Воск

      Воск не выбирает, рядом с кем ему застыть. Он просто принимает свою последнюю форму с теми, кто оказался достаточно близко, когда огонь погас. С теми, кто засвидетельствовал рождение и смерть в одном мгновении. Ведь начало всегда неотделимо от конца. Так было, так есть и так будет.       Спустя пару дней после того, как Гарри написал Долохову письмо, пришёл ответ. Поттер долго сжимал его в руках, прежде чем восковая печать, чёрная, с неразборчивым клеймом, раскрошилась под его пальцами, оставляя на коже липкую, маслянистую пыль.       Он развернул пергамент. Внутри коротко, без приветствия, без подписи, три слова: «Приходи. Один. Завтра». Гарри перечитал эти слова несколько раз, пытаясь между строк уловить ловушку. Не получилось. Впрочем, было ли это так важно, если выбора всё равно не было? Нет, не было. Поттер понимал это.       Встречу назначили в небольшом, знакомом им обоим, магическом ресторанчике на окраине Лондона. Здесь не было случайных свидетелей. Здесь можно было говорить, не боясь подслушивающих чар. Здесь Поттер и Долохов могли чувствовать себя в относительной безопасности. Насколько это вообще было возможно, когда глава авроров встречался с бывшим Пожирателем смерти.       Уже вечером накануне Антонин прислал сову с запиской: «На встрече будет ещё Пэнси Паркинсон. Она захотела пойти со мной».       Гарри согласился, даже не спрашивая зачем. Он понимал, Паркинсон — умная женщина. Она не упустит возможность посмотреть в лицо тому, кто шантажирует её партнера.       − Отлично, Поттер! Теперь ты как обезьяна в цирке. На тебя Пожиратели посмотреть приходят, − ворочался Поттер с боку на бок.       Он не спал почти всю ночь. Думал. Представлял лицо Гермионы, если бы она узнала, с кем он собирается сесть за один стол. Внутри всё противно ныло. От недоговорённости, от стыда, от страха, что она не поймет и не простит его. И всё же настал день. И он пришёл.       Ресторанчик был именно таким, каким Гарри его помнил. Тесным. Тёмным. Освещаемым только редкими свечами, которые плавились особенно медленно, будто нехотя отдавали свой свет. Огонь дрожал в них, как последний вздох. Воск стекал по подсвечникам причудливыми наплывами, застывая там, где его застала прохлада.       Воздух пах жареным мясом, чем-то подгоревшим, дешёвым алкоголем и крепким табаком. Запахи налезали друг на друга, сплетались в плотный почти осязаемый кокон. И сквозь него какими-то горькими нотами чувствовалась безнадёжность.       Сегодня Гарри пришёл сюда первым. То ли от волнения, то ли чтобы успеть занять более выгодную позицию − выбрать столик у стены, откуда виден весь зал. Сел, заказал горький кофе, который пах пережаренными зёрнами, и уставился на часы в центре зала.       Было ещё рано, но несколько посетителей уже склонились над стаканами с виски − сюда не приходили радоваться. Сюда приходили со своей болью, со своими бедами и проблемами и ждали, пока им нальют что-нибудь крепкое, чтобы хотя бы на вечер забыть, кто они есть.        Гарри знал это место. После исчезновения Луны сюда приходил Ксенофилиус Лавгуд. Он сидел за тем же столиком, где сейчас сидел Поттер. Склонившись над бокалом виски. Белые грязные волосы закрывали впавшие щеки и красные глаза. Здесь знали, что он потерял дочь. И не задавали лишних вопросов. Не вели долгих разговоров. Просто наливали до краёв и смотрели взглядом, который говорил: «Понимаю».       Гарри и сам приходил сюда в те ночи, когда не мог уснуть. Когда лицо Луны всплывало перед глазами, а во рту появлялся привкус воска — тот самый, который теперь, казалось, пропитал насквозь всю его жизнь.        А сейчас он сидел здесь, чтобы встреться с Паркинсон и Долоховым. С последней надеждой выйти на мастера.       − Если это не сработает, − подумал Гарри, − я не знаю, что делать дальше.       Долохов и Паркинсон появились на двадцать минут позже положенного. Антонин вошёл первым, окинул зал тяжёлым взглядом, заметил Гарри, кивнул в сторону столика. Пэнси скользнула следом − бесшумно, как тень, которую не замечаешь, пока она не коснётся тебя. На ней было тёмно-зелёное платье, которое при других обстоятельствах сошло бы за траурное, но сейчас выглядело просто дорогим.       Они сели напротив. Долохов жестом подозвал официанта, не глядя в меню, заказал двойной виски. Пэнси — кофе, такой же горький, как у Поттера. Пока мужчины буравили друг друга взглядом, оценивая степень опасности, она откинулась на спинку стула и стала крутить браслет на тонком запястье. Гарри почти физически чувствовал, как их присутствие сгущает воздух, делает его тяжелее, вязче.       − Мне нужен волшебник, − начал Поттер. Его голос был жёстким, сухим, без привычной вежливости, которая осталась где-то в коридорах Министерства. − Кто-то из ваших. Тот, кому можно доверять − хотя бы относительно. Тот, кто разбирается в тёмной магии, как Нотт. Или лучше.       Долохов усмехнулся. Криво. С той ленивой издевкой, которая всегда бесила Гарри.       − Кто разбирается в тёмной магии, как Нотт? Или лучше? — он повторил фразу, будто пробуя её на вкус. − Таких немного. С чего ты взял, что у меня есть такие люди?       − Потому что ты из Пожирателей. И потому что я знаю фрагменты твоих воспоминаний. Последний допрос по делу об исчезновениях, − Поттер сжал челюсть, чувствуя, как слова режут горло. Он не хотел этого говорить. Но это было нужно сказать. Он знал это.       Лицо Долохова переменилось. Не сильно, только тень скользнула по скулам, только глаза стали ещё холоднее. Ещё опаснее.       − Это было незаконно. Вы должны были искать только то, что необходимо для расследования. А Грейнджер полезла глубже. Ещё и запротоколировала, − Антонин подался вперёд, и его голос стал тихим, почти шипящим. − Я привлеку своих лучших юристов. Это превышение должностных. То, что вы − спасители всея Англии, не даёт вам права…       − Я не дам делу ход, если ты поможешь, − перебил Гарри.       − Я не буду тебе помогать, − Долохов откинулся на спинку, сделал большой глоток виски, даже не поморщился. − А если ты используешь то, что нашла твоя подружка в моей голове, я сделаю так, что вы с ней вылетите из Аврората. Оба. И ничто не спасёт ваши репутации. Ни статус «Избранного». Ни статус «Золотая девочка».       − Я уберу всё это из протокола, если ты поможешь, − Поттер чувствовал, как почва уходит из-под ног, но продолжал давить. Другого оружия у него сейчас не было.       − Ты и так уберёшь это из протокола, и я уже объяснил, почему, − Долохов допил виски одним глотком и поставил бокал на стол с глухим стуком. — Я не буду помогать. Я всё сказал.       Наступила тишина. Густая. Тягучая. Гарри медленно выдохнул. Достал из кармана пергамент — тот самый, с перечнем схем, которые они выудили из воспоминаний Антонина. Развернул. Положил на стол       − Я найду способ дать ход делу о твоих махинациях, — сказал Гарри тихо, почти спокойно. − И о махинациях Паркинсон. Даже без учёта легилименции. Потому что я теперь знаю, где искать. И я найду способ доказать всё это. Вашему бизнесу придёт конец. Ты снова отправишься в Азкабан. И Паркинсон — с тобой.       Долохов посмотрел на пергамент. Потом на Гарри. Его лицо было непроницаемым, как маска, выточенная из старого застывшего воска.       − Когда дашь ход − тогда и поговорим, − сказал он и начал подниматься.       