Воск

      Воск – это тишина, которая приняла форму свечи, чтобы заговорить языком пламени. Но иногда воск лжёт. Он принимает форму живого, оставаясь мёртвым внутри. И смотреть на это – хуже, чем смотреть на смерть.       Гарри сидел над документами, в очередной раз просматривая результаты допросов подозреваемых, экспертизы улик, описания воспоминаний близких и свидетелей о жертвах. Бумаги сливались в однородную серую массу. Он уже не различал, где чьи показания, где чьи алиби. Но одно имя всплывало в голове снова и снова, как капля воска на воде – Теодор.       Теодор Нотт. Без доказательств. И без алиби.       Гарри устало потер лицо руками, откладывая документы, когда Кормак постучал в дверь и, не дождавшись ответа, вошёл в кабинет. Взъерошенный, с кругами под глазами. Явно не спал. Поттер кивнул ему. Макклаген кивнул в ответ и плюхнулся в кресло напротив, широко зевнул, откинулся на кресло, закурил.       − Ты чего-то совсем помятый. Устал? – ухмыльнулся Гарри, окидывая Кормака быстрым взглядом.       − Поттер, я вернулся два часа назад и писал отчёт о вчерашнем… «наблюдении». Ты мне теперь отгул должен. В отличие от тебя и Грейнджер остальные не хотят сдохнуть в аврорате – им нужны выходные, − снова зевнул Макклаген, а потом затянулся сигаретой.       − Будет тебе отгул. Что-нибудь интересное заметил?       Кормак выдохнул дым в потолок. Гарри проследил за ним взглядом – серая струйка извивалась, поднимаясь вверх, и таяла, не оставляя следа. Как улики по этому делу.       − Ничего. Абсолютно ничего. Грейнджер пришла в ресторан. Они пили вино. Я лично видел, как официант вскрывал бутылку. Разговаривали. Долго. Об искусстве. О пропавших девушках. Я прямо сильно не вслушивался, да и министерский подслушивающий артефакт не настолько мощный, чтобы каждое слово разобрать. Потом он её проводил к камину, целомудренно поцеловав в щёку на прощание. Потом Грейнджер была у себя в квартире, Нотт у себя. Скучные они. Хоть бы трахнулись.       − Макклаген!       − Поттер! – Кормак затушил сигарету о край пепельницы, даже не взглянув, попал ли. – В общем, ничего такого там не было. Хочешь – держи воспоминания, − он протянул ему склянку с серебристой нитью. – А теперь я пошёл спать.       Макклаген вышел. Гарри остался один с пузырьком в руке. Стекло было холодным в его горячих руках. Он смотрел на серебристую нить долго, не решаясь нырнуть. Потому что знал: он ищет не улики. Он ищет подтверждение собственной паранойе. Или опровержение или подтверждение, что он сошёл с ума. Гарри не знал, чего он боялся больше. Но спустя несколько минут всё-таки призвал омут памяти и нырнул.       Воспоминание накрыло Поттера, как тёплая вода. Ресторан, приглушённый свет, свечи на столах. Гарри сразу заметил Нотта – тот сидел за столиком у окна, наблюдая за дрожанием пламени в отражении. На столе стояли два салата, запечатанная бутылка вина. Он ждал. Спокойно. Терпеливо.       − Как воск, который ждёт, когда его начнут плавить, − подумал Поттер. И сам себя одёрнул.       Гермиона пришла чуть позже. На ней было платье цвета айвори, в котором она была год назад на каком-то празднике в Министерстве, но сейчас она смотрелось иначе, не так официально. Небрежная, но элегантная укладка. Неброские серьги. Она явно боялась показать заинтересованность, но хотела выглядеть красивой. Удалось. Выглядела и правда отлично.       И видел это не только Гарри. Тео смотрел на неё с интересом. Поттер заметил, как его взгляд скользнул по её лицу, задержался на секунду дольше, чем требовала вежливость. Но он не встал. Не сделал комплимент. Как будто тоже боялся быть навязчивым. Или спугнуть.       Не важно. Но они пили вино. Разговаривали. Иногда Гермиона казалось немного взволнованной – пальцы сжимали бокал чуть сильнее, она поправляла волосы, кусала губу. Но чаще была спокойной. Спокойной с Ноттом. Гарри почувствовал, как внутри всё закипает. Он смотрел, как она улыбается. Как расслабляются её плечи. Как она откидывается на спинку стула, доверяя собеседнику.       А потом Гермиона сбросила звонок Гарри. Поттер увидел, как телефон засветился на столе. Как она бросила взгляд на экран. Как её пальцы зависли на секунду. И как она нажала «отказать». Его сердце сжалось. Он смотрел на свое имя, гаснущее на экране, и чувствовал, как внутри что-то трескается.       А Нотт сидел напротив. И смотрел на неё. Так, как будто был уверен, что она это сделает.       Гарри вгляделся в его лицо. Тео смотрел на Гермиону – то задумчиво, то с интересом, то с каким-то ожиданием. Так смотрят, когда делают открытие. Или, когда ждут, что оно вот-вот произойдет. Гарри знал это чувство. Он выучил его за годы в Хогвартсе – у Гермионы. Когда она смотрела на древнюю руну или новое заклинание и понимала: «Сейчас. Сейчас я пойму». Или меня поймут?       У Тео было такое же лицо. Только смотрел он не в книгу. На Гермиону.       И была в его взгляде ещё одна странность – что-то такое, отчего по спине Гарри прошёлся холодок. Нотт как будто видел в Грейнджер не просто девушку, а творца и экспонат в одном лице. Как будто он уже решил, кем она для него станет. И теперь ждал, когда она это поймёт.       Гарри отшатнулся от воспоминания. Вынырнул в свой кабинет, тяжело дыша. Склянка выпала из пальцев, покатилась по столу, остановилась у края. Он понимал, что никаких улик в этом воспоминании нет. Ничего, кроме улыбок и разговоров. Ничего, за что можно зацепиться. Он должен был перестать подозревать Нотта.       Но вместо этого начал подозревать ещё сильнее.       Гарри уже понял: обращаться к Кингсли снова бесполезно. Министр либо действительно верил в невиновность Тео, либо так сильно придерживался презумпции невиновности, либо делал вид, что верит, но тогда вставал вопрос «почему», на который у Поттера не было ответа. Но Гарри был из тех, кто не привык сдаваться. Он не сдался Волан-де-Морту, когда был учеником. Теперь, когда он, глава Аврората, не сдастся тем более.        Но в одиночку он не найдёт мастера. Ему был нужен консультант. Кто-то, кто разбирается в тёмной магии так же глубоко, как Нотт. Или глубже. Кто-то, кто не связан с авроратом и не боится заглядывать туда, куда другие предпочитают не смотреть. И кто-то, кому он мог бы доверять настолько, насколько Гарри вообще способен доверять кому-либо в этом вопросе.       Список, кто мог бы помочь, был коротким. А точнее пустым.       В голову пришла одна-единственная грязная, совершенно неправильная мысль – Долохов мог бы помочь найти такого человека, если на него надавить. Гарри отогнал её, но она вернулась. Он попытался спрятать эту мысль за ворохом бумаг – бесполезно. Она прорастала сквозь пергаменты, как воск проступает сквозь слои бумаги, когда его пытаются скрыть.       Гарри зажмурился, потёр переносицу. В отчётах легилименции Антонина он видел достаточно. Финансовые махинации. Связи. Тёмные сделки, которые Долохов проводил так чисто, что авроры только разводили руками. Этот человек умел находить тех, кто нужен. Даже, если эти «нужные» давно отошли от дел и теперь были в тени.       Если кто-то и мог знать о трансформации больше или хотя бы столько, как Нотт – то только тот, кто вращался в тех же кругах. До войны. После войны. Независимо от того, кто сидел в кресле министра.       − Нет, нет, нет. Ты не станешь этого делать. У этого будет слишком высокая цена, − уговаривал внутренний голос. Голос совести. Голос Гермионы, который поселился в голове много лет назад и отказывался уходить.       − У меня нет выбора, − ответил Гарри.       Он достал чистый пергамент. Перо дрогнуло в пальцах.       «Нужна личная встреча. Я многое прочитал о твоих схемах в отчёте по другому делу. Ты не захочешь меня игнорировать».       Поттер не стал подписывать письмо. Был уверен, что Долохов и так всё поймет, но зато ещё раз пробежался по эти строкам. Где-то глубоко внутри поднималась тошнотворная волна. Шантаж. Он опустился до шантажа. Собирается вести диалог с бывшим Пожирателем, потому что боится, что иначе никогда не узнает правды.       − Я становлюсь тем, кого всегда ненавидел, − подумал Гарри.       И всё равно сложил пергамент, запечатал его воском. Обычным. Не магическим. Без герба. Без инициалов. Просто капля, которая застыла слишком быстро. Позвал сову и привязал письмо к её лапке. Птица взглянула на него жёлтыми глазами − и Поттеру показалось, что в них было осуждение.       − Лети, − сказал он хрипло.       Сова скрылась за окном кабинета. Гарри остался один. Он посмотрел на воск, которым запечатывал письмо, и вдруг понял, что сам стал похож на него. Меняет форму под чужими руками. Течёт туда, куда его толкают обстоятельства. Но в отличие от воска − он не помнит, кем был до того, как начал плавиться.       Или помнит? И просто боится себе в этом признаться.       Он закрыл глаза и прошептал в пустоту кабинета:       − Прости, Луна. Прости, Гермиона. Я не знаю, как иначе.       Никто не ответил. Только лампа моргнула − один раз. Короткий SOS, которого никто не услышал.              ***              Только после обеда Гарри наконец заставил себя подняться и пойти в кабинет Гермионы. В коридорах Министерства было темно, то ли опять забыли настроить освещение, то ли день был настолько серым, что не спасали никакие лампы. Он вошёл без стука. Только дверь слегка скрипнула, оповещая о прибывшем. Но Гермиона не обернулась, когда он вошёл.       Она сидела на краю стола, лицом к доске, которая превратилась в её личный лабиринт. Заметки, приколотые булавками. Фотографии жертв − Астория, Лора, Софи, Луна. Вырезки из «Пророка» с кричащими заголовками. И десятки стрелок, проведённых мелом между всем этим. Действительно лабиринт. Загадок, вопросов, неизвестностей. И Гермиона в центре, отчаянно пытающаяся найти выход.       Гарри не решился нарушить её сосредоточенности. Замер у порога. Они так и стояли, он глядя на Грейнджер, а Грейнджер, глядя на доску. Тишина в кабинете была плотной, почти осязаемой. Как воск, который нагрели, но ещё не дали потечь.       Гермиона заговорила первой. Её голос был сухой, колючий, как осколки стекла, которые не потрудились смести.       − Пришёл спросить, как продвигаются дела? Никак. Идей так и нет, − она дернула плечами, и Гарри узнал в этом жесте ту самую злость – адресованную ему, себе, всей этой бесконечной череде исчезновений. − Или пришёл прочитать нотацию про ужин с Ноттом? А... нет, ты пришёл сказать, что Кормак следил за мной.       Грейнджер произнесла это как факт. Без надежды, что он опровергнет.       Гарри устало посмотрел на неё. Ему хотелось солгать. Сказать, что это нет так. Что он не просил Кингсли отправить кого-нибудь присмотреть за ней. Но годы войны отучили его врать тем, кого любишь. Даже когда правда делала больно.       − Прости, − сказал он тихо. − Я просто волновался...       − Ты всегда волнуешься, Гарри, − теперь резко повернулась к нему Гермиона, и в её глазах были раздражение и усталость. − Только толку от твоего волнения нет. Как и от моих изысканий тоже. Извини, устала.       