Ice rivalry

***

      Ледовый дворец «Айсберг» в Сеуле пахнет так, как пахнет только настоящий спорт: холодом, железом, чужим потом, дешёвым кофе из автомата и деньгами, которые родители выкидывают на ветер в надежде, что их ребёнок станет исключением.       Шин Рюджин сидит на скамейке у борта, натягивая коньки. Ей семнадцать. У неё лицо, которое в фигурном катании называют «телевизионным» — большие глаза, резкие скулы, рот, готовый либо рассмеяться, либо сказать что-то такое, после чего тренер будет пить валерьянку. Прямые чёрные волосы собраны в узел на затылке так туго, что кожа на лбу блестит. — Рюджин, если ты ещё раз опоздаешь, я заставлю тебя откатывать три часа футворки, пока у тебя не пойдёт кровь из носа, — говорит тренер Пак, даже не оборачиваясь. Она стоит у пульта с секундомером и смотрит на противоположный конец катка, где уже тренируется другая.       Рюджин не отвечает. Она смотрит туда же.       На льду, рассекая пространство с такой наглой плавностью, будто лёд создан только для неё одной, работает Хван Йеджи.       Йеджи — это проблема.       И не только потому, что в прошлом сезоне она обошла Рюджин на национальном чемпионате, заняв первое место, а Рюджин получила серебро, которое в мире фигурного катания называют «золотом неудачников». И не потому, что у Йеджи идеальные линии, идеальные тройные аксели и та самая «воздушная поза», о которой судьи пишут в протоколах смайлики. Йеджи — проблема потому, что она делает это всё с таким видом, будто Рюджин не существует.       А Рюджин, чёрт возьми, существует.       Она зашнуровывает конёк с такой силой, что пальцы белеют. На секунду закрывает глаза и чувствует, как внутри разгорается что-то липкое, горячее, почти болезненное. Это не ненависть. Ненависть была бы слишком простой. Это что-то похуже.       Зависимость. — Выходи, — командует тренер Пак. — Покажешь короткую. От начала до конца. Без музыки.       Рюджин выезжает на лёд.       С каждым толчком она чувствует, как привычный мир встаёт на свои места: холод, принимающий форму тела, вибрация льда под зубцами, тяжесть в бёдрах. Она делает круг, другой. Набирает скорость.       И только тогда Йеджи, наконец, замечает её.       Они пересекаются в центре катка. Йеджи только что закончила каскад — тройной лутц — тройной риттбергер — и выезжает с него так мягко, что лезвия почти не издают звука. Она в чёрной тренировочной водолазке, заправленной в юбку, и её лицо — то самое лицо, которое корейские комментаторы называют «фарфоровой маской».       Йеджи смотрит на Рюджин ровно одну секунду.       В этом взгляде нет ничего личного. Только профессиональная оценка: «конкурент. уровень — опасный. но управляемый». А затем она отворачивается и уезжает к бортику за бутылкой воды.       Рюджин стискивает челюсть. — Начали, — голос тренера Пака режет тишину. — С лутца.       Рюджин идёт в разгон. Лёд под ней гудит. Она думает о том, как Йеджи смотрит сквозь неё, и это знакомая, проверенная ярость придаёт сил. Она прыгает.       Тройной лутц. Чисто. Приземление — как нож в масло. — Хорошо, — равнодушно бросает Пак. — Дальше каскад.       Рюджин делает круг, ускоряется. В голове — музыка, которую она ещё не включила, но слышит каждую ноту. В этом сезоне её короткая программа — под «Adiós» Бенджамина Клементина. Тренер сказала: «Ты должна быть опасной. Не красивой. Опасной».       Рюджин прыгает тройной флип — тройной тулуп.       И в момент приземления краем глаза видит, как Йеджи остановилась у борта и смотрит. Не сквозь. На этот раз — на неё.       Рюджин сбивается. Нога уходит в сторону, она хватается рукой за лёд, чтобы не упасть, но падает. Колено встречает лёд с глухим, неприятным звуком. Она остаётся сидеть на четвереньках, чувствуя, как жжёт кожу даже через тренировочные штаны. — Что это было? — голос тренера Пака звучит с отвращением, которое Рюджин знает с одиннадцати лет. — Ты что, увидела привидение?       Рюджин поднимает голову.       Йеджи стоит у борта, скрестив руки на груди. На её лице — едва заметная усмешка. Не злая. Скорее… заинтересованная. Как у человека, который только что понял, что игра может быть интереснее, чем он думал. — У неё лёд плохой, тренер, — спокойно говорит Йеджи, не повышая голоса. — На этом месте после меня всегда остаётся борозда.       Рюджин встаёт, отряхивает штаны. Боль в колене пульсирует, но она не позволяет себе даже поморщиться. — Моя борозда глубже, — говорит она, глядя Йеджи прямо в глаза. — Просто ты не умеешь падать красиво, поэтому не замечаешь.       Йеджи медленно поднимает бровь.       В тишине катка слышно только гудение холодильных установок и далёкий скрип чьих-то коньков на соседней арене. — Дети, — устало произносит тренер Пак. — У вас через три недели этап Гран-при. Вы обе будете представлять одну страну. Вы обе будете в одной раздевалке. Я запрещаю вам убивать друг друга взглядами только потому, что у одной лутц уходит в степ-аут, а у второй — самомнение не влезает в раздевалку. — У меня не уходит в степ-аут, — синхронно говорят Рюджин и Йеджи.       Смотрят друг на друга.       И это момент, когда Рюджин понимает: дело не в золоте. Дело в том, что Йеджи — это зеркало, в котором Рюджин видит все свои слабые места, но при этом не может разбить.

