Воск

      Воск не сопротивляется рукам – он доверяет. В этом его великая сила: уметь меняться, не теряя себя.       После ресторана Тео проводил Гермиону к камину, через который она могла бы вернуться домой. Один короткий поцелуй в щёку − как знак благодарности за вечер. Этого хватило, чтобы где-то в глубине у Грейнджер разлилось теплое чувство.       Это был странный вечер. Как в детстве, когда катаешься на качелях: то вверх, то вниз. Гермиона чувствовала то холод от всего, что происходит в её жизни, то интерес от всего того, что она узнает, то тепло от того, что наконец может пообщаться с тем, кто способен удовлетворить её любопытство.       Для Тео это тоже был странный вечер. Он долго крутил в голове каждый диалог с Грейнджер, когда вернулся к себе в квартиру − в свой привычный полумрак, где свечи играли в театр теней, пыль кружилась в их свете в странном танце, а запах воска и вина уговаривал остаться в этом полумраке.       Надо признаться, разговор с Гермионой вывел Нотта из равновесия гораздо сильнее, чем ему казалось. Где-то в мозге, на переплетении нейронов, крутились её слова − те, которые она так и не озвучила, но которые он прочел между строк:        «Что, если Мастер не чудовище? Что, если он просто... одинок? Что, если он смотрит на мир и видит, как всё уходит, тает, исчезает − и не может это вынести? Он не хочет убивать. Он хочет остановить время».       Грейнджер. Грейнджер. Грейнджер. Ты почти поняла мастера. Почти. Но не до конца. Иначе он бы уже проиграл.       За окном хлестнул дождь. Крупные капли ударили в стекло, на секунду заглушив треск свечей. Тео повернул голову к окну. Вода текла по стеклу мутными потоками, искажая мир за ним. Он смотрел на это ровно три удара сердца. Потом отвернулся.       Он налил себе вина − своего любимого. Сделал глоток. Ноты мёда, печёного яблока и шафрана раскрылись на языке и скатились в горло. Горло надсадно запершило. Слишком терпко. Слишком приторно. Не сегодня.       Легким движением пальцев Нотт столкнул бокал со стола. Тот со звуком битого хрусталя упал на пол. Виной растеклось карминовой лужей. Остатки стекла захрустели под подошвами туфель из драконьей кожи.       Тео опустил взгляд на свои руки. Длинные, бледные пальцы на мгновение показались ему чужими. Он пошевелил ими, будто пробежался по видимым только ему клавишам. Пальцы и правда принадлежали ему. Пока ему.       Он подошёл к стеллажу с книгами. Достал том Булгакова «Мастер и Маргариты», открыл, пробежал глазами по странице. Взгляд зацепился за слова: «Чашу вина? Белое, красное? Вино какой страны вы предпочитаете в это время дня?».       − То, которое ты не можешь мне дать, глупая книга, − разочарованно выдохнул Тео, ставя том на место. Слишком скучно. Снова и снова читать чужие мысли, особенно когда не знаешь, куда деть свои.       Он сел в кресло. Тёмная кожа обняла его тонкий силуэт. Дождь затих, и в комнате снова стало тихо, только монотонный стук по крыше и редкое потрескивание фитилей. Тео посмотрел на ночной город. Фонари сквозь влажную завесу превращались в тусклые, но всё же цветные капли. Город как город. Он не меняется − всегда один и тот же. Из раза в раз. От попытки к попытке.       Менялся только Тео. Как будто каждый очередной ливень смывал с него ещё тонкий слой чего-то важного. И даже воск не мог защитить его.       Он встал. Ещё раз взглянул на стекло, сквозь которое был виден Лондон. И пошёл по комнате − медленно, как будто изучал, как будто вдруг оказался здесь впервые или вернулся. Кривая ухмылка изогнула губы Тео. Он и правда вернулся. Опять.       Пальцы провели по комоду, нарушив слой пыли. Давно его здесь не было? Или недавно?       Одна из свечей моргнула и погасла. Комната на мгновение стала темнее, теснее. Тео не стал зажигать её снова. Пусть.       − Быть или не быть? Вот в чём вопрос, – произнёс он вслух. Голос звучал глухо, чуждо − не принадлежал владельцу, только стенам. − Быть чудовищем, которое лишает выбора, забирает свободу, превращает субъект в объект? Или быть мастером, который сохраняет самое ценное, вписывает в историю самое важное, превращает короткий человеческий век в вечность?       Тео замолчал, всматриваясь в своё отражение в подсвечнике из тёмного серебра. Бледное лицо. Острые скулы. Глаза, в которых давно погас свет, который был у него когда-то – в детстве, до войны, до всего. Воск со свечей стекал вниз, застилая его лицо, пряча тьму, которая пришла туда, где когда-то была вера в добро. Вера в жизнь.       − Но не быть чудовищем — значит дать им умереть, − продолжил голос тише. – Дать времени или случаю уничтожить их. Дать их красоте рассыпаться в прах. И не быть мастером — значит никого не сохранить. Ничего. Никогда.       А что, если мастер что-то знал? Что-то, что была скрыто от других? О чём не догадывались ни авроры, ни журналисты, ни другие волшебники?       Например, что каждая из исчезнувших девушек должна умереть? Что всё уже предрешено? Как там было в задвинутом томике Булгакова – «Аннушка уже разлила масло»? Вдруг для них оно тоже уже было разлито?       Астория. Через два года − неизлечимая болезни крови. Зимой она начнёт задыхаться, собственные лёгкие откажутся работать.       Софи. Меньше, чем через год – пьяный Пожиратель в переулке. Сначала надругательство. Потом смерть.       Луна. Полтора года – экспедиция в джунглях. Ядовитая тварь, от которой нет противоядия. Она будет умирать трое суток, и никто не сможет ей помочь.       Гермиона. Через три года – полная луна и Фенрир Сивый. Он вырвет её сердце и сожрет на глазах у тех, кто не успеет.       Что, если мастер увидел это там, где оказался, нарушив линейность времени? Или это только показалось ему?       Никто не знает ответов на эти вопросы. Никто даже не задаст их себе. Никто не коснётся правды так близко. Никто, кроме мастера. Мастера, который не смог смотреть, как гаснет то, что должно быть вечным. Хотя даже он может быть не уверен до конца.       Грейнджер, Грейнджер, ты знаешь ответ,       Но это не важно, в другом мой секрет…       Тео усмехнулся. Горько. Устало.       Он походил по комнате ещё несколько минут. Шаг за шагом, будто отмеряя время, отведенное ему. Тень скользила за ним по пятам. В полумраке она казалось живой − ещё одной участницей разворачивающейся драмы.       Он остановился. Тень тоже замерла, будто ожидая, что будет дальше.       А дальше − Тео откинул голову назад, подставляя ей шею с нервно бьющимся пульсом. Руки нащупали застежку. Пара движений − и цепочка с тоненьким ключиком, тем самым, который всегда висел у него под рубашкой, скрытый тканью от чужих глаз, соскользнула в его ладонь.       Свеча догорела до конца. Пламя дрогнуло в последний раз, вытянулось и погасло. Комната погрузилась в темноту, кромешную, плотную, как застывший воск.       Тишина. Дождь замер. Дыхание − тоже.       Тео стоял в этой темноте и не двигался. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.       Потом легкое прикосновение, и магия вернула свечке первоначальный вид. Ещё одно – и жёлтый огонь лизнул фитиль. Тени снова заметались по стенам.       Тео сжал ключ немного сильнее и подошёл к неприметному ящичку, встроенному в стену. Капля крови. Два поворота ключа против часовой стрелки. Ящие открылся.       Внутри лежали стопки газет. Старых, пожелтевших. Он достал их и начал пролистывать одну за другой.       «Убийца среди нас: четыре жертвы за три месяца».        «Восковой убийца: новые детали шокирующего дела».       Заголовки пестрили перед глазами. Как стеклышки в калейдоскопе. Они складывались в узор. Фальшивый узор.       «Убийца. Убийца. Убийца».       Какие неправильные формулировки. Скучные. Унылые. И совершенно… совершенно не отражающие всей правды. Ведь никто никого не убивал. Никто не причинял боль. Никто не заставлял страдать.       Мастер спасал. Он дарил вечность.       А они назвали это смертью.       Или это и правда смерть? Или это страшнее?       