Но Пэнси, которая до этого сидела молча, наблюдая за разговором, как следователь наблюдает за допросом, мягким, и при этом властным жестом усадила его обратно. Её пальцы с идеальным маникюром легли на руку Долохова, и Гарри заметил, как тот замер.       − Мы поможем, Гарри, − сказала Паркинсон. Её голос был спокойным, ровным, без тени той злости, которая кипела в Долохове. − Я знала Асторию. Мы вместе учились на Слизерине. Это раз.       Она сделала глоток кофе − того самого, отвратительного, пережаренного.       − Я не хочу стать следующей жертвой этого психопата. Это два, − продолжила она, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. Всего на секунду. Потом оно исчезло, снова спрятавшись за маской холодного расчёта.       − Но не просто так, − Гарри вгляделся в её лицо. − Есть и три?       Пэнси усмехнулась. В этой усмешке было что-то от старого, забытого Слизерина, когда ставки высоки, а доверие − просто разменная монета.       − Ты не дашь ход делу, − сказала она. − Я помогаю не поэтому. Мы действительно дружили в Хогвартсе с Асторией. Но я была бы не я, если бы не воспользовалась такой возможностью.       − Хорошо, − Гарри почувствовал, как внутри что-то расслабляется − и сразу же напрягается снова. Компромисс со своей совестью всегда пахнет горелыми зёрнами. − Кто? Кто этот человек?       − Джастин Эйвери, − Пэнси чуть наклонила голову вбок, наблюдая за реакцией Гарри. — Он учился на пару курсов младше. Слизерин. Мой должник. Его папаша проиграл поместье в карты. Оно ушло бы с молотка, если бы я не выкупила долг.       − Я… − Поттер запнулся. − Я могу ему доверять?       − Не больше, чем любому другому волшебнику из нашей компании, − ухмыльнулась Пэнси. − Но я устрою вам встречу в ближайшие дни. Эйвери свяжется с тобой сам.       Выбора не было. Гарри кивнул.       − Договорились.       Он поднялся, оставив на столе несколько сиклей − больше, чем стоила чашка кофе. Не оборачиваясь, вышел из ресторанчика. Только на улице, вдохнув холодный, влажный воздух, почувствовал, как дрожат пальцы. Он сжал их в кулак, потом разжал. На кончиках пальцев осталась чёрная пыль − воск с письма Долохова, который, казалось, въелся в кожу и не хотел отставать.       − Я становлюсь тем, кого всегда ненавидел, − снова подумал Гарри. И шагнул в темноту лондонской улицы, даже не зажигая палочку.       ***       В тот же день, когда Гарри встретился с Долоховым и Паркинсон, Тео снова пришёл к Гермионе с кофе. Впрочем, он заходил к ней каждый день после того ужина в ресторане. С двумя неизменными стаканчиками капучино, с лёгким кивком головы и с видом человека, который не навязывается, но и не собирается исчезать.       Только сегодня помимо стаканчиков у него в руках был фолиант. Тяжёлый, старинный переплёт из тёмной, потрескавшейся кожи, с медными уголками, которые давно позеленели. «Папирус Ахмеса». Тот самый, про который они говорили ещё в лаборатории.       Тео замер на пороге на секунду дольше, чем обычно. Синие глаза разглядывали Гермиону. Свет настольной лампы падал на её лицо, высвечивая странную, почти пугающую гладкость кожи. Но он не подал виду. Только на его губах мелькнула улыбка. Тёплая, как только что расплавленный воск, который ещё не успел застыть.       − Привет. Получил книгу от Малфоя, − сказал он, переступая порог. − Теперь ты будешь знать о трансформации почти столько же, сколько и я.       Тео поставил один стаканчик на её стол, рядом положил фолиант. Второй кофе грел его руки, пока он стоял рядом, наблюдая за реакцией Грейнджер.       Гермиона коснулась книги с тем самым восторгом, который Нотт уже хорошо знал. И если быть честным с самим собой − любил. Его глаза проследили, как её пальцы скользнули по кожаному переплёту, по медным застёжкам, по шершавым, пожелтевшим страницам. Как она открыла книгу с замиранием сердца, примерно в середине. Как сделала глубокий вдох.       − Пахнет стариной, − сказала она тихо. − Пылью. И воском.       − И правдой, − добавил Тео. − Которая была скрыта слишком долго.       Гермиона подняла на него глаза. В них горело предвкушение − то самое, которое он видел в ней в первый раз, когда они обсуждали египетские легенды. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Что-то, чего Тео не мог разобрать.       − Спасибо, − сказала она. − Таких экземпляров всего несколько. Один уничтожили в вашей библиотеке после обыска. Один был в запретной секции Хогвартса. Один − у Малфоев.       Она провела пальцем по корешку, словно гладила живое, уже любимое, существо.       − Интересно, были ещё? Или одного из них касался мастер?       − Думаешь, это важно? − Тео чуть склонил голову. − Какой именно книги он касался? Мне кажется, куда важнее, что он коснулся сути.       − Наверное, ты прав. Ведь мы не сможем снять отпечатки пальцев с этой книги, − Гермиона улыбнулась краешком губ. − Но сможем понять, о чём он думал, когда читал.       Тео сделал глоток кофе. Горького. Терпкого. Он смотрел на неё поверх стаканчика и думал о том, как странно устроена память. Он помнил такую же книгу, там… в своём детстве. Помнил, как отец не разрешал касаться её без перчаток. А теперь она лежит на столе Гермионы Грейнджер, и её пальцы, гладкие, слишком гладкие, касаются страниц без всякой защиты.       Как будто ей уже нечего бояться. Или она уже не боится того, чего должно бояться. Книге? Или Грейнджер? Нотт и сам не знал.       − В газетах мастера называют убийцей, − сказал он наконец, возвращаясь к разговору. − А что бы сказала ты, зная, что он читал эту книгу?       Гермиона задумалась. На несколько долгих, тягучих мгновений. Её пальцы замерли на странице.       − Что он пытается спасти, то, что любит, − ответила она наконец. − Законсервировать красоту. Жизнь. Как в той легенде.       − А если он всё-таки убивает?       − Я не думаю, что он считает себя убийцей. Но если предположить, то думаю, что он не любит боль и кровь, − Гермиона подняла на него глаза, и в них не было сомнений. − Иначе выбрал бы другой способ.       Тео улыбнулся. Внутри у него что-то дрогнуло − там, где он привык держать всё под контролем.       − Грейнджер, Грейнджер, − подумал он. – Ты всегда была очень умной. В каждом времени. Только в этот раз ты боишься признать правду. И это – моя победа, и твоё – поражение.       − Ты знаешь что-нибудь ещё о трансформациях? — спросила она. Её голос и шелест перелистываемой страницы выдернули его из мыслей.       − Да, − Тео отставил стаканчик, сел в кресло напротив. Теперь они были на одном уровне − и это было правильно. Разговор требовал близости. − Такое пробовали маори в Новой Зеландии. Они трансформировали человека в дерево, чтобы продлить его жизнь. Деревья с душой внутри становились священными. К ним приходили за советом. С ними разговаривали.       Гермиона слушала, не перебивая. Её глаза блестели.       − Майя в Америке пытались превратить людей в ящериц, − продолжил Тео. − Чтобы продлить жизнь и преумножить мудрость. Ибо люди, которые смогли частично трансформироваться, считались потомками Ицамна − бога-ящера.       − В Японии использовали камень, − тихо сказала Гермиона, и он кивнул.       − Да. Камни, в которых заключали души, а после относили к священной горе Фодзи. Считалось, что так душа становится вечной.       − Но мастер выбрал не дерево, не чешую и не камень, − Гермиона провела пальцем по строке в книге. − Воск.       − Потому что он способен точнее отразить форму, − сказал Тео.       − Потому что он помнит прикосновения, − продолжила она.       − Потому что он способен сохранять, — закончил Тео.       Они замолчали. Тишина в кабинете стала другой. Наполненной. Как будто между ними возникло что-то невидимое, но почти осязаемое. Как тепло от свечи, когда сидишь достаточно близко, чтобы обжечься, но не отодвигаешься.       − Интересно, − Гермиона нарушила тишину первой, − почему первый египетский мастер выбрал именно воск?       − Воск в Древнем Египте имел богатую историю, − Тео откинулся на спинку кресла, позволяя себе расслабиться. − Его использовали для бальзамирования. А трансформация − в чём-то схожа с этим. Воск применяли для сохранения жизни − например, для перевязки ран. А ещё для живописи. Энкаустика. Если ты знаешь.       − Я знаю, − кивнула Гермиона.       Она посмотрела на него долгим взглядом. Не изучающим. Уже нет. Каким-то другим. Теплым. Почти доверчивым.       −Ты много знаешь… про трансформации, − сказала она. − Про Египет. Про воск.       − Я вообще много знаю, − Тео позволил себе лёгкую улыбку. − Впрочем, как и ты.       − Иногда мне кажется, − Гермиона опустила глаза на книгу, провела пальцем по древнему иероглифу, − что ты знаешь больше, чем хочешь показать. И больше, чем говоришь.       Тео замер.       − Это пугает, − продолжила она, не поднимая взгляда. − И притягивает. Одновременно.       Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Честные.       Тео посмотрел на неё. На её пальцы, которые касались страниц. На её лицо, которое в тусклом свете казалось ещё более гладким, ещё более… нечеловеческим. И где-то глубоко, там, куда он сам себе боялся заглядывать, что-то щёлкнуло.       − Ты скоро всё поймешь, Гермиона, − подумал он. – Совсем скоро. Но я успею. Теперь — да.       − Может быть, − сказал Нотт тихо, − я просто жду, когда ты задашь правильный вопрос.       Гермиона подняла на него глаза. В них не было страха. Только любопытство. И что-то ещё − то, что она сама, возможно, ещё не осознавала.       − Боюсь, что когда я его задам, − ответила она так же тихо, − обратного пути не будет.       Тео молчал несколько секунд. Потом кивнул:       − Возможно.       Они не отводили взглядов. Тишина между ними стала плотной, почти восковой — и такой же податливой. Готовой принять любую форму.       ***       Тео ушёл через час. Или через два. Гермиона не посмотрела на часы. С ним никогда не смотрела. Она только слышала, как закрылась дверь, как его шаги затихли в коридоре. И как внутри неё что-то оборвалось.       Спокойствие, которое было рядом с ним, исчезло. Испарилось, как дым от свечи, которую только что задули. Осталась только паника.       Гермиона посмотрела на дверь, за которой скрылся Тео. Потом − на свою руку. Ту самую, которой она только что перелистывала страницы древнего папируса. Кожа на тыльной стороне ладони блестела. Гладкая. Слишком гладкая. Она провела пальцем по тому месту, где ещё утром была едва заметная морщинка. Её не было.       − Воск поднялся выше, − поняла она.       Холодок пробежал по спине, но страха по-настоящему не было. Только тоскливое, тягучее осознание. Она сжала руку в кулак. Кожа натянулась, но не собралась в складки, как должна была. Она осталась гладкой. Идеальной. Мёртвой.       Гермиона разжала кулак. Потом снова сжала. Кожа не восстанавливалась. Она просто… была. Как воск. Который принял форму и не собирался её менять.       − Нет, − прошептала она в пустоту кабинета. − Нет, нет, нет.       Но голос прозвучал слабо. Неубедительно.       Она смотрела на свою руку и думала о том, что Тео ушёл. Что спокойствие ушло вместе с ним. Что она снова осталась одна − с воском, который поднимался всё выше, с книгой, которая объясняла всё, и с вопросом, который она боялась задать.       Гермиона закрыла глаза. Прижала ладони к лицу − гладкие, холодные, чужие.