Воск

      Время течёт как воск: сначала оно горячее, пластичное, обжигающее. Но, остывая, превращает всё в бесформенные наплывы, в которых уже невозможно разобрать первоначальный замысел.       Гермиона вернулась домой, когда на улице было уже темно. Она скинула туфли. Повесила пальто на спинку стула. Заварила чай, но так и не сделала ни глотка. Села в кресло когда-то тёмно-зелёного велюра, а теперь выцветшего, облезлого, продавленного её бессонными ночами. Взмахнула палочкой – плед сам накрыл ноги. Ещё один взмах – книга оказалась у Грейнджер в руках.       Гладким пальцем Гермиона провела по корешку. Нежно. Почти любовно. Сердце чуть ускорило ритм − то ли от предвкушения, то ли от воспоминания, чьи руки держали этот фолиант до неё. Она не стала выяснять. Не тогда, когда перед ней лежал «Папирус Ахмеса».       Страницы шелестели, как сухие крылья. Грейнджер читала ту самую легенду, про которую они с Тео говорили в лаборатории. Только тогда они набросали только сухой скелет – позвонки и рёбра. А здесь была плоть. Нервы. Кровь, которая давно превратилась в воск, но всё ещё помнила, как течь.       Гермиона хотела препарировать каждую фразу. Вытащить каждую артерию. Вычленить все, что возможно − чисто, аккуратно, точно. Как учили на зельеварении. Как требовал её собственный, вечно голодный до ответов ум.       Глаза заболели первыми. Потом буквы начали расплываться в серые линии. Потом она вспомнила про чай – давно остывший, горький, нетронутый.       − Надо поспать, − подумала Гермиона. – Хотя бы пару часов. Завтра новый день.       Она отложила книгу. Из неё теперь веером торчали цветные стикеры – жёлтые, розовые, зелёные. Словно лепестки, они превращали книгу в цветок. Цветок познания, который должен был помочь разгадать загадку мастера и исцелить чужие раны.       Кровать встретила Гермиону прохладой простыней. Но сон не шёл. Грейнджер ворочалась. Сбивала одеяло. Натягивала обратно. Слишком душно − открыла окна. Слишком холодно – набросила согревающее. Слишком странно – встала, выпила воды. Закрыла глаза.       Мысли капали как воск со свечи. Медленно. Неумолимо. И каждая следующая обжигала ещё сильнее и без того уставший мозг.       − А что, если трансформация необратима? − шептала одна.       − А что, если твоя кожа уже не твоя? – вторила другая.       − Ты, Гермиона Грейнджер, следующая, − прямо на извилинах застывала третья.       Гермиона резко села. Сердце колотилось где-то в горле. Гладкие, холодные, влажные ладони вцепились в край кровати.       – Нет... нет... нет... – прошептала она в темноту. − Этого не может быть. Там должно быть что-то. Должен быть способ.       Она вскочила.       На улице было ещё темно, когда Гермиона шагнула в авроратскую библиотеку. Магические лампы зажглись с тихим щелчком, выхватив из мрака длинные ряды стеллажей. Она кинула поисковое заклинание. Через несколько секунд все книги, в которых было хоть что-то о трансформации， полетели с полок. Тяжёлые. Старые. Пахнущие пылью и чужими тайнами.       Гермиона， обычно относившаяся к книгам, как к святыням, сейчас резко раскрыла первую. Пробежала глазами. Закрыла. Отшвырнула в сторону – громкий хлопок кожи об пол.       − Не то.       Вторая. Третья. Четвертая.       «Трансформация плоти… необратима».       − Нет.       Пятая.       «Восковое заклятие относится к разряду необратимых…»       Книга полетела в стену. Переплёт треснул, страницы разлетелись веером. Гермиона не заметила.       Шестая. Седьмая. Восьмая.       Она читала уже не глазами, а кожей. Пальцами, которые становились всё более гладкими. Нервными окончаниями, которые теперь не чувствовали бумагу так, как раньше.       «Ни один из известных ритуалов трансформации не имеет обратного хода…»       «…поскольку структура материала меняется на молекулярном уровне…»       «…возвращение к исходной форме невозможно…»       Гермиона замерла. Книга дрожала в её руках. Или это так дрожали ее руки?       − Невозможно, − повторила она вслух. Её голос звучал тихо, как будто из-под толщи воды.       