Общество. Оно всегда навешивает ярлыки. Поттеру − что он Избранный и должен спасти весь мир. Грейнджер − что она самая умная и должна всё знать. Малфою − что он должен быть хорошим бизнесменом и редкой сволочью. Общество не может без бейджиков – иначе непонятно, кто есть кто и что с ним делать.       Общество боится неизвестности. Оно не боится войны, голода, болезней, если о них известно. Но всё, чего люди не знают, чего не понимают, то, что не вписывается в их рамки и структуры, приводит их в панику.       А что, если неизвестность – это не отсутствие знания? – мысль потекла, как воск по подсвечнику. – Что, если неизвестность – это просто время, когда форма ещё не определена? Когда мир ещё не решил, чем ему быть. Когда всё ещё возможно. Даже самое страшное. Даже самое красивое.       Тео замер. Пальцы, лежавшие на газете, перестали двигаться.       Общество боится не неизвестности. Оно боится энтропии. Хаоса, в котором всё перемешано: добро и зло, жизнь и смерть, убийца и спаситель. В энтропии нет ярлыков. В ней нельзя понять, кто перед тобой, пока не станет слишком поздно. Мастер… поэтому его и не могут найти, он – часть этой энтропии. Он – форма, которую время ещё не проявило.       Тео отложил газеты в сторону. Верхняя скользнула по столу, и заголовок «Восковой убийца» расплылся в полумраке. Нотт снова заглянул в ящик.       Там, на самом дне, лежал он.       Маховик времени.       Маленький. Изящный. Тускло мерцающий в отсветах свечей. С едва заметными царапинами на золотистой поверхности – следами бесчисленных поворотов. Следами бесчисленных «ещё раз».       Тео протянул руку. Пальцы дрогнули, и Тео сделал глубокий вдох, чтобы унять эту дрожь. Он взял его в руки. Металл привычно приятно холодил пальцы. Сколько раз этот маленький предмет лежал в его ладони? В его или чужой? Сто? Двести? Тысячу?       Никто никогда не считал. Только тихо думал про себя:       «Здорово, когда можно всё изменить? Отмотать время вспять? Вернуться к исходу?       Всё изменить.       Снова. Снова. И снова».

***

      Вечер сменился ночью. Ночь сменилась утром.       Гермиона в этот день проснулась позже обычно. Накопленная усталость, позднее возвращение из ресторана и выпитое вино – всё сговорилось, удерживая её во сне дольше обычного. Теперь, когда она открыла глаза, редкое лондонское солнце уже взошло, и его лучи дрожали на потолке, отражаясь от мокрого после вчерашнего ливня асфальта.       Она подошла к окну.       Внизу уже куда-то спешили люди − тяжелые ботинки, легкие туфли, чужие жизни, которым не было дела до того, что творилось у неё в голове. Гермиона прикрыла глаза, подставляя лицо солнцу. Тепло скользнуло по носу, по щекам, спустилось к шее, а потом потерялось в кудрях.       Тепло. Простое. Как вчерашним вечером.       Она чуть заметно улыбнулась, вспоминая: короткое касание губ, когда Тео поцеловал её в щёку перед камином. Не обжигающее. Мягкое. Почти невесомое. Как этот утренний свет.       Гермиона, всё ещё не открывая глаз, потянулась пальцами к тому месту, где были его губы.       Кончики скользнули по коже.       Сначала едва ощутимо. Потом чуть сильнее. Потом ещё.       Гладко.       Слишком гладко.       Пальцы скользили, не встречая ни малейшего сопротивления. Ни шероховатости. Ни пор. Ничего, за что можно было бы зацепиться.       Она замерла.        В голову хлынули воспоминания − мастер, воск, девушки, которые замерли навсегда восковыми фигурами. Которые перестали быть людьми.       Гермиона резко открыла глаза и почти побежала в ванную.       Свет вспыхнул резко, бело, безжалостно.       Она подошла к зеркалу. Вгляделась.       Оттуда на неё смотрела девушка с испуганными карими глазами, чуть приоткрытым ртом, грудью, вздымающейся в нервном, слишком частом дыхании.        И кожей.       Тёплого, опалового оттенка − того, где белый спорил с золотым, и в самой толще этого цвета, казалось, прятался источник света. Мягкого. Дрожащего. Похожего на воспоминание о пламени.       − Нет, − прошептала она. Голос прозвучал глухо, как будто из-под воды. − Этого… этого не может быть.       Она снова провела пальцами по щеке. Кожа не сопротивлялась. Не тянулась. Не собиралась в складки под нажимом. Она была упругой… и мёртвой. Как у куклы. Как у статуй. Как у тех, кого мастер уже превратил.       − Я не могу быть восковой. Я… я схожу с ума.       Гермиона повторила это снова. Громче. Как заклинание.       − Я не могу быть восковой. Не могу...       Следующий раз – тише.       В последний она уже не была уверена, кому это говорила – себе или зеркалу.       Она отвернулась. Рванула кран.        Холодная вода ударила в керамику, разлетелась брызгами. Гермиона сунула руки под струю – просто, чтобы почувствовать холод. Чтобы доказать себе, что она ещё чувствует.       Пальцы онемели. Или это только казалось?       Она смотрела, как вода стекает с её рук. Капли собирались, тяжелели, скатывались с них. Словно вода не смела касаться её. Словно её кожа была покрыта чем-то, что не способно впитать влагу.       − Это… это просто новый крем, − сказала она вслух. Слова дрогнули. – Я вчера нанесла новый крем. Вот и всё.       Гермиона взяла баночку с полки. Стекло холодило пальцы. Она повертела её, вчитываясь в этикетку, которую знала наизусть. Обычный увлажняющий. Ничего особенного.       Она швырнула баночку в мусорное ведро. Та ударилась о пластик глухим, обидчивым звуком.       Грейнджер набрала ледяной воды в ладони и плеснула себе в лицо.       Вода не намочила кожу.       Она стекла с неё – ровными, тяжёлыми каплями − как с промасленной бумаги. Как… как с воска.       Гермиона замерла.       Она смотрела на своё отражение. На воду, которая медленно, нехотя скатывалась по её щекам, не оставляя следа. Не впитываясь. Не исчезая.       Она вытерла лицо – резко, грубо, с остервенением.       Кожа под полотенцем осталась идеальной.       Гермиона приблизилась к зеркалу почти вплотную. Стекло ненадолго запотело от её дыхания. Она нахмурилась.       Складка между бровями была. Но какая-то не такая. Слишком правильная. Будто кто-то нарисовал её тонкой кистью, но не позволил коже собраться по-настоящему.       Она улыбнулась – широко, натянуто, как в аврорате, когда нужно быть особенно уверенной.       Улыбка выглядела чужой. Губы двигались с едва заметным запозданием, как будто сигнал от мозга шёл через что-то вязкое.       Она прищурилась.       Возле глаз почти не было привычных морщинок. Только намёк на них. Только обещание, которое не сдержали.       Гермиона провела палицами по лицу – медленно, от виска к подбородку.       Она чувствовала касание, но как будто совсем иначе. Как будто между кожей и нервными окончаниями проложили тонкий слой чего-то чужого. Тёплого. Податливого. Мёртвого.       − Это бред… − прошептала Грейнджер. – Полный бред. Я слишком много работала. Слишком устала. Это... это всё новый крем и недосып.       Она замолчала, а потом с вызовом добавила:       − Как это будет глупо. Гермиона Грейнджер, умнейшая ведьма тысячелетия, сошла с ума от усталости.       Она хотела засмеяться. Не получилось.       Она посмотрела на себя в зеркало ещё несколько секунд. Может, десять. Может, минуту.       Потом резко отвернулась.       – Надо собираться на работу, − сказала Гермиона твердо. − Надо найти мастера. Узнать, что с девушками. А потом… потом я отдохну. И это всё пройдет.       Грейнджер не стала завтракать. Не потому, что не хотела есть. А потому, что боялась: вдруг не почувствует вкуса еды. Или вдруг не сможет шевелить языком, как обычно. Или вдруг её горло забудет, как глотать.       Она быстро оделась, не глядя в зеркало. Надела то, что попалась под руку. Застегнула пуговицы дрожащими пальцами. Накинула мантию.       У камина на секунду остановилась.       Ещё раз провела пальцем по щеке – там, где вчера губы Тео коснулись её кожи.       Кожа была гладкой.       Гермиона шагнула в зелёное пламя и назвала адрес Министерства.