Воск

      Мы течём сквозь часы, оставляя за собой восковые следы. И только когда оглядываешься, понимаешь: это не следы. Это копии тех, кем ты перестал быть. И тех, кем никогда не стал.       Отношения между людьми − самое интересное, что может быть. Иногда они возводят между собой стены молчания и непонимания. А иногда рушат воздвигнутое − общими мыслями, идеями, интересами. И вот не успеваешь заметить, а на руинах уже пророс живой цветок. Живое пульсирующее в груди чувство.       Тео сидел напротив Гермионы в небольшой кофейне недалеко от Министерства.       Пар от кофе тонкой струйкой поднимался вверх, чтобы растаять чуть выше чашки. Они молчали − каждый погруженный в свои мысли, но это была та самая комфортная тишина, когда не нужно придумывать тему, чтобы пауза перестала быть неловкой.       Несмотря на всю ту панику, которая преследовала Грейнджер все эти дни − с тех пор， как она прочитала «Папирус Ахмеса», с тех пор， как не нашла ни в одной книге способа обратить трансформацию − рядом с Ноттом ей было удивительным образом спокойно. Тепло.       Пальцы рядом с ним не казались такими чужими. Кожа не была слишком мёртвой. Мимика − такой замедленной. Или рядом с ним она не думала об этом. Гермиона не знала, просто отдыхала в затишье.       Тео тоже было удивительно спокойно.       Ему казалось, что Грейнджер понимает его, когда он говорит. И ещё больше − когда он молчит. Странно. Он всегда мечтал, чтобы его поняли. Чтобы кто-то посмотрел на него так, как смотрела сейчас Грейнджер − как будто знала, что у него в душе. Что у него в сердце. Мечтал и боялся одновременно.       Но сейчас ему хотелось сохранить этот момент.       Сохранить Гермиону.       Для себя.       И он знал: однажды это случится. И это «однажды» уже скоро.       − Знаешь, я часто думаю про мастера, − начала Грейнджер. Её голос был задумчиво тихим. − Убийца ли он на самом деле? Ведь все люди стремятся к счастью. К покою. И он даёт это тем, кого трансформирует.       Тео замер. Вслушался в каждое её слово, боясь пропустить хоть одно. Его сердце, казалось, перестало биться.       − Мы все хотим быть счастливыми, − продолжила Гермиона. − Но что такое счастье, Тео? Как ты думаешь?       Он задумался. На несколько долгих, тягучих мгновений. Что же такое счастье?       − Я думаю, что счастье — это состояние души, − наконец выдохнул Нотт. − Оно формируется мыслями, а не обстоятельствами.       − Мыслями? — Гермиона чуть наклонила голову, и солнечный свет упал на её лицо. Слишком гладкое, слишком спокойное. — Наверное, все пропавшие девушки думали, что мастер их любил. Или что они любили его. И поэтому были счастливы.       Она замолчала, а потом спросила то, от чего у Тео перехватило дыхание:       − Но принадлежали ли эти мысли им? — спросила Гермиона.       И сама же ответила, не дожидаясь.       − Принадлежали.       Тео смотрел на неё, не отрываясь. Внутри что-то дрогнуло — там, где он привык держать всё под контролем. Слишком долго.       − Да, − сказал он, и его голос прозвучал глубже, чем он хотел. − Мастер использовал зелья счастье и спокойствия. Но если зелье спокойствия действительно убирает тревогу, то зелье счастья… − он запнулся, подбирая слова, − оно не делает счастье из ничего. Только раскрывает то, что уже есть внутри. Усиливает. Концентрирует. Но если внутри была пустота — оно сделает пустоту ещё больше.       − А если внутри было счастье? — тихо спросила Гермиона.       − Тогда девушки уходили с ним добровольно. Потому что он дарил им не иллюзию. А самих себя. Настоящих. Счастливых.       Гермиона держала стакан кофе, чувствуя, как он греет пальцы. Сделала глоток. Горько. Или ей только кажется? Или это только память о том, что кофе должен быть горьким?       − Но разве можно быть несвободной и счастливой? — спросила она, поднимая на него глаза.       Тео выдержал паузу. Длинную. Вязкую. Как воск, который медленно стекает по свече.       − Ты думаешь, что свобода − это всегда счастье? − ответил он вопросом на вопрос.       − Нет, − Грейнджер покачала головой. Медленно. Задумчиво. − Порой за свободой прячется счастье. Но порой — одиночество. Пустота.       Она замолчала. А когда заговорила снова, её голос стал тише, почти шёпотом:       − Мастер свободен. Но был ли он когда-нибудь счастлив? А те девушки − были. Может, поэтому он так хотел сохранить момент чужого счастья? Потому что сам никогда его не знал?       Тео почувствовал, как ком подступил к горлу. Он сделал глоток кофе − пряча в его темноте свой взгляд, в его горечи − свою горечь.       − Может, поэтому он лишал их свободы? — продолжила Гермиона. − Потому что сам не знал, что делать со своей. Может, иногда быть свободным − это бояться, что ты никому не нужен.       Она смотрела не него. Спокойно. Без страха. Без осуждения.       − Она понимает, − подумал Нотт. Сердце колотилось где-то в груди. Тяжело. Гулко. — Она единственная, кто действительно понимает.       − Может, − выдохнул он тихо, себе в чашку, почти не разжимая губ.        А потом рискнул:       − Но что значит − быть не одному?       − Быть понятым, − ответила Грейнджер так, как будто это было и так очевидно. — И быть принятым. Без условностей. Не потому что, а просто так.       Она пожала плечами. И в этом жесте не было безразличия. Только уязвимость.       Тео смотрел на неё дольше, чем следовало. Дольше, чем позволяла вежливость. Дольше, чем он позволял себе сам когда-либо.       − Она не боится мастера. Не боится меня, − понял он. — Она видит не чудовище. Художника, который устал быть один.       − А если тот, кто понял и принял, уйдет? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но где-то в середине фразы он сорвался. Чуть-чуть. На полтона. Но этого было достаточно. –Если снова останешься один? В пустоте? В свободе, с которой не знаешь как быть?       Гермиона выдержала пронзительный взгляд.       − И поэтому мастер даёт счастье и лишает свободы, − сказала она. − Чтобы они не ушли. Чтобы остались с ним. Чтобы он принадлежал хоть кому-то. Хотя бы как творец. И не был один.       Слова упали в тишину. Тяжёлые. Точные.       Тео не мог поверить. Он просто сидел, сжимая пальцами чашку, и смотрел на неё. На женщину, которая только что описала его душу — и не знала об этом. Или знала? Или чувствовала?       Он хотел сказать что-то. Признаться. Произнести хотя бы «ты права». Но слова застряли в горле. Застыли, как воск, который слишком долго держали без огня.       Гермиона улыбнулась. Тепло. Грустно. И от этой улыбки внутри у Нотта всё перевернулось. Он понял, что ему нравится Грейнджер. Не как очередной экспонат, а как женщина, которая видит его насквозь и не отворачивается.       − Это опасно, − подумал он. — Она делает меня человеком. А человек — слаб. Человек — ошибается. Человек — может не успеть.       Он подумал, но не отодвинулся от неё.       − Знаешь, − сказала Гермиона, нарушая тишину. — Я, кажется, начинаю понимать мастера. Не как аврор. А как… − она запнулась, подбирая слово, − … как человек.       Тео молчал. Знал, что если он сейчас откроет рот, то скажет слишком много. Вместо этого просто кивнул. И улыбнулся той самой редкой улыбкой, которую прятал ото всех годами. Не безумной. Тёплой. Почти нежной. Почти человеческой.       − Она понимает, − повторил он про себя. — Единственная， кто понимает. Теперь я не смогу отпустить ее.       Никогда.              ***              Чтобы разобраться в чем-то, нужно время. Чем сложнее то, в чём предстоит разобраться, тем больше времени требуется. Трансформация требует времени. Доверие жертв требует времени. Даже то, что лицо мастера никто не запомнил, тоже требует времени. И чтобы понять, как именно он это делал, нужно было время.       Гарри знал это. И всё равно каждый день, каждый час, каждое мгновение ждал сову Эйвери. Ждал с надеждой, что тот хоть немного приоткроет завесу тайн.       И не зря.       Спустя несколько дней сова постучала в окно кабинета Гарри. Трясущимися пальцами он разломал печать − без инициалов, без опознавательных знаком. Глаза скользнули по пергаменту.       «У меня есть для тебя информация. Встретимся в том же кафе. Сегодня. В девять. Расскажу, что удалось узнать. Д.Э.».       Поттер перечитал записку по меньшей мере раз двадцать. Неужели сегодня он сдвинется с мертвой точки? Неужели сегодня он узнает имя мастера − или хотя бы получит подсказку, где искать?       Он то и дело поглядывал на часы. Время тянулось медленно − как подтаявший воск по подсвечнику. И когда стрелки замерли на половине девятого, Гарри шагнул в камин.       В прошлый раз, когда он пришёл в кафе, Эйвери его уже ждал. В этот раз история повторялась. Только теперь Джастин сидел за столом не один.       Пэнси Паркинсон курила, откинувшись на спинку стула. Дым тонкой струйкой тянулся к потолку, растворяясь в полумраке. Эйвери склонился над блокнотом, что-то быстро записывая — маггловская ручка в тонких пальцах скакала по странице, оставляя за собой чёрные, неровные линии.       Когда они услышали шаги Гарри, оба подняли головы. Синхронно. Как будто репетировали. Посмотрели на него. Эйвери − с лёгкой ухмылкой. Пэнси − с каким-то странным пониманием.       − Поттер, − протянул Джастин. И в его голосе послышалась та самая хитрая, кошачья нотка. − И вот мы видимся второй раз на этой неделе. Встречаться с главой Аврората так часто — дурной знак.       Он чуть наклонил голову, и свет упал на его лицо, высветив тонкие, нервные черты.       − А ты… ты веришь в знаки, Гарри?       − Мы с Поттером из тех, кто верит не в знаки, а в долги, − резко отрезала Пэнси. Она, не глядя, затушила сигарету в пепельнице. Её голос был ровным, но в нём слышалась сталь — та самая, которая позволяла ей держать в узде половину тёмного Лондона.       Гарри согласно кивнул, присаживаясь. Её здесь не должно было быть, но почему-то он испытывал сейчас странное облегчение, что был с Эйвери не один на один.       К ним подошёл официант. Джастин снова заказал чай с гибискусом — тот самый, кисловатый, терпкий. Паркинсон и Поттер − кофе. Она − со сливками, он — эспрессо, чёрный, горький, как его настроение.       Напитки принесли. Но никто не притронулся к своей чашке. Пэнси и Гарри смотрели на Эйвери. А тот не торопился начать разговор.       − Ты сказал, что у тебя есть для меня информация, — наконец нарушил вязкую тишину Поттер.       Эйвери посмотрел. Но не на Гарри. На Пэнси.       − Да, − сказал он мягко, почти ласково. − Я расскажу всё, что смог найти. А когда расскажу, Паркинсон снимет с меня метку долга.       Паркинсон сделала глоток кофе. И медленно, демонстративно, с тихим звоном поставила чашку на блюдце.       − Сниму, − кивнула она. − Но так как ты должен мне − я тоже хочу знать, что ты нашёл.       Пэнси достала новую сигарету, взяла её дрожащими пальцами. Или это только казалось, что они дрожали? Зажгла. Сделала особенно глубокую затяжку.       — Я уже говорила однажды и повторю: я не хочу стать следующей.       Эйвери улыбнулся во весь рот, обнажая ровные белые зубы. Улыбкой, которая не коснулась глаз.       − Тогда, − он сделал театральный жест — кисть описала в воздухе полукруг, − вот что мне удалось понять.       Он замолчал, давая словам осесть.       − Ваш мастер, он… бесспорно умён и талантлив. Честно, я восхищен. Он разобрал древнеегипетский обряд трансформации людей в восковые фигуры. И не просто разобрал − доработал.       − Это я уже знаю, − твердо отчеканил Поттер. — Как именно он это делает?       − Если коротко: сначала он привязывает жертву к себе. Настраивает её на свою магию и на сам процесс трансформации. А уже потом, используя созданную связь и свою магию, медленно начинает менять её ДНК, − Эйвери говорил спокойным, почти лекторским тоном, но в его глазах горел живой, острый интерес. − Его присутствие успокаивает жертву. Делает счастливой. Но мастер должен быть достаточно близко к жертве. Иначе трансформация может пойти слишком быстро или слишком медленно. Обращаемая может рассохнуться. Или растаять. Или сойти с ума. В буквальном смысле.       Гарри почувствовал, как внутри всё похолодело.       − Как именно он привязывает жертву? С помощью зелий? Значит, он хороший зельевар? — спросила Пэнси, выпуская дым в потолок.       − Хороший, − подтвердил Эйвери. — Он использует не классические, а − модифицированные. Значит, он должен уметь варить их сам, или же быть достаточно богатым, чтобы заплатить за них.       − Ты знаешь, кто мог бы сварить такие зелья? — прищурилась Паркинсон.       − Зелья здесь не главное. Их может сварить любой хороший зельевар, если знает формулу и понимает, что хочет получить, − Эйвери покачал головой. — А вот сделать настройку может только очень сильный и талантливый волшебник.       − Сильный, талантливый волшебник, который должен быть близок к жертве? — уточнил Гарри. Голос прозвучал глухо.       − Однозначно, − кивнул Джастин. − Настройку нельзя сделать на расстоянии. Нужно быть рядом. Контролировать. Касаться. Проверять.       Поттер сжал челюсть. В голове пульсировала одна мысль, которую он боялся произнести вслух.       − Эта трансформация… − он запнулся, сглотнул. — Она обратима?       Эйвери посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнула то ли усталость, то ли жалость. Гарри не разобрал.       − Насколько мне известно, − сказал Джастин тихо. — Ни одна подобная трансфигурация не имеет обратного хода. Во всяком случае, я не знаю ни одного источника, где описывалось бы возвращение к исходной форме.       Слова больно резанули по живому. Поттер не ответил. Только кивнул. Один раз. Резко.       − Почему никто не запомнил его лица? — спросил он, меняя тему. Потому что, если бы продолжил думать об обратимости, то сорвался бы. Сейчас Гарри не мог себе этого позволить.       Эйвери улыбнулся. И в этой улыбке было что-то от кота, который наконец дорвался до сливок.       − А вот тут самое интересное, − он сделал ещё один театральный жест — на этот раз пальцы сложились в щепотку, как у фокусника, который вот-вот вытащит кролика из шляпы. − Мастер использовал Маховик времени. Причем прокручивал его совершенно безумным способом − менял время сразу в двух направлениях: в прошлое и в будущее одновременно. Как результат − его лицо смазалось. Растворилось. Никто не мог его запомнить, потому что его не существовало ни в одной временной точке достаточно долго.       − Разве такое возможно? — Пэнси отставила кофе. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.       − Вполне, − Эйвери пожал плечами. — Были Маховики времени с двумя шестеренками. Они позволяли так делать.       − Но… − Гарри подался вперёд, − наверняка у такого были последствия?       − Конечно, − кивнул Джастин. − У этого есть своя цена. Можно расщепиться, как при неудачной аппарации. Можно остаться стариком за одну ночь. Можно сойти с ума − когда твой мозг не успевает синхронизироваться с телом в разное время. Вариантов много.       − Ты… − Пэнси затушила сигарету, не докурив. — Ты знаешь, кто способен на такое?       − Без понятия, − покачал головой Эйвери. − И я не собираюсь искать мастера. Такие встречи не кончаются добром.       Он замолчал. Сделал глоток чая.       — Но теперь, Поттер, ты знаешь, кого искать. А ты, Паркинсон, можешь закрыть долг.       Пэнси взяла палочку. Без лишних слов, без угроз, без благодарности, легко коснулась руки Эйвери. Метка долга соскользнула с его ладони — серая, маслянистая, похожая на застывший воск, − она растворилась в воздухе, не оставив и следа. Джастин посмотрел на чистую ладонь. Удовлетворённо улыбнулся — в этот раз почти искренне. Закрыл блокнот. Поднялся.       − Если будет нужна ещё моя помощь, − бросил он уже, стоя у входа, − это будет стоить денег. Или услуги. Я больше не должник.       И вышел. Не оглядываясь. Растворился в сером лондонском вечере, как чеширский кот, который оставляет после себя только улыбку. Да и та растворяется через секунду.       Пэнси залпом допила кофе.       − Найди этого психа, Поттер, − сказала она, поднимаясь. — Найди, пока он не нашёл меня.       Она ушла следом. Быстрым, деловым шагом женщины, которая не привыкла оглядываться.       Гарри остался один. Он сидел в маленьком маггловском кафе, смотрел на остывший эспрессо и прокручивал в голове каждое слово.       Необратимо.       Слово врезалось в сознание, как нож в ещё живое тело. Луна не вернётся. Никто из них не вернётся.       Маховик времени. Две шестерёнки. Человек, который должен быть рядом с жертвой.       Имя всплыло само собой.       Теодор Нотт.       Гарри закрыл глаза. Внутри всё кипело. Отчаяние. Злость. Страх. И странное, холодное спокойствие человека, который знает, куда идти. Он достал палочку. Сохранил воспоминание.       Нужно искать владельца Маховика Времени.       Это ещё не ответ. Но это уже огромный шаг в нужном направлении.