Она отшвырнула последний том. Тот пролетел полбиблиотеки и с глухим стуком рухнул где-то в темноте, поднимая облако пыли. Пыль осела. Гермиона осталась одна посреди разгромленного зала. Среди книг, которые забрали последнюю надежду.       Она медленно сползла по стене. Позвонок за позвонком, как воск, который теряет форму. Пальцы вцепились в волосы. Дёрнули. Но она не почувствовала боли. Дёрнула сильнее. Ничего. Гермиона замерла. Её глаза расширились. Она посмотрела на свои руки, бледные, гладкие, чужие. Не было больно. НЕ БЫЛО БОЛЬНО.       − Потому что нервов больше нет, − тихо сказал внутренний голос. – Или они спрятаны слишком глубоко. Под слоем воска.       – Нет, − прошептала она. – Нет, нет, нет!!!!       Голос сорвался. Стал хриплым. Но она кричала. Отчаянно. Громко. В пустоту библиотеки, в пыльные стеллажи, в книги, которые молчали. Только её никто не слышал. Крик терялся в тишине коридора. Как воск теряется в пламени. Бесследно. Безвозвратно.       Гермиона сидела на холодном полу, прижав колени к груди, и смотрела на свою кожу.       − Я ещё человек? – подумала она. – Или… или уже перестаю им быть?       И впервые за эту ночь, за эту неделю, за этот месяц она захотела, чтобы Тео был рядом. Не потому, что он мог что-то объяснить. А потому что рядом с ним она переставала бояться. Даже когда должна была бояться больше всего на свете.       ***       Энтропия не знает жалости. Она перемешивает добро и зло, жизнь и смерть, убийцу и спасителя в одной чашке, и никто не знает, что попадётся ему на пути. Ибо воск не выбирает форму – её выбирают руки, которые держат огонь.       Пэнси Паркинсон сдержала слово. Джастин Эйвери связался с Гарри рано утром. Сова принесла короткую записку, написанную мелким, нервным почерком: «Обед. Маггловское кафе «Мышь» на Кроу-стрит. Там спокойно».        Гарри не спал уже вторые сутки. Он смотрел на пергамент, и буквы плыли перед глазами. Но он заставил себя собраться. Потом он отдохнет. Обязательно отдохнет. Потом. Не сейчас.       А сейчас он задумался. Гарри ничего не помнил о Джастине Эйвери. Только то, что он учился на Слизерине. На два года младше. Во время войны был слишком молодым, чтобы стать Пожирателем. Но это ничего не значило. Слизеринцы всегда умели взрослеть быстрее.       Поттер проверил базы данных Аврората. Никакой информации. Ни одного задержания. Ни одной улики по какому-нибудь грязному делу. Ни одной связи с тёмными артефактами, которую удалось бы доказать.       Это пугало Гарри сильнее, чем если бы Эйвери был бывшим Пожирателем. Чистое досье в его мире обычно означало одно: человек слишком умён, хитёр и изворотлив, поэтому ни разу не попался.       − Но каждый выбор порождает десятки путей, − подумал Поттер, входя в кафе. − И один из них привёл меня сюда.       Кафе было маленьким. Как будто игрушечным. Столики на двоих, диваны с вытертой обивкой, запах корицы и перемолотых зёрен. Из колонок играл старый блюз, медленный, плавный, тягучий, как расплавленный воск.       Гарри пришёл заранее. Но его уже ждали.       Джастин Эйвери сидел за столиком у окна, чуть склонившись над книгой. Он не поднял головы, когда Гарри вошёл – только глаза скользнули поверх страниц, и остановились на нём. Ни улыбки. Ни приветствия. Только взгляд. Выжидающий, как у кота, который давно поймал мышь, а теперь продолжал с ней играть, потому что скучно, и развлекаться больше нечем.       Эйвери смотрел так несколько секунд. Потом медленно поднял руку и сделал едва уловимый жест − приглашение сесть. Гарри посмотрел на руки Джастина. Длинные, почти женские пальцы, с бледной, прозрачной кожей, с чернильными пятнами, которые не отмываются.       − Поттер, − раздался голос Эйвери. Тихий. Чуть хрипловатый. Он отложил книгу, но не закрыл, а положил раскрытой, страницами вниз. Бережно. Как будто боялся потерять место.       − Эйвери, − кивнул Гарри, садясь напротив.       Они смотрели друг на друга несколько секунд. Время тянулось медленно, как воск, который нагревают, но не дают течь. Поттер чувствовал, как Джастин рассматривает его. Взвешивает. Оценивает.       – Во всех талантливых людях, есть эти легкие, знакомые ноты безумия, – подумал Гарри. – Или это просто усталость, которая прячется за полуулыбкой?       Эйвери чем-то напоминал Гарри Питера Пэна со старых маггловских иллюстраций. Мальчика, который не хотел взрослеть и смотрел со страницы холодными чужими глазами.       Джастин был худощавый, со светло-русыми волосами, падающими на лицо, и серыми глазами, которые видели всё, но не показывали ничего. С тонкими, нервными чертами. Губами, которые улыбались, но улыбка не касалась взгляда.       Казалось, он пришёл сюда не помогать Гарри, а показывать путь в Неверленд, в страну, где время не имеет значения, где можно застрять навсегда, если не догадаешься, как выбраться оттуда.       – Жизнь порой преподносит удивительные сюрпризы, − сказал Эйвери. Его голос тек, как мёд с ложки. − Но никогда бесплатно. У всего есть своя цена.       Он наклонил голову, и свет упал на его лицо, высветив резкие скулы и тени под глазами.       − Каждый платит свою. Паркинсон хороший ростовщик. Она не даёт в долг просто так – она покупает души. А потом продаёт их обратно с процентами.       Джастин кивнул на чайник, который подогревался на обычной свече − без магии. Маленький медный чайник. Из носика поднимался пар. Пахло гибискусом и какими-то пряностями, которые Гарри не мог узнать.       Поттер посмотрел на чайник. Потом на Эйвери. В голове щёлкнул предохранитель – тот самый, который всегда срабатывал, когда рядом был кто-то слишком опасный или слишком умный.       − Не отравлен. И в нём нет зелий, − спокойно сказал Джастин, перехватив его взгляд. – Я понимаю твоё недоверие. В наше время доверие − роскошь. Я бы сказал, непозволительная, но… − он пожал плечами, налил себе чашку и сделал глоток. Медленно. Демонстративно.       Гарри ждал. Следил за его горлом. Как движется кадык. Как он сглатывает. Ничего. Ни спазма. Ни намёка на яд.       Эйвери опустил чашку на блюдце с тихим звоном.       − Видишь? Я всё ещё жив.       Поттер налил себе. Сделал глоток. Гибискус осел на кончике языка – кисловатый, терпкий, с непривычной горечью.       – Я могу доверять тебе? – спросил он, глядя прямо в глаза Эйвери.       – Хм. Как я уже сказал, доверие – это роскошь, − Джастин чуть склонил голову, и на его губах появилась улыбка. − Но я помогу тебе. Хотя бы потому, что всегда отдаю долги.       – Ты знаешь, что-нибудь о пропавших девушках? – не стал ходить вокруг Гарри. – О тех, которых похитил человек с лицом, которое никто не может запомнить? Которых превращают в восковые фигуры?       – Только то, что пишут в газетах, − спокойно ответил Джастин. – А журналисты, как ты знаешь, не всегда точны. Они пишут то, что продаётся. Дорого продаётся.       Он сделал ещё один глоток чая.       – Ничего больше. К сожалению.       – Я хочу, чтобы ты помог в расследовании, − Гарри подался вперёд, сокращая расстрояние. − Неофициально. Я могу заплатить...       – Я это сделаю, но не для тебя, Поттер, − перебил Эйвери, и в его голосе впервые появилась сталь. − Я возвращаю долг Пэнси. Мне нужно ознакомиться с делом. Посмотреть материалы своими глазами. То, что попадает в газеты – верхушка айсберга. Мне нужно знать, что скрыто под водой.       Гарри помолчал. Секунду. Две.       – Хорошо.       Он достал из внутреннего кармана мантии увесистую папку, в которой были все материалы дела. Протоколы допросов. Экспертизы. Колдографии мест преступлений. Копии воспоминаний.       Эйвери взял папку, но открывать не стал. Положил рядом с собой на диван, прижав ладонью, как будто боялся, что Гарри передумает.       – Я напишу, если что-то найду, − сказал Джастин. – Но не жди, что это будет быстро. Магия трансформации – это не любовный роман на ночь. Некоторые из этих ритуалов требуют времени, чтобы их понять.       Он поднял глаза на Поттера, и в них мелькнуло что-то, похожее на любопытство.       − И раз я уж впутываюсь во всё это… − Эйвери сделал паузу. Длинную. Тягучую. – Зачем вам я? Разве вам уже не помогает Нотт?       Гарри почувствовал, как внутри все засвербело. Имя Нотта прошлось по нервам, как пенопласт по стеклу. Мерзко, до скрежета зубов.       − Помогает, − ответил Поттер, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Выходило паршиво. – Именно поэтому мне и нужно… второе мнение. Твое.       Эйвери смотрел на него несколько секунд. В его серых глазах было понимание и, что хуже, одобрение. Как будто он знал, как это работать с теми, кому не доверяешь.       − Понятно, − тихо сказал он, − значит, нужно второе мнение. Подстраховка.       − Правда, − ответил Гарри.       Джастин усмехнулся. Но в этой усмешке был не сарказм и злость, а только странная, усталая мудрость человека, который слишком долго смотрел на мир из тени.       − Правда, − повторил он, пробуя слово на вкус. – Опасная штука. Ты уверен, что готов её узнать?       Гарри не ответил.       Они сидели в маленьком маггловском кафе, пили чай с гибискусом, и тишина между ними была плотной, как застывший воск.       ***       Стены не строятся из ничего. Каждый кирпич – это несказанное слово. Каждый слой – вопрос, который побоялись задать. А потом однажды понимаешь, что между вами уже не пройти. Остаётся кричать. Но крик тонет в тишине, как воск в пламени.       Гарри избегал Гермиону весь день после встречи с Эйвери. Он ненавидел врать. Всегда ненавидел. Но сейчас знал, что правда – это та роскошь, которую он не может себе позволить. Сказать Гермионе, с кем встречался? Она не поймет. Не простит. И будет права. Поэтому он выбирал молчать.       Гермиона и сама не искала встречи. Не хотела стать той, кто сделает контрольный выстрел в его надежду. Или той, кто будет молчать, зная больше, чем имеет право. А ещё она не хотела слушать в очередной раз подозрения про Тео. Потому что сейчас, во всем этом море безумия, где тонули улики, алиби и сама реальность, он стал островом затишья. Местом, где её мысли, пусть всего на час, но переставали накрывать её волнами.       Поэтому сегодня они работали каждый в своем кабинете. Гермиона не зашла к Гарри обсудить новую идею. Гарри не зашёл к Гермионе выпить чашку кофе. Впервые за годы работы в Аврорате они были оба на месте − и отправились обедать порознь.       − Это дело? − думала Гермиона. − Или Тео? Или мы сами? Кирпичик за кирпичиком.        Но они возводили стену. И оба делали вид, что не замечают.       После обеда Гарри всё же решился. Поднялся, прошёлся по коридору, остановился перед её дверью. Несколько секунд стоял, глядя на створку, на табличку с именем Гермионы. Потом решился, толкнул дверь и вошёл.       Грейнджер подняла голову. Она посмотрела на него по-другому, не как раньше. Без привычного тепла. В глазах была усталость и что-то так похожее на разочарование. Поттер посмотрел на неё. Она выглядела иначе. Или это только показалось ему. Но кожа была слишком ровная. Лицо слишком спокойное. Слишком. Как будто её черты стали менее подвижными, менее живыми. Он не спросил. Не смог. Вместо этого.       – Гермиона, – начал он. Голос прозвучал нервно, выше обычного, как будто он боялся, что его предательство (встреча, Эйвери, запах табака) просочится наружу.       – Гарри, − констатировала факт Гермиона так, как будто она ждала его, но не была рада видеть.       Впрочем, так и было. Тео Грейнджер сейчас была бы рада куда сильнее. С ним было бы тихо, было бы спокойно, с Гарри же были только недосказанность и напряжение. Поттер прочитал эту мысль на её лице, и это кольнуло больнее, чем любое обвинение. Но он решил не сдавать.       – Как дела? – спросил Поттер, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       – Тебе правда интересно? – Гермиона посмотрела на него в упор, и в её глазах мелькнули огоньки вызова. – Потому что, если ты хочешь снова начать разговор про Нотта, я лучше сразу уйду.       Слова падали на пол, как осколки. Звонкие. Острые.       Гарри хотел закричать. Схватить её за плечи и трясти, пока она не поймёт, что Нотт – это опасность, что рядом с ним не должно быть тихо и спокойно. Но он знал: если Грейнджер решила, что Тео не виновен, она будет верить ему до конца. Но он не обязан. Зато обязан найти девушек. И защитить Гермиону. Он не должен оттолкнуть её сейчас. Особенно сейчас.       – Обещаю не начинать пластинку про Тео, − сказал Гарри, сцепив зубы. − Ты ему доверяешь. Я не буду обещать доверять тоже. Но не буду говорить тебе все снова. Так как дела?       Гермиона перевела дыхание. Напряжение в её плечах чуть спало, но не исчезло.       – Жива, − ответила она осторожно, как будто пробовала слова на вкус, прежде чем подать его на блюде Поттеру. − Мы с Тео обсуждали, что думает мастер, когда превращает девушек...       – Зачем? – перебил Гарри.       – Если поймём, как он мыслит, − Гермиона посмотрела на него с тем самым выражением, которое он знал со школы, когда она объясняла непонятную ему тему. Он всё равно не понимал, а она всё равно объясняла, − то поймём, кто он.       – Так понимаю, идея Нотта? – Гарри не смог скрыть отвращения. Голос стал резче, чем он хотел. – Так хочет быть понятым.       – Гарри, – предупреждающе зашипела Гермиона. В этом шипении было столько злости, боли и отчаяния, сколько он не слышал уже давно.       – Прости, − он поднял руки в примирительном жесте, но получилось нелепо, фальшиво.− Лезу не в свою дело. Теперь же в твоих делах − Нотт.       Слова вырвались сами. Он не успел их поймать.       – А кто в твоих делах, − голос Гермионы стал тихим, почти ласковым и ещё более опасным, − что от тебя в разгар рабочего дня пахнет кафе и сигаретами, Гарри?       Он замер.       – Деловая встреча, − ответил Поттер слишком быстро.       − Точно, − Грейнджер кивнула, и её губы сложились в жёсткую ухмылку. – Прости. Лезу не в свои дела. В твоих же делах теперь встречи. А не пропавшие девушки.       Гермиона повторила его интонацию. И это было хуже любого удара. Они стояли друг напротив друга. Между ними – стол, заваленный бумагами. И стена, та самая, которую они оба строили кирпич за кирпичиком, слово за словом.       – Тебе лучше уйти, − первой сказала Грейнджер. Её голос был тихим, ровным. − Не думаю, что хочу обсуждать с тобой сейчас что-либо.       Гарри не ответил. Только болезненно посмотрел на подругу. Развернулся и вышел из кабинета. Дверь хлопнула. Громко. Отрывисто. Как выстрел. Звук разнёсся по коридору и затих где-то в конце, оставляя после себя только тишину.       ***       Сегодня Тео был в своей квартире. Сегодня у него было хорошее настроение. Впервые за много времени. Впервые за десятки попыток. Ведь всё шло согласно плану. Тому самому, который жил в его кудрявой голове так долго, что успел покрыться пылью, как фолиант в библиотеке. И, как этот самый фолиант, он не потерял ни одной буквы.       Он тряхнул волосами. Тёмная прядь упала на глаза. Тео не спешил её поправлять. Ему нравилось смотреть на мир сквозь неё – немного размытый, немного искажённый, как будто ты уже наполовину не здесь, а там, где воск прорастает сквозь кожу.       − Как у Грейнджер, − подумал он. И улыбнулся.       Он откупорил бутылку вина. Красное. Полусладкое. Единственное. Налил себе полный бокал вина. До краёв. Проливая на ковёр. На белоснежную рубашку. Сделал глоток. Вкус был тем же. И не тем одновременно. Что-то изменилось. Или он сам. Или это только казалось ему. Не важно.       Тео прошёл по комнате. Медленно, плавно, как свеча, которая не хочет гаснуть. В его походке было что-то изящное, почти танцевальное, немного безумное. Но безумие бывает разным. Это было красивое.       Так же неожиданно, как он начал двигаться, Нотт замер. Перед его глазами вдруг промелькнуло лицо Гарри. Его обвинения. Его ненависть. Та самая тупая, животная чуйка, которая всегда раздражала Тео своей точностью.       − Гарри, Гарри, Гарри, − пропел он, делая ещё один глоток. – Ты всегда начинаешь подозревать меня первым. В каждом времени. В каждой попытке.       Нотт криво ухмыльнулся, немного склонив голову вправо.        − У тебя нет мозгов, но есть собачья чуйка. Это даже забавно. Ты чувствуешь запах крови и мечешься, пытаясь взять след, не понимая, что уже проиграл.       Тео порхал по квартире с бокалом в руке. От стола к окну. От окна к стеллажу. От стеллажа к креслу. Но свечи горели ровно, их пламя почти не дрожало. Воск стекал по подсвечникам медленно, неохотно, становясь свидетелем этого танца.        − В этот раз, − Тео остановился и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. – В этот раз Грейнджер не верит тебе. А без её мозгов твоя интуиция − просто паранойя. Ты чувствуешь, но не можешь доказать.       Тео залпом допил вино. Поставил бокал на подоконник. Слишком резко, тот покачнулся, почти упал. Когда Тео поймал его на грани. Пальцы сжались на стекле. Идеальный баланс. Как всегда.       − Ты на шаг позади, Поттер, снова. Снова опаздываешь. Как и всегда, когда пытаешься поймать меня. Ты играешь по правилам. Но пишу их я.        Он снова задвигался по комнате. Шаг. Ещё шаг. Круг. Тело двигалось само, повинуясь внутреннему ритму.       Взгляд упал на часы. Время. Странная штука. Люди так привыкли к его линейности − вчера, сегодня, завтра, − что не представляют, что может быть иначе. Что можно прыгать между временами, как между этажами. Узнавать то, что когда-то только случится. Возвращаться к тому, что уже давно произошло.       Например, знать заранее, что Гарри попросит помощи у Эйвери.       Тео улыбнулся.       − Конечно, попросит, − сказал он вслух. Голос звучал тепло. Мягко. − Ведь Поттер не верит мне. И правильно делает. Потому что я – тот, кого он ищет.       Нотт сделал ещё один круг по комнате. Слова сложились в маггловскую песню, которую он уже и не помнил, когда и где услышал, но которая сейчас всплыла со дна памяти. Он запел тихо, хрипловато, как будто голос шёл из трещины в стене:       

Дыханья нет, поцелуй завис,      

Еще чуть-чуть − и титры на бис.      

Просыпайся, менять постель −

Пора. Игра не стоит      

Свечи зажги и не дождись...

      Он замер. Слова повисли в воздухе, как капли воска, которые ещё не упали.       Гермиона. Её лицо возникло перед глазами – гладкое, спокойное, почти кукольное. Мозг подкинул воспоминание о том, как она улыбалась ему в ресторане. Как сбросила звонок Гарри. Как смотрела на него через стол спокойно и тепло. Без тени страха.       − Гермиона, − прошептал Тео, и в этом шепоте были и нежность, и одержимость, и что-то ещё чему не было названия. − Наверное, Шекспир писал о тебе в своей «Зимней сказке». Наверное, ты, заучка с копной волос, интересна не только мне, но и Уильяму.       Он усмехнулся, но в этой усмешке была тень ревности.       − Но Уильям мёртв, − добавил он тише. − А я – нет. И никто, кроме меня, не может так же путешествовать во времени.       Тео опустился на ковер. Прямо посередине комнаты. Лёг на спину, раскинув руки в стороны, и уставился в потолок. Прямо над ним висела люстра. Старинная. С медными плафонами, которые давно почернели от времени и воска. Он взмахнул палочкой. Свечи зажглись.       Десятки свечей вспыхнули в люстре, в подсвечниках на подоконнике, на столе. В комнате стало ярко, почти ослепительно. Впервые за много дней. И в этом свете Тео был настоящий. Тем, кого он прятал в полумраке, в тенях, в отражениях. В его глазах горело безумие. Страшное и завораживающее одновременно. Безумие художника, который знает, что его шедевр почти завершён.       Воск капал со свечей вниз. Медленно. Неумолимо. Одна капля упала рядом с его рукой. Вторая – на рукав рубашки, оставляя желтоватое пятно. Третья – почти коснулась щеки. Тео не отодвинулся. Он лежал в кругу из воска. Застывающие капли соединялись в причудливые линии, образуя вокруг него алтарь.       − Я – мастер, − сказал Тео. В голосе не было ни капли сомнения.       − Я – мастер, − повторил он. Слова осели в тишине, как воск на холодном полу.       Тео закрыл глаза. На губах замерла нежная, счастливая улыбка. Улыбка человека, который может не врать. Себе. Ей. Миру. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. Свечи горели. Воск стекал. Время текло. Но для Тео оно остановилось. Он лежал под люстрой, в центре воскового круга, и ждал. Ждал, когда Грейнджер поймёт. Когда Гарри проиграет. Когда всё наконец встанет на свои места.       − Скоро, − прошептал он. − Совсем скоро...        Да, Тео лежал. И улыбался. Он помнил каждое прикосновение. Каждую трансформацию. Каждую попытку. И знал: в этот раз всё будет правильно. В этот раз она останется с ним. Навсегда.