Она замолчала. Сделала вдох − глубокий, ровный, явно заставляя себя успокоиться.       − Извини, − добавила уже мягче, но в глазах всё ещё тлели угли злости, которые не прогорели до конца.       Гарри кивнул головой и посмотрел на Грейнджер. Странно, но он не мог отделаться от чувства, будто она стала выглядеть по-другому. Не так, как вчера. Не так, как все эти месяцы, когда они почти не спали, пили противный кофе из автомата и перебирали бумаги в надежде найти хоть одну зацепку.       Цвет лица − не тот серый, к которому он привык за последние недели. Кожа гладкая. Сияющая. Тени под глазами почти исчезли – не спрятаны под чарами красоты, а именно исчезли, как будто кто-то стёр ластиком с пергамента.       − Может, я и правда чёртов параноик, − подумал Гарри. – Может, она просто выспалась. Наконец-то.       Но где-то глубоко, в том месте, которое проснулось ещё в лесах во время охоты на крестражи, шевельнулось сомнение. Знакомое. Липкое. Гарри ни в чём не был уверен. Уже давно.       − Как ужин? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       − Макклаген разве не доложил? – в голосе Грейнджер снова прорезалась колючая насмешка.       − Гермиона…       − Ладно… Извини, − она выдохнула, и напряжение на секунду немного спало. − Хорошо ужин. Поговорили об искусстве, о том, кто может быть мастером. Выпили вина. Я расслабилась…       − Ты не взяла трубку, Гермиона, − Гарри посмотрел на неё с болью, которую не успел спрятать.       В глазах Гермионы снова сверкнула злость. Но теперь в ней было что-то, что Гарри не смог прочитать. Страх? Отчаяние? Или просто усталость от его вечных претензий.       − Я не обязана брать трубку каждый раз, когда ты мне звонишь, Гарри. Я твой друг. Твоя подчинённая. Но это не значит, что я должна брать трубку в любое время. Я могу иметь свою жизнь, − она чеканила каждое слово, как заклинания, которые бросала на поле боя. − Я могу быть с мужчиной.       − Гермиона, но ты...       − Не начинай, Гарри! − рявкнула она. В её голосе было столько стали, что он невольно замолчал. – Просто… не начинай.       Он кивнул. Медленно. Тяжело.       − Да... прости. Не должен был. Ты... имеешь право.       Гермиона кивнула в ответ – резко, отрывисто, как будто ставило точку в отчёте. И они оба замолчали. Тишина теперь была другой. Какой-то зыбкой, неустойчивой. Как будто стены могли рухнуть в любой момент, стоит кому-то из них сделать лишнее движение.       Гарри стоял так ещё несколько минут, не зная, что сказать. Он смотрел на подругу и думал о том, что она действительно хорошо выглядит. И что у него нет никакого права лезть в её жизнь – даже если это «лезть» – желание защитить.       − Ты... отлично выглядишь, − сказал он наконец, позволяя губам сложиться в мягкую, усталую улыбку. − Такой отдохнувшей. Сияющей...       Слова повисли в воздухе. Тёплые, искренние, без подтекста. Он хотел сделать ей приятно. Хотел, чтобы она знала: он видит её. Даже когда она отталкивает. Но глаза Гермионы снова сверкнули. И в этом блеске было нечто большее, чем просто раздражение. Гарри не понял, но внутри неё всё сжалось.       − Сияющей, − эхом отозвалось в голове.       Утром она стояла перед зеркалом. Смотрела на свою гладкую, слишком гладкую кожу. На воду, которая не впитывалась. На лицо, которое выглядело... идеальным. И спрашивала себя: она сходит с ума или становится воском?       А теперь Гарри сказал ей, что она сияет. Как будто мир насмехался над ней.       − Спасибо, − почти прорычала Гермиона, чувствуя, как к горлу подступает ком, который нельзя проглотить. − Мне нужно занести отчёт Кингсли.       Она сорвалась с места, пронеслась мимо Гарри, задев плечом − случайно или нарочно, он не понял. Дверь хлопнула.       Гарри остался в пустом кабинете. Посмотрел на доску, на паутину из стрелок, на лица исчезнувших девушек, на фотографию Луны, которая улыбалась с самого края. Подошёл ближе. Коснулся пальцем уголка снимка. И в который раз подумал:        − Кто ты мастер? Как мне тебя найти? Что мне делать, чтобы больше никого не потерять?       Он убрал руку и вышел в коридор.       Гермиона бежала по коридорам Министерства, не разбирая дороги. Каблуки цокали по каменным плитам, отбивая бешеный, рваный ритм. Несколько авроров шарахнулись в стороны, провожая её удивлёнными взглядами. Она не заметила.       − Сияющая… сияющая… − крутилось в голове. − Как свеча перед тем, как начать плавиться.       Она почти влетела в туалетную комнату, захлопнула за собой дверь, прижалась спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Напротив висело зеркало. Большое. Безжалостное. И в нём, в свете магических ламп была всё ещё Грейнджер, но её лицо казалось ей чужим. Гладким, ровным, почти кукольным. Она провела пальцами по щеке. Кожа не сопротивлялась. Не тянулась. Не собиралась в складки.       Она отвернулась. Не стала больше смотреть. Не смогла.       − Это всё неправда, − попыталась успокоить себя она. – Но я не знаю правды. Мне кажется, что я вообще уже ничего не знаю…       Гермиона простояла так минуту. Может, две. Потом заставила себя выдохнуть, одёрнуть мантию, принять тот самый вид, который все ждали от Гермионы Грейнджер, умнейшей ведьмы столетия, которая никогда не сомневается, никогда не боится, никогда не плавится. И вышла из туалета. Ровная спина. Твёрдый шаг. Лицо − непроницаемая маска, за которой никто не должен был увидеть правду.       − Я не воск, − повторила про себя. − Я живая. Я чувствую. Я боюсь. Значит, я живая.       И почти поверила.       Целый день в Гермионе кипело раздражение. Оно сворачивалось в груди тугим узлом, расползалось по рукам, заставляя пальцы сжиматься в кулаки при каждом неосторожном слове, при каждом слишком долгом взгляде. Она огрызалась на коллег. Роняла бумаги. Дважды переспрашивала то, что должна была помнить наизусть.       Всё было не так. Всё раздражало. Особенно собственное отражение в стекле. Особенно то, как гладко блестела кожа на тыльной стороне ладони, когда она перелистывала отчёты. И только к вечеру напряжение начало отпускать. Когда в дверях её кабинета появился Тео. С двумя чашками кофе.       Он не постучал. Просто вошёл тихо, как тень. И встал на пороге, чуть склонив голову. Свет от настольной лампы упал на его лицо, высветив острые скулы и тени под глазами. Он выглядел уставшим. Но в его взгляде горело то самое живое, острое любопытство, которое Гермиона уже научилась узнавать.       Внутри у неё что-то странным образом разжалось. Как будто весь день она сжимала зубы, а теперь вдруг позволила себе выдохнуть.       − Привет, − сказал Тео, протягивая ей стаканчик. − Капучино. Как ты любишь.       Их руки встретились. Всего на секунду. Этого хватило, чтобы почувствовать − пальцы Тео были тёплыми. Это тепло, исходящее от него, странным образом разлилось по её холодной, слишком гладкой коже, как первый луч солнца после долгой зимы. Гермиона улыбнулась. Впервые за этот бесконечный день.       − Привет, − ответила она. – Спасибо.       Грейнджер подняла на него взгляд. Их глаза встретились. И в этой встрече было предвкушение. То самое, которое она так боялась себе признать. Не просто работа. Не просто расследование. А что-то ещё. Что-то, что плавило воск быстрее, чем любой огонь.