***

      В фигурном катании зависимость бывает разной. Кто-то подсаживается на адреналин прыжков. Кто-то — на цифры: баллы, компоненты, коэффициенты сложности. Кто-то — на взгляды судей, когда они ставят тебя выше той, кого все считали королевой.       Рюджин подсела на Йеджи.       Она не формулирует это так даже в мыслях. Вместо этого она говорит себе: *я просто хочу быть лучшей*. Но лучшей нельзя быть, если лучшая уже существует. Её нужно уничтожить. В спортивном смысле. В эмоциональном. В том самом, о котором никто не говорит вслух, но который чувствуется в раздевалке, когда Йеджи снимает коньки, и Рюджин замечает, какие у той длинные пальцы, и как она кусает губу, сосредоточенно распутывая шнурки.       Рюджин отводит взгляд и думает: *у неё мозоли на тех же местах, что и у меня. значит, она тоже чувствует боль. значит, её можно сломать.*       Этот образ мысли — её защита.

***

      Через неделю после той тренировки у них запланирована прокатка короткой программы перед судейской бригадой. Формальная, но важная. Присутствуют технический специалист, тренеры, представители федерации.       Рюджин выходит на лёд первой.       Она в синем платье с открытой спиной. Тренер Пак сказала: «Ты должна выглядеть как нож, обёрнутый в шёлк». Рюджин чувствует себя ножом. И ей это нравится.       Музыка начинается. «Adiós» — ритмичная, злая, с испанскими гитарами, которые звучат как предупреждение.       Она откатывает программу чисто. Каждый прыжок — как выстрел. Вращение на последней ноте — с такой скоростью, что арена превращается в размытое пятно. Когда она замирает в финальной позе, сердце колотится где-то в горле, но дыхание ровное.       В тишине — аплодисменты. Сдержанные, профессиональные. — Хорошо, — говорит технический специалист, пожилая женщина с лицом, которое не выражает ничего, кроме усталости. — Лутц был на ребре. Но чисто.       Рюджин кивает и уезжает к бортику.       Теперь очередь Йеджи.       Рюджин садится на скамейку, натягивает на плечи тёплую куртку, берёт телефон, делает вид, что проверяет сообщения. Но каждый мускул её тела напряжён, пока Йеджи выходит в центр.       На Йеджи — белое платье. Простое до неприличия. Без пайеток, без вырезов. Но её фигура в нём выглядит так, будто она родилась в этом платье, на этом льду, под этот свет.       Музыка Йеджи в этом сезоне — «Experience» Эйнауди.       Рюджин ненавидит эту музыку. Потому что она слишком красивая. Потому что она создана для того, чтобы судьи плакали и ставили высокие компоненты. Потому что под эту музыку нельзя упасть. А Йеджи не падает.       Она скользит, и это не спорт. Это что-то большее. Каждый жест — как фраза, каждое движение головы — как вопрос, на который не нужно отвечать.       Рюджин сжимает телефон в руке так, что хрустит чехол.       *Ненавижу*, — думает она. *Ненавижу, как она это делает. Ненавижу, что я не могу оторвать взгляд.*       Тройной аксель Йеджи — это отдельное искусