Воск

      Тлеет уголь под пеплом. Воск стекает по рёбрам подсвечника. В этом мире только две вещи умеют плакать красиво: небо – дождём и свеча – сама собой.       Гарри мерил шагами свой кабинет. Двенадцать средних шагов в длину. Четырнадцать – в ширину. Он уже сбился со счёта, сколько кругов сделал. Пальцы сами собой вцепились в волосы, взлохматили их, потом упали. Снова вцепились.       Он то подходил к доске, на которой не было ни одной записи, потому что писать было нечего, то к окну. За стеклом не происходило ничего, что могло бы привлечь его внимание. Жухлая трава. Лужи. Облезший кот, бредущий по своим кошачьим делам, никуда не спеша. Гарри завидовал этому коту. Он знал куда шел, Поттер − нет.        Гарри садился за стол, в своё кресло − но его хватало ровно на несколько минут. Потом он вскакивал, и всё начиналось заново. Двенадцать шагов в длину. Четырнадцать – в ширину.       Он еще вчера утром сделал официальные запросы по Маховикам времени. В архив. В отдел тайн. Всюду, где могла сохраниться хоть какая-то информация. Результатов не было до сих пор.       Сначала Гарри ждал в архиве – сидел на стуле, сжимал в руках пустую папку и смотрел, как сотрудники изучают пергаменты. Но после тридцати минут его нервного присутствия Эмилия Красински, главный архивариус аврората, и Майкл Стоун, ведущий специалист отдела тайн, переглянулись. И Эмилия сказала:       − Поттер, это займет время. Мы пришлём вам отчёт. А работать комфортнее без заведенного маятника в вашем лице.       Гарри не обиделся. Он понимал. Он сам себя не выносил в таком состоянии. Поэтому он мерил шагами сначала свой кабинет. Потом квартиру, где трижды налетел на угол стола. Теперь снова кабинет.       К четырем часа вечера на столе главы Аврората выросла крепость из картонных стаканчиков из-под кофе. Гарри перестал чувствовать вкус ещё после третьего, но продолжал пить. Пальцы, сжимавшие очередной стаканчик, дрожали от напряжения. Он ждал, и не знал, куда себя деть, пока ждет.       Когда дверь открылась, он подскочил. Эмилия Красински вошла в кабинет тенью. Высокая, худощавая, строгая женщина средних лет, с тёмными волосами, стянутыми в тугой узел на затылке, в идеально сидящей мантии. На ткани не было ни одной лишней складки. На лице – ни одной эмоции. Только профессиональное спокойствие.       Но по первым нотам её голоса Поттер понял все.       – Гарри, – начала она, и надежда разбилась, как стекло, упавшее на кафель. Звонко. Бесповоротно.       – Ничего, да? – перебил он. Голос прозвучал глухо, с хрипотцой, с отчаянием, которое скреблось в горле.       – Нет, — Эмилия положила на стол тонкую папку. Почему-то Гарри ждал, что она будет толще. – Ничего.       Архивариус не села. Продолжила стоять напротив него, прямая, как свеча, которая ещё не начала плавиться.       – Все известные Маховики времени были уничтожены после войны, − продолжила она. Ровно. Безжалостно. – Несколько изъяли у Пожирателей при обысках – у Лестрейнджей, у Ноттов, у Мальсиберов. Их также уничтожили. Уничтожили даже тот, который принадлежал Альбусу Дамблдору, а после Минерве Маккгонагал. Сейчас Маховики под строжайшим запретом. За создание − Азкабан.       Гарри сцепил пальцы на затылке. Сжал. Разжал.       – Но теоретически… его можно создать? – спросил он. Вопрос прозвучал глупо. Он сам это знал.       − Только теоретически, − Эмилия чуть склонила голову, и в её тёмных глазах промелькнула усталость. − Технологии давно утрачены. И волшебники перестали обладать тем интеллектуальным и магическим потенциалом, который был нужен для их создания. Майкл не знает никого, кто мог бы сделать Маховик сейчас. Я − тоже.       – А Нотт? – Гарри подался вперёд, вцепившись в край стола. Костяшки побелели. − Ты же работала с ним несколько раз. Знаешь его. Он талантлив. Он бы мог?       Эмилия замолчала. Секунда. Две. Три.       – Бесспорно, Теодор очень талантлив, − сказала она осторожно, как будто взвешивала каждое слово. − Но даже его магического потенциала не хватило бы, чтобы создать Маховик времени. Его мать занималась исследованиями в области времени, но безуспешно. И она была владелицей одного из маховиков. Но, повторюсь, тот был изъят и уничтожен.       Гарри откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Под веками поплыли красные круги.       – Значит… искать маховики времени смысла нет? – спросил он, хотя уже знал ответ.       – На белом рынке – нет. Легальных не существует – это однозначно. И тут никто не знает больше, чем Аврорат и Минстерство, – Эмилия чуть смягчила голос. Совсем чуть-чуть, но Гарри услышал. – Но мы никогда не можем быть уверены в черном, Гарри. Ты это прекрасно понимаешь.       Он открыл глаза. Посмотрел на неё. Жесткая, угловатая, с идеально заколотыми волосами. Она не улыбалась. Но в её взгляде было что-то, похожее на поддержку. Или на понимание.       – Хорошо, – выдохнул Гарри. – Спасибо. Ты и Майкл… вы отлично сделали свою работу.       Эмилия кивнула, принимая комплемент без ложной скромности, без лишних слов.       – Мы тоже хотим, чтобы ты нашел этого ублюдка, Гарри, – сказала она, поворачиваясь к двери. – Мы тоже хотим.       И вышла. Бесшумно, так же, как и вошла.       Поттер остался один. Теперь он сидел в кресле и смотрел на пустую доску, на крепость из стаканчиков, на тонкую папку, которая не дала ему ровным счётом ничего.       − Ничего, – повторил он про себя. – Ничего. Кроме того, что Маховик может быть у кого-то, кого не касаются руки Министерства, у кого-то, кто достаточно умён и безумен, чтобы использовать его. Или всё-таки Эйвери ошибся. Или соврал.       Гарри не знал, где заканчивается правда и начинается ложь. Он смотрел на свои пальцы, они всё ещё дрожали. На подушечках – чёрная пыль. Воск с письма, который так и не отмылся. Или просто Гарри не старался достаточно сильно.       Поттер знал, что у него одна дорога. Знал, кому он должен написать. Кого попросить о помощи в дальнейшем расследовании. Но пока не позволял оформиться этой мысли окончательно. Пока он просто сидел, и смотрел, как воск застыл причудливыми наплывами. Но в голове уже звучал голос Джастина:       − Если будет нужна ещё моя помощь, это будет стоить денег. Или услуги. Я больше не должник.       Значит, придется платить.       ***       Темнота. Запах пыли. Запах воска.       Как же Тео скучал по поместью. Не по дому − нет. А по этому месту. Чтобы попасть сюда, нужно отодвинуть стеллаж, открыть крошечную дверцу в узкий коридор, где едва помещается один не очень крупный человек − Тео приходилось пригибаться. Пройти по нему до крутой лестницы, ведущей в самый низ. Спуститься. А потом – дверь. Тяжелая, дубовая, защищенная магией.       Требовалась магия Тео, чтобы ее открыть. Магический отпечаток считывался, и дверь пропускала в густую темноту.       Он не спешил зажигать свечи. Сначала просто замер у входа. Сделал глубокий вдох. Почувствовал аромат остановленного времени и роз, которые принес с собой. Которые всё ещё сжимал в руке.       Сухая, чуть горьковатая прохлада подвала, в которой спокойно отдыхает пыль. Воск добавляет медовой, текучей теплоты. Как остывающее пламя свечи. Как наполированная до блеска старинная мебель. И розы. Алые. Со сладким, тяжёлым запахом. Так пахнут только эти цветы – те, что обещают красоту, но причиняют боль.       Все вместе складывалось в плотную, бархатистую тишину. Ностальгическую. Уютную. Слегка меланхолическую. Как будто идешь по картинной галерее, где время остановилось навсегда.       Тео сделал ещё один вдох. Достал палочку.       Галерея озарилась светом. Изящным. Мягким. Приглушенным − но достаточным, чтобы подвал превратился в настоящий храм искусства. Высокие, светлые потолки с люстрами из хрусталя, где свет свечей отражался в каждой грани стекла. Паркетный пол из дуба − теплый в свете пламени. Глубокие зелёные стены, на которых в золотых рамах висели картины Фриды Кало, Винсента ван Гога, Сальвадора Дали, Амедео Модильяни.       Несмотря на то, что это был подвал, здесь было тепло. Сухо. Много воздуха. Идеальные условия, чтобы каждый экспонат сохранился на века.       Но все эти картины − о которых мечтали коллекционеры, про которые с упоением рассказывали искусствоведы, которые запоем рассматривали любители искусства − были лишь фоном. Элегантной оправой для истинных бриллиантов его коллекции.       Фигуры четырех девушек. В изящных позах. Возвышающиеся на постаментах.       Вот что было по-настоящему прекрасно. Вот что было достойно восхищения. Вот что было венцом творения Мастера.       Тео сделал несколько шагов.       Он подошёл к Астории.       Она стояла на постаменте, чуть склонив голову. В её руках была книга. Казалось, что она замерла, читая. Что тихо улыбается написанным строкам. Что сейчас поднимет голову и посмотрит на Тео нежным, влюбленным взглядом.        И, наверное, так и было бы. Если бы она не была воском.       − Ты – прекрасна, милая, − прошептал Тео.       Нежно. Будто боясь, что она отшатнётся, он коснулся её щеки. Гладкой. Холодной. Идеальной.       – Я принес тебе новую книгу, − сказал Нотт. − Русская поэтесса. Анна Ахматова. Она такая же изящная, как ты. Так просто поверить, что это написала ты, а не она.       Тео прочитал вслух, едва шевеля губами:       

Приходи на меня посмотреть.

      

Приходи. Я живая. Мне больно.

      

Этих рук никому не согреть,

      

Эти губы сказали: «Довольно».

      Он вложил томик в восковые руки Астории. Поправил складку на платье. И двинулся дальше.       Софи стояла на постаменте, склонившись над увеличивающим кристаллом. Её глаза − внимательные, сосредоточенные. На губах − увлеченная, добрая, ласковая улыбка. Ему. Конечно, ему. Они все улыбались ему.       − Такая умная, − тепло прошептал Тео, поправляя очки на её восковом лице. – Я знаю, твое наблюдение продвигается отлично. Я тоже обожал смотреть в увеличивающий кристалл − как движутся эритроциты в капле крови.       Он поменял препаратное стекло перед увеличивающим кристаллом. И довольно улыбнулся.       − Но сегодня… сегодня я принес тебе кое-что более интересное. Смотри. Теперь ты сможешь наблюдать не просто движение клеток. А их деление. Сначала одна разделится на две. Потом две − на четыре. Ты представляешь? Приблизительно так происходит зарождение жизни внутри женщины. Это же удивительно. А ты… ты сможешь наблюдать это здесь под увеличивающим кристаллом.       Он не сказал: «пока не рассохнешься». Не сказал: «пока воск не возьмёт с собой». Не стал портить этот момент.       Зато Тео сделал несколько шагов дальше. Теперь он стоял напротив Лоры.       Рядом с ней на небольшой доске маленькие зачарованные фигурки танцевали «Жизель» Адана. Казалось, она тоже хотела танцевать рядом − если бы ее тело не было восковым. Взгляд Лоры был вдохновленным, восковые губы приоткрыты. Казалось, что если подставить под них щеку, то почувствуешь её дыхание на коже.       Но нет. Не почувствуешь. Только гладкость воска.       − Я знаю, ты хотела посмотреть что-то новое, − сказал Тео. − «Баядерка» Минкуса. История любви из жизни древней Индии. Тебе точно понравится.       Он взмахнул палочкой. На зачарованной доске танцоры, который только что исполняли «Жизель» Адана, замерли – и начали новую партию. Плавную. Экзотическую. Бесконечную.       − Мне показалось, что тебе тоже нужно немного яркости, − Тео достал из кармана платок лучшего индийского шелка. Алый с золотой нить. Аккуратно повязал его изящным узлом на шее Лоры. − Я заказал его для тебя.       Он коснулся губами её плеча. Через ткань. Сквозь воск.       − Наслаждайся, милая.       Дальше Нотт прошёл к Луне.       Она стояла на постаменте, сжимая в руках букет белых лилий. Свежих. Живых. Чуть схваченных магией стазиса − чтобы не увядали слишком быстро, но, чтобы не потеряли своей сути. Луна с улыбкой и нежностью смотрела на белые лепестки. Казалось, ещё немного − и она наклонится, чтобы вдохнуть их аромат. И в ее глазах загорится тот самый мягкий, тёплый свет.       Но нет. Не загорится.       Она тоже теперь только воск.       − Я подарил тебе лилии, когда мы впервые встретились, − прошептал Тео, глядя на её лицо. − Эти цветы − воплощение чистоты и невинности. Ты тоже – воплощение чистоты. Нет других цветов, которые подошли бы тебе больше.       Он замолчал. Провел пальцами по её руке – от локтя до запястья.       − И всё же сегодня я принёс тебе розы. Алые.       Тео забрал из восковых рук Луны букет белых лилий. Аккуратно. Нежно. На их место вложил красные розы – те самые, что принёс с собой. Свежие. Настоящие. Чуть окутанные магией сохранности, чтобы цветы умирали медленнее. Он не мог допустить, чтобы его лучшее творение держало мертвые, искусственные розы. Только живые. Даже в смерти.       − Многие думают, что алые розы − символ любви и страсти, − продолжил Тео. − Но я принёс их не поэтому. Я принес их в знак восхищения тобой.       Он посмотрел на её лицо. Умиротворенное. Чистое. Гладкое. Навсегда застывшее в тихой полуулыбке.       − Алые розы ещё и символ Девы Марии, − прошептал Тео. − Когда я смотрю на тебя, мне кажется, ты могла бы быть святой. Если бы не полюбила меня так сильно.       Тео наклонился. Коснулся своими губами ее губ. Застывших. Холодных. Прекрасных.       А потом он прошел дальше. Там, в конце галереи, стоял пятый постамент. Пустой. Пока пустой. Тео остановился перед ним. Стал смотреть. Свет свечей озарял его открытое, невинное лицо. Ласковую улыбку и глаза. Безумные глаза.       Он уже знал, кто будет на этом постаменте. Кто станет вершиной его творения. Кого он сохранит навсегда – самой красивой, самой идеальной, самой любимой.       − Скоро, − прошептал он тишине. – Совсем скоро.       В его голосе не было сомнений. Только ожидание. Только предвкушение. Только та самая странная, страшная и прекрасная любовь, которая умеет плакать только воском – и застывать навсегда.       ***       Луна стояла на постаменте. Она сжимала в руках белые лилии. Цветы с тонкими, почти прозрачными, нежными лепестками. Она ещё помнила, какие они на ощупь. Помнила, как Тео впервые подарил их ей – тогда, когда она ещё могла двигаться. Могла шевелиться. Могла выбирать. Когда она ещё была живой.       На улице стояла звездная ночь. Никого вокруг. Только они вдвоем в старом сквере. Она сжимала в руках букет. Сладкий запах лилий смешивался с влажным запахом туманного Лондона. И она улыбалась.       Тогда она ещё могла улыбаться по-настоящему. Не этой полуулыбкой, застывшей в воске. А своей. Когда губы приоткрываются, обнажая зубы, а на щеках появляются ямочки.       Она попыталась улыбнуться. Снова. Как тогда. В очередной раз − не получилось.       Ей хотелось коснуться лепестков этих белых лилий. Ощутить их гладкость кожей. Коснуться сердцевины, собрать пыльцу, растереть её на кончиках пальцев. Но восковые руки уже не принадлежали ей. Они сжимали цветы, потому что Тео вложил их ей.       Луна стояла. Смотрела стеклянными, застывшими глазами на эти цветы, которые так безумно любила. Она попыталась пошевелить зрачками. Вправо. Влево. Вверх. Вниз. Ничего не изменилось. Они были не подвижны. Перед ними всё так же были белые лилии.       Да, она помнила их запах. Соблазнительная сладость с горьковатым миндальным оттенком, который не давал ему стать приторным. Это был запах влажного бархата и холодного фарфора. Ночью этот аромат становился плотным, почти осязаемым. Он струился по воздуху, как густые сливки.       Луна помнила это. Но не чувствовала. Восковые легкие не позволяли ей сделать вдох.       Она знала, что сейчас на ней платье. Голубое, из тонкого шифона. Струящееся по ее телу. А на шее − элегантная нитка жемчуга, которая обычно сначала холодная, когда ты только надел её, а потом согревается теплом твоего тела.       Она знала это. Помнила, как бусы нагреваются. Но не чувствовала. Восковое тело было не способно чувствовать.       Тео. Тео. Тео.       Луна знала, кто это сделал с ней. Кто забрал её свободу. Лишил воли. Лишил всего. Даже самой жизни. Сделал из неё часть своей прекрасной, безумной коллекции. Возвёл на постамент − как ещё одно прекрасное творение воскового мастера.       Знала. И должна была ненавидеть его каждый день, когда её душа заперта в воске.       Ненавидеть за то, что не может почувствовать на себе ткань. Или жемчуг. Или его руки на своем теле. За то, что не может коснуться лепестков этих цветов. Или его тёмных кудрей, в которых путались пальцы, когда они целовались. За то, что не может вдохнуть аромат любимых лилий. Или запах его парфюма, когда она засыпала на его плече. За то, что не может сойти с этого постамента. Сбежать из этой галереи. Продолжает стоять, повинуясь его воле.       Да, должна. Но не ненавидела.       Вместо этого в душе разливалось странное спокойствие. Умиротворение. Нежность. Любовь к нему. Как будто воск сохранил не только её тело. Но и последнее чувство, которое она испытала.       Любовь к Тео.       Это была магия? Или она сама? Луна не знала. И это… это было уже совсем неважно.       Но она чувствовала − как сегодня он снова пришёл в эту странную галерею. Как его руки, такие，какими Луна их помнила − длинные, тонкие, со светлой кожей и голубыми венами − забрали букет лилий. И вложили новый. Из алых роз. С их сладким, дурманящим ароматом.       Тео всегда говорил: ей подходят только лилии. Они − символ чистоты и невинности. Но иногда он приносил ей розы. Красные. Как кровь, которая больше не течет по её венам − сейчас только воск.       А эти розы теперь знак ее застывшей любви.       Её жизнь. Её свобода. Её отец. Её друзья. Её работа. Её Гарри, которого, ей когда-то казалось, она любила. Всё стерлось. Смазалось. Стало нереальным. Ненастоящим. Её − и не её − одновременно. Потому что в руках − алые розы, а внутри − любовь и спокойствие.       И Луна знала: это навсегда.       Я помню, как пахнут лилии, − подумала она. – Помню, как твои пальцы касались моих, когда ты вкладывал в них стебли. Я помню звёзды. Помню туман. Помню, как ты улыбнулся – и я подумала: «Вот оно. Счастье».       Я не знала, что это будет стоить так дорого.       Но знаешь, Тео…       Если бы я могла выбирать снова…       Я бы все равно пошла с тобой в тот звездный вечер.       Потому что даже в этом восковом теле, даже в этой застывшей тишине…       Я люблю тебя.       И это – единственное, что осталось по-настоящему моим.       ***       Поздний вечер.       Гермиона не стала включать свет. Она стояла у окна своей квартиры. От стекла веяло холодом − но она не хотела уходить вглубь комнаты, кутаться в плед. Ей хотелось чувствовать этот холод на коже. Пока она ещё могла чувствовать.       Ночь укрыла Лондон тёмным покрывалом. В городе редко видны звезды – слишком много огней, слишком много суеты. Но сегодня они были. Маленькие светящиеся точки, россыпь акварельных брызг по темному полотну.       Гермиона любила звезды. Даже когда они умирали, их свет все ещё шел до земли. Даже мертвые − они продолжали светить. Можно было думать, что это чьи-то души. Те, кто любят. Даже после того, как их не стало.       Она долго смотрела на звездное небо. А потом перевела взгляд на руки. В свете из окна они казались искусственными. Как у куклы. Только внутри нет шарниров.       − Ведь нет? − подумала Гермиона и грустно ухмыльнулась.       Она попыталась сжать пальцы в кулак. Они сжались. Но не так, как раньше. Слабее. Медленнее. Как будто сигнал шел к ним, как свет от погасших звезд – уже после того, как источник умер.       Грейнджер прикрыла глаза.       Из-под век, по ресницам скользнула слеза. Мокрая. Настоящая. Живая.       Пока она ещё живая.       Но это ненадолго. Ведь так? Так.       В глубине души она это знала. Но пока не была готова признаться даже самой себе. Особенно себе. Вновь и вновь она придумывала оправдания. Вновь и вновь откладывала ответ на завтра.        Гермиона тряхнула головой, отгоняя одну мысль, на её место пришла другая. Всплыл образ Тео.       Он тоже похож на ночь. Темную, теплую, спокойную, тихую. С россыпью родинок − звезд на лице. Странно. Она всегда любила астрономию. Любила читать карту звездного неба. И теперь так же сильно хотела бы прочитать его.       Внутри что-то заныло. Медленно. Тягуче. Как первые ноты блюза на старой виниловой пластинке. Это была тоска? Нежность?... Или что-то, что люди зовут любовью? Что Гермиона чувствовала к Тео?       Что?       Она знала. Но это было так странно. Так болезненно и сладко одновременно. И страшно. Чертовски страшно.       − Я скучаю по тебе, Тео, − сказала она звездам.        Случайным свидетелям ее чувств. Немой аудитории, которая не ответит.        – Скучаю… Скажи мне… скажи, что ты не мастер. Скажи − и я поверю тебе. Я так хочу тебе верить.       Говорила Грейнджер пустоте. Тео не слышал. Звезды не отвечали.       Вторая слеза за этот вечер скатилась по ее слишком гладкой щеке.       − Что, если я скучаю по мастеру, Тео? – прошептала она. − Что тогда?       Гермиона коснулась лбом холодного стекла.       Пока чувствую. Все ещё чувствую.       Руки оставили на глади два теплых пятна – отпечатки, которые растают через минуту. Как и она сама. Уже скоро.       Грейнджер посмотрела в небо. Звезды. Пока она еще могла их видеть. Восковые пальцы смахнули влагу с восковой щеки. Она стояла одна. Она и тишина.       И звезды, которые видели всё – но молчали.