Воск

      Я как воск у твоего огня: чем ближе ты подходишь, тем беспомощнее я таю, и мне это нравится.       Гермиона не уходила из Министерства весь день, всю ночь и почти весь следующий день. И только когда Кингсли закатил ей скандал — «нужно отдыхать, Грейнджер» — она отправилась домой. Она вышла из камина в своей квартире вечером, когда в глазах всё плыло от напряжения. Наверное, министр был прав: ей и правда был нужен отдых. Хотя бы немного. Хотя бы этот вечер. Чтобы самой не превратиться в восковую фигуру от мыслей, которые вновь и вновь накатывали на неё, как воск оплывающих свечей.       Она уже собиралась провести вечер в компании книг, когда белый филин настойчиво постучал в окно. Она распахнула створку, впуская в комнату птицу и холодный вечер. В когтях филина было письмо на старой бумаге, запечатанное восковой печатью. Чистокровные всегда писали письма именно так. Только теперь на печати вместо фамильного герба стояли инициалы — «Т. Н.». Теодор Нотт. Сердце сделало один лишний удар.       Гладкими пальцами — она старалась не думать о том, какие они гладкие — Гермиона сломала печать и развернула лист.       «Есть идеи по поводу личности мастера? Если хочешь, можем обсудить воспоминания. Вдруг смогу натолкнуть на какие-то мысли. Но категорически не хочу возвращаться под пристальный взгляд Поттера. Поэтому предлагаю маггловский ресторан «Memory and Post Love». Забронировал столик на шесть часов. Если не придёшь — я пойму. Просто ужин»       Просто ужин. Отличная возможность обсудить то, что она увидела в воспоминаниях. Неплохая возможность провести время в явно неплохом месте и немного расслабиться. И возможность увидеться с Ноттом, который, как бы ей ни хотелось себе в этом признаваться, нравился ей своим гибким умом, талантом и утончённой сдержанностью.       «Хорошо. Буду в шесть», — отправила она согласие.       Гермиона стала думать, в чём пойти на встречу. Красное платье-комбинация, открывающее ключицы. Нет, отложила она: тогда он подумает, что она заинтересована. Джинсы и блузка — неплохо, но слишком просто для ресторана; она будет выглядеть нелепо. Она перебрала ещё несколько вариантов, пока не нашла платье цвета айвори — достаточно обтягивающее, чтобы подчеркнуть формы, достаточно закрытое, чтобы не показаться чересчур увлечённой, и идеально подходящее, чтобы не выбиваться из гостей ресторана. Она дополнила его босоножками на невысоком каблуке и серьгами из мятого золота. Волосы небрежно уложены, но открывают шею. Утончённо. Ей нравилось. И почему-то она была почти уверена, что Нотту тоже понравится.       В половине шестого она вошла в камин, чтобы выйти уже в паре кварталов от ресторана — не слишком близко, чтобы было несколько минут подумать, пока идёшь, и не слишком далеко, чтобы не запыхаться.       Когда она вошла, Тео уже ждал её за столиком. Он махнул рукой, приглашая:       — Привет. Не знал, что ты любишь, — он кивнул на заказанное. — Мне посоветовали новый салат с креветками и клубникой и красное к нему. Если не нравится, выбери что-то другое.       — Привет. Мне нравится. Выглядит аппетитно.       Тео не отодвинул стул. Не помог снять пальто. Это и правда было больше похоже на ужин двух коллег, чем на свидание. И Гермиона была благодарна ему за то, что он не был навязчив.       К ним подошёл официант, но Грейнджер лишь вежливо кивнула: того, что было на столе, хватало. Тео заказал сам — тарелку с сыром и фрукты. Ничего лишнего. Но достаточно для вина и разговора.       Она сидела — нога на ногу — и смотрела на Нотта через столик. В голове снова возникли девушки, которых она видела в воспоминаниях. Астория в книжной лавке, читающая «восковые стихи» Альдера Фроста. Лора Блэквуд со счастливой улыбкой, выходящая из Министерства, — из её сумочки выглядывал буклет музея современного искусства. Софи Тёрнер, листающая фолиант о древних ритуалах в городской библиотеке. Луна в маггловском баре, увлечённо рассказывающая что-то невидимому собеседнику, — в её глазах было столько доверия, которого после войны ни у кого не осталось.       Даже здесь, сейчас — а может, особенно здесь — Гермиона пыталась сложить мозаику. Что их объединяло, кроме красоты и одиночества? Что заставило их пойти с ним? Что искали они в нём? И что искал он в них? Казалось, не хватает одной детали, чтобы понять. Может, Тео помог бы её найти. Она посмотрела на него так, как будто его глаза могли дать ей ответы на её вопросы. Он поймал этот взгляд.       — Ты знаешь, что Макклаген наблюдает за нами? — ухмыльнулся Тео, кивнув в сторону окна. — Министерские скрывающие чары чувствуются за милю.       Гермиона проследила за его взглядом, но ничего не увидела. Только отражение свечей в тёмном стекле.       — Гарри волнуется, — сказала она, принимая из рук Нотта бокал вина. Руки Тео были горячими, почти обжигающими. Или ей только казалось? Грейнджер не знала. — После войны очень сложно кому-то верить. Сложно жить без подозрений. Невольно ждёшь удара. Подозреваешь.       — Я понимаю, — Тео сделал глоток, не отводя от неё глаз. — И даже не осуждаю, хотя это и раздражает. Но тень отца… я привык к этому. Только правда в том, что я не он. Я не люблю насилия. Ни в какой форме.       Гермиона отпила вино. Оно было терпким, сладким, с каким-то странным, едва уловимым послевкусием. «Вионье? Ощущение воска и масла на языке», — подумала она. Вслух спросила:       — На это есть причина? Твоей нелюбви?       Тео ненадолго замолчал. Его пальцы медленно вращали ножку бокала. Было в этом движении что-то медитативное.       — Я видел, как Пожиратели убивают, — сказал он наконец. — Как мучают. Люди страдали. Кричали. Я слышал их крики. И это самое паршивое, что можно услышать.       — Значит, ценишь человеческую жизнь? — Гермиона поставила бокал на стол, не сводя с него взгляда.       — Люди уникальны, — Тео чуть склонил голову, и свет свечей упал на его лицо, высветив острые скулы. — Жизнь каждого неповторима. Они точно не заслуживают, чтобы их убивали. Некоторые люди… особенно ценны. Их жизнь хочется увековечить. Сохранить, как артефакт.       — Поэтому так любишь искусство? — спросила Гермиона. — Потому что оно способно увековечить?       — Да. Музыка увековечивает чувства композитора. Книги — память и мысли писателя. Картины — виденье художника. А всё это и есть основа человека.       — А как же тело? — Гермиона почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — вопрос пришёл не из головы, а откуда-то глубже. — Разве тело не основа человека?       Тео посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось. В его взгляде что-то мелькнуло — интерес? Узнавание? Он быстро спрятал это за привычной полуулыбкой.       — Тело — это форма, но не суть, — ответил он. — Хотя оно тоже достойно быть произведением искусства. Наверное, поэтому его старались увековечить в скульптурах.       — Любишь скульптуры? — Гермиона взяла виноградинку с тарелки, скорее чтобы занять чем-то руки, чем чтобы съесть.       — От «Давида» Микеланджело до «Облачных врат» Капура, — Тео жестом подозвал официанта, который молча наполнил их бокалы и так же бесшумно исчез. — Скульптура — это не создание нового. Это освобождение формы из материала. Скульптор не придумывает. Он убирает лишнее. А в освобождённую форму вкладывает свою суть.       Гермиона замерла. В голове щёлкнуло — как замок, который долго не могли открыть, и вдруг ключ наконец повернулся.       Она вспомнила воск с ДНК Луны. Слои. Зелье успокоения. Зелье счастья. Мастер, который должен быть рядом, чтобы «настраивать». Он тоже убирал лишнее? Он тоже вкладывал свою суть?       — Как думаешь, — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — что важнее в искусстве: результат или процесс?       — Смотря с чьей стороны смотреть, — Тео откинулся на спинку стула, теперь он был абсолютно расслабленным. — Со стороны мастера — процесс. Когда он создаёт, он вкладывает душу. А со стороны зрителя — результат. Ему важно видеть не путь мастера, а итог этого пути.       — Но ведь зритель пропускает искусство через призму своего восприятия, — возразила Гермиона. — Он может не понять. Или истолковать неправильно.       Тео чуть улыбнулся — краешком губ, едва заметно.       — Да. И это называется соучастие. Зритель тоже создаёт, когда смотрит. Каждый видит в искусстве то, что готов увидеть.       Гермиона опустила взгляд в бокал. Вино мерцало в свете свечей — тёмно-рубиновое, тягучее, почти непрозрачное.       «Каждый видит то, что готов увидеть».       Она задумалась о девушках, которые исчезли. Они что-то увидели в мастере. Что-то, чего не видели другие. Доверие. Покой. Может быть, обещание вечности. Грейнджер подняла глаза на Тео. Он смотрел на неё спокойно, без напряжения, без намёка. Просто ждал.       — Тео, — сказала она тихо, — а что, если мастер… не считает себя убийцей? Что, если он искренне верит, что дарит этим женщинам бессмертие?       Нотт медленно поставил бокал на стол. На секунду его лицо стало непроницаемым — как восковая маска.       — Тогда, — ответил он так же тихо, — его будет очень трудно поймать. Потому что он не чувствует вины. А без вины нет ошибок.       Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. То ли от слов. То ли от вина, которое оставляло во рту странное послевкусие.       А потом холодок отпустил.       Гермиона сама не заметила, как алкоголь стал греть изнутри, позволяя нервам наконец расслабиться. Она сидела с Тео рядом. Они молчали — но тишина оказалась естественным продолжением их разговора. Правильной. Рядом с Ноттом мысли не отпускали, но вдруг переставали душить.       Воск стекал по свече. Одна особенно упрямая капля вырвалась из подсвечника и норовила упасть на стол, рискуя испортить дорогое дерево. Гермиона поймала себя на том, что болеет за неё. В её падении было что-то честное — то, чего не хватало глянцевой поверхности стола.       Тео наблюдал за ней. За её лбом, на котором впервые за долгое время разгладилась морщинка. За задумчивыми глазами, следящими за воском. За губами, не плотно сжатыми, а расслабленными, с намёком на улыбку.       «Странно, — думала Гермиона. — Я так долго была напряжена, а теперь как будто сама внутри себя отпустила поводья. Это вино? Или вечер? Или Portishead, доносящийся из другого конца зала? Или Тео и разговор об искусстве — странный, тягучий, как расплавленный воск?»       Она почти испугалась собственной мысли. Страшно — впервые за столько лет не чувствовать этого привычного напряжения. Как будто всё это время носила ошейник, а теперь вдруг оказалась без него. С одной стороны — свобода. С другой — не знаешь, что с ней делать.       Тишину нарушила трель телефона.       Гермиона лениво перевела взгляд на экран. Тео отвернулся, давая ей пространство.       Гарри.       Она смотрела на высветившееся имя несколько секунд. Она всегда брала трубку, когда он звонил. Всегда — независимо от времени суток и своего состояния. Но сейчас ей не хотелось. Не хотелось слушать про дела. Не хотелось отвечать на вопросы. Даже его заботы не хотелось.       Она сбросила звонок. Впервые.       Гермиона ждала укола совести. Чувства вины, которое обычно даёт о себе знать где-то под рёбрами, за то, что сидит здесь, в ресторане, с мужчиной, которого подозревает Гарри. Пьёт вино и говорит об искусстве, пока кто-то застывает в воске. Но не было ничего. Только странное спокойствие, разлитое где-то глубоко внутри. Она выдохнула.       Тео сделал вид, что не заметил. Но на долю секунды на его губах мелькнула улыбка — как будто он ждал этого от неё.       — Ещё вина? — спросил Нотт, сделав знак официанту. Тот незаметно наполнил бокалы и обновил ведёрко со льдом.       — Да, пожалуй, — кивнула Грейнджер. Ей хотелось сохранить это тепло и спокойствие, растёкшееся по телу, ещё немного. Даже если цена этому — завтрашняя головная боль.       — Ты знаешь другую египетскую легенду? — спросил Тео, глядя на отражение свечей в окне. — О фараоне Небхепрура, его жене Меритамон и вине. Тоже красном. Полусладком.       — Нет, — Гермиона почувствовала знакомый восторг, который всегда возникал перед новыми знаниями. — Расскажешь?       Она сделала большой глоток вина. Её глаза в мягком свете блеснули предвкушением.       — Это тоже одна легенда, которая окажется правдой?       — Не знаю, — Тео улыбнулся уголками губ, в этой улыбке было что-то совсем мальчишеское. — Но это было до тех событий, которые описаны в «Папирусе Ахмеса». Возможно, тот первый египетский мастер, который превращал жену фараона в восковую фигуру, вдохновлялся именно этой историей. Ведь все творцы чем-то вдохновляются.       — Рассказывай, — попросила Гермиона, откидываясь на спинку стула. Она вдруг поймала себя на том, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался.       Тео сделал глоток вина, давая себе и ей небольшую паузу.       — Два с лишним тысячелетия назад жил фараон Небхепрура. Мудрый. Щедрый. Красивый. Но даже это не спасло его от разбитого сердца. Его жена — царица Меритамон, которую он любил всем сердцем, — не отвечала на его страсть. Привезённая с Севера, она была нежной, но неуловимой.       Тео говорил негромко, вкрадчиво. Его голос вплетался в тихую музыку, долетающую до них. Его мягкий, но с лёгкой хрипотцой тембр завораживал так же, как и сама легенда.       — Фараон призвал своих подданных и велел им посадить лозу в чёрной земле Ипу, поливать её священной водой из озера, чтобы грозди стали красными, как закат над Фивами. Шесть лет лоза не давала плодов. Но на седьмой на ней созрели ягоды удивительного вкуса. Вино, изготовленное из них, получилось густым, полусладким, с привкусом мирры и тамариска.       — Меритомон, попробовав его, впервые улыбнулась мужу, — продолжил Тео. — И счастью Небхепрура не было предела. Но как сильно он любил свою жену, так же сильно и ревновал её. Ревновал к ветру, который касается её волос. К дождю, который падает на её тело. К земле, по которой она ступает босыми ногами.       Нотт замолчал, позволяя истории впитаться, а потом заговорил снова:       — Фараон боялся, что если она попробует такое же вино в дому чужеземного посла или у жреца, то полюбит другого и покинет его. Тогда Небхепрура приказал каждый амфору с вином запечатывать своей кровью. Жрецы говорили, что он губит себя, что отдаёт свою силу. Но фараон приходил в давильню каждое новолуние и резал свою левую руку.       Гермиона невольно посмотрела на пальцы Тео, сжимающие бокал. Длинные. Тонкие. Безупречные.       — Вино стало неповторимым, — Нотт приподнял свой бокал, показывая ей, как будто это был тот самый напиток. — В нём появилась солоноватая нота железа и странная терпкость, от которой кружилась голова и сердце билось чаще. Меритамон действительно больше нигде не могла найти такого вина. Она пила только его, называя его «Сердцем Нила».       Он снова остановился. Свеча на столе догорала, воск застывал причудливыми наплывами.       — Но однажды фараон заболел. Целители говорили, что он истёк кровью. Тогда Меритамон узнала правду о том, что делал её муж, и о вине. Она порезала свою ладонь и добавила кровь в кубок мужа. «Теперь ты будешь привязан ко мне так же, как я к тебе. Вино свяжет нас. И будешь ты подвластен мне, как я тебе. И я буду подвластна тебе, как ты мне».       Голос Тео затих. И, казалось, музыка затихла вместе с ним.       — Вино давно иссохло, — сказал он почти шёпотом. — Но легенду до сих пор помнят.       Гермиона смотрела на него, не отрываясь. Легенда запульсировала где-то в груди странным предчувствием. Тревога вернулась.       «Кровь, — подумала она. — Фараон отдавал свою кровь, чтобы привязать жену. Чтобы она не могла уйти. Чтобы никто другой не мог её получить».       Она перевела взгляд на свой бокал. Вино мерцало в свете свечей. Её пальцы, сжимающие бокал, вдруг показались ей чужими. Гермиона посмотрела на свою руку. Тонкую, бледную, с едва заметными голубыми венами. Кожа на тыльной стороне ладони блестела, как поверхность только что застывшей свечи. Она провела пальцем другой руки по этому месту. Кожа была гладкой. Слишком гладкой.       «Это вино, — как мантру повторила про себя Грейнджер. — Это всё, конечно, вино. И усталость. Или… или я схожу с ума».       Она заставила себя убрать руку под стол. Спрятать. Не смотреть.       «Ты пьяна. И ты слишком много работала эти дни, Грейнджер. У тебя галлюцинации. Твоя кожа не восковая. Ты не восковая. Ты живая».       Гермиона повторила это про себя несколько раз. Потом сделала ещё один глоток вина — большой, почти жадный. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди. Она заставила себя дышать ровно. Медленно. С каждым выдохом паника отступала, сворачивалась в комок где-то глубоко внутри, но не исчезала совсем.       Она не решалась снова посмотреть на свою руку. Вместо этого взяла со стола виноградину, отправила в рот. Сладко. Терпко. Живо.       «Живая», — повторила она про себя. — «Я живая. И это просто вино».       И почти поверила в это.       — Тео, — сказала она. Голос её был тише, чем она планировала. — Мастер… он ведь не просто сохраняет красоту? Он что-то забирает у них? Или что-то… что-то отдаёт?       Тео долго не отвечал. Он медленно вращал ножку бокала. А потом — на секунду, не больше — его пальцы замерли. Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не смогла прочитать.       — Может быть, и то, и другое, — сказал он наконец. Голос его стал чуть тише, чуть глубже. — Может быть, он отдаёт им вечность. А забирает… свободу.       «Свободу».       Она смотрела на догорающую свечу. Воск застыл, больше не капал. Капля, за которую она болела в начале вечера, так и не упала — замерла на самом краю, не решаясь.       И вдруг она подумала о мастере. Не как следователь. Не как Гермиона Грейнджер, заместитель главы Аврората. А как женщина, которая только что сбросила звонок лучшего друга, потому что ей не хотелось возвращаться в реальность.       «Что, если он не чудовище? — пронеслось в голове. — Что, если он просто… одинок? Что, если он смотрит на мир и видит, как всё уходит, тает, исчезает — и не может это вынести? Он не хочет убивать. Он хочет остановить время».       Гермиона посмотрела на свои руки под столом. На бокал, в котором отражался свет. На кольцо вина на дне.       «Чего? — спросила она себя. — Чего не хватает нам?»       Ответ пришёл мгновенно. «Быть кому-то нужными. По-настоящему. Навсегда».       Она подняла глаза на Тео. Он смотрел на неё спокойно, терпеливо. В его взгляде не было ни торжества, ни вопроса. Только ожидание. Как будто он знал, что она скажет, но хотел услышать это от неё.       — Знаешь, — сказала она, не глядя на него, глядя на воск застывшей свечи, — я, кажется, начинаю понимать, почему они шли с ним. Не потому, что он принуждал. А потому, что он предлагал то, что они хотели.       — И что же? — тихо спросил Тео.       — Быть нужными. По-настоящему. Навсегда.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как расплавленный воск.       Тео не ответил. Только посмотрел на неё долгим взглядом. А потом перевёл глаза на догорающую свечу, на ту самую каплю, которая так и не упала.       — Навсегда, — повторил он эхом. — Долгий срок.       И в его голосе Гермионе послышалось то, чего она не смогла определить. То ли печаль. То ли надежду. То ли обещание.