человеку. — Зачем? — думал Ки Хун, глядя на свои босые ноги, ступающие по холодному асфальту. — Зачем ты спас меня, если хотел, чтобы я умер? Блять... Он вспомнил, как Ин Хо смотрел на него в последний раз перед тем, как всё рухнуло. В его взгляде было что-то такое... собственническое и голодное. Словно тот был одержим им. Ки Хуна передёрнуло от этой мысли, и он ускорил шаг, будто мог убежать от неё. Но она сидела в нём, въевшись в кожу, вливаясь в кровь, в самую глубь его чудовещного существа. Он свернул в переулок и остановился у стены, обитой пластиком. Напротив горела вывеска круглосуточного магазина. Жёлтая, мигающая, обещающая тепло и свет, которых ему так не хватало. Он вошёл внутрь. Продавщица подняла на него взгляд и нахмурилась. Больничная пижама, босые ноги и пропитанная кровью повязка не внушали ей доверия. — Сигареты, — сказал Ки Хун. Он не курил уже много лет. С тех пор, как решил, что это дурная привычка, которая крадёт здоровье. Тогда он ещё верил, что это здоровье ему пригодится. — Какие? — спросила женщина, не скрывая подозрения. — Самые дешёвые. Она протянула ему пачку. На ней был нарисован какой-то цветок и надпись на корейском, которую он даже не стал читать. Он не оплатил их и просто вышел из магазина, а женщина забила на это, отпуская на ветер всего тысячу вон. На холодном ночном воздухе пачка сигарет казалась неправильной. Но его жизнь уже была неправильной настолько, что правила потеряли в ней смысл. Он вытащил одну, долго вертел между пальцами, рассматривая фильтр, белую бумагу и аккуратную скрутку. Потом сунул в рот, и вкус невкусного табака показался ему горьким. Он повзаимствовал у прохожего зажигалку. Огонёк метнулся в темноте, осветил его лицо на секунду, и он увидел в маленьком оранжевом отражении свои глаза. Глаза человека, который собирается сделать что-то, о чём потом пожалеет, по словам Чжун Хо. Первая затяжка обожгла горло. Дым ворвался в лёгкие, и Ки Хун закашлялся, согнувшись пополам, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Вкус был отвратительный. Дешёвый табак, химические добавки, горечь, оседающая на языке напоминала ему ад, в котором он не побывал, но побывал. Он подумал о том, что так же горька была его жизнь с самого начала. Что все его попытки сделать что-то хорошее, спасти кого-то, быть героем — всё это просто дым, который развеивается, не оставляя ничего, кроме этого паршивого, химического привкуса. Ты не спас никого. Ты даже себя не спас. Он стоял посреди пустынной улицы, под фонарём и курил. Дым поднимался к небу, смешиваясь с туманом, и казалось, что это его душа выходит наружу. Серая, невесомая, никчёмная. Он докурил сигарету до фильтра, обжёг пальцы, но не почувствовал боли. Просто раздавил окурок подошвой босой ноги, обжигая еще и пальцы ног. Игрок вновь начал идти. Не зная куда, просто вперёд, туда, где дорога выводила к оживлённой трассе. Если я сейчас выйду на дорогу, если я просто шагну под колёса... это будет конец. Конец всей этой боли, всей этой лжи, всем этим маскам, которые я носил. Конец играм. Конец мне. Он ускорил шаг, и его босые ноги почти бежали по асфальту. Вдалеке уже виднелись огни машин, их фары резали ночную тьму жёлтыми полосами, привлекая и зазывая. Ки Хун чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, а на губах расплывается улыбка. Улыбка свободы. Ещё немного. Ещё один шаг. Он уже почти шагнул на проезжую часть, когда услышал... Мяу. Жалобное, почти человеческое мяу. Звук вырвал его из приятного адреналина, отвесив холодную, больную пощечину по лицу. Ки Хун замер на месте. Он обернулся на звук и увидел в глубине переулка, метрах в десяти от себя, маленький рыжий комок. Котёнок. Маленький, худой, с большими ушами и глазами, которые светились в темноте зелёными огоньками. Он сидел у стены, взъерошенный, дрожащий от холода, и смотрел на Ки Хуна так, будто ждал, что тот его спасёт. Спасатель внутри души шевельнулся, напоминая ему о долге. Но монстр в душе задушил это состояние, вновь возвращая мысли к проезжей части. — Ты... — выдохнул Ки Хун. — Ты что, с неба свалился на мою голову? Котёнок мяукнул снова, и этот звук ударил по нервам спасательской натуры. Ки Хун сделал шаг в его сторону, и животное тут же юркнуло вглубь переулка, оглядываясь и снова подавая голос, будто звало за собой. Игрок, сам не понимая зачем, пошёл за ним. Его босые ноги ступали по мокрому асфальту за рыжей шерстью. Котёнок бежал впереди, мелькая рыжим пятном в темноте, и казался огоньком, который ведёт его куда-то. — Стой, — прошептал он, протягивая руку, когда котёнок остановился у стены. — Иди сюда. Кис-Кис. Я не сделаю тебе больно, я не... я не плохой. Котёнок не двигался. Он сидел, прижавшись к стене, и смотрел на Ки Хуна своими огромными зелёными глазами. В них было что-то такое, от чего у игрока сжалось сердце. Беспомощность, страх и одновременно надежда. Та самая надежда, которую Ки Хун сам потерял где-то по пути, в этих проклятых играх, в этом проклятом городе, в этой проклятой жизни. Он опустился на корточки, протягивая руку, и котёнок осторожно шагнул вперёд, принюхиваясь. — Ну давай, — голос Ки Хуна был почти ласковым. Он не узнавал себя. Человек, который минуту назад собирался броситься под машину, сейчас уговаривал маленького рыжего котёнка подойти к нему. — Я тебя не трону. Я... я просто хочу... убедиться в том, что еще.. Он не договорил. В тот момент, когда его пальцы почти коснулись рыжей шёрстки, кто-то схватил его сзади. Рука обхватила его за шею, прижимая к стене и острая боль вонзилась в шею — туда, где билась сонная артерия. Ки Хун дёрнулся, пытаясь вырваться, но тело уже начало слабеть. В голове зашумело, перед глазами всё поплыло, и он понял, что это укол. Кто-то всадил ему в шею шприц, и препарат уже растекался по венам, выключая сознание и превращая мышцы в вату... Перед взором возник Фронтмен, ухмыляющийся одержимой улыбкой. Ин Хо запустил пальцы в его волосы, сжал пряди у затылка и рванул назад, заставляя Ки Хуна запрокинуть голову. Тот скривился от боли, но не успел даже охнуть — Ин Хо склонился к самому уху, и его низкий голос замурчал в ухо игрока. — Постригся, — констатировал он. Пальцы перебирали короткие волосы на затылке, царапая кожу головы ногтями. — Так даже сексуальнее. Тебе идет. Он не дал ответить игроку, зажатому меж стеной и собвственным телом, и вцепился в губы. Жестко, жадно, голодно, языком врываясь в рот, не спрашивая разрешения. Ки Хун дёрнулся, но рука в волосах держала самоубийцу крепко, не позволяя отстраниться от столь желающего наркомана. Ин Хо откидывал его голову назад, добиваясь большего пространства, и Ки Хун чувствовал, как шея вытягивается и как кадык ходит ходуном под чужими пальцами. Потом Ин Хо захватил его язык, втянул в свой рот, и Ки Хун услышал влажный, пошлый, посасывающий звук. Его собственный язык нечаянно скользнул в чужой рот, и он попытался вырваться, хотя бы оттолкнуться, но Ин Хо сильно сжал его челюсть пальцами, заставляя раскрыть рот шире, и углубил поцелуй так, что язык упёрся в нёбо, скользнул дальше, почти в горло. Из груди Ки Хуна вырвался сдавленный, булькающий звук. Слюна потекла по подбородку, он не смог её сглотнуть — рот был заполнен чужим языком, который двигался ритмично, глубоко, влажно. Ин Хо вылизывал его изнутри, обводил нёбо, дёсны, внутреннюю сторону щёк, и Ки Хун чувствовал каждый вдох, который Ин Хо делал носом, рванно выдыхая ему в лицо. Он чувствовал себя желанным, но в то же время и грязным перед теми, кто был мертв. Руки Ки Хуна, прижатые к стене, сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но он не мог поднять их, ведь препарат делал собственное тело тяжёлым и непослушным. Ин Хо воспользовался этим, прижался всем телом, и Ки Хун ощутил упирающийся в его бедро чужой стояк. Ин Хо двинул бёдрами, и это трение, даже через два слоя одежды, выбило из Ки Хуна непроизвольный стон, который потонул в поцелуе. Ин Хо отстранился на секунду, между их губами повисла нить слюны. Его глаза были тёмными, такими же как и во время игр, зрачки расширеными, а губы мокрыми. Он смотрел на Ки Хуна сверху вниз, тяжело дыша, и его рука всё ещё сжимала челюсть, не давая закрыть рот. — Игрок 456... — промурчал он, оглядывая глазами игрока, прижатого своим телом к стене. Он снова впился в его губы, и на этот раз поцелуй был ещё глубже и ещё жёстче. Его язык входил в рот Ки Хуна и выходил, имитируя фрикции, и Ки Хун чувствовал, как его собственный член наливается кровью, словно перед ним была дешёвая проститутка, а не заклятый враг. Ин Хо облизал его нижнюю губу, прикусил, потянул, и Ки Хун ощутил вкус своей же крови, смешанный со слюной. Ин Хо втянул эту кровь в себя, слизав её языком, и его дыхание стало ещё тяжелее. Он провёл рукой по груди Ки Хуна, поверх распахнутой пижамы, пальцы нащупали сосок, сжали, потянули, и Ки Хун выгнулся дугой, не сдерживая стона. — Да, — прошептал Ин Хо ему в губы, и его голос дрожал от резко выпущенного монстра. — Вот так. Он снова поцеловал игрока, и этот поцелуй был медленным. Его язык обводил губы Ки Хуна по контуру, потом скользил внутрь, обвивался вокруг языка, втягивал, посасывал. Ки Хун чувствовал, как кружится голова. От нехватки воздуха, от препарата, от всего этого абсурда. Ноги подкашивались, он повис на руке Ин Хо, которая держала его за волосы, и это было унизительно, и это было... он не хотел думать, что это было. Ин Хо отстранился, отпустил его челюсть, и Ки Хун сделал судорожный вдох, хватая ртом воздух. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна, но он ещё видел лицо Ин Хо. — Подонок, я убью тебя, — выдохнул Ки Хун, сплюнув кровью на лакированную туфлю ведущего. Это было единственное, на что оставалось сил. Ин Хо усмехнулся. А потом Ки Хун почувствовал, как ноги окончательно подкосились, и мир поплыл. Последнее что он увидел, это лицо Ин Хо, которое наклонялось к нему, подхватывая и прижимая к себе. И последнее, что он ощутил, проваливаясь в темноту, были губы на своих губах и чужой язык, скользнувший в рот в последний раз, забирая остатки дыхания. А рыжий котёнок, который привёл его сюда, сидел на корточках у стены и смотрел на происходящее своими зелёными глазами. Потом он встал, потянулся и медленно, не спеша, ушёл в темноту переулка, оставив на асфальте только маленькие мокрые следы от лап. Даже милый кот оказался предателем в жизни игрока 456-ого. Или же, спасителем? Спаситель спасся сам, чтобы спасти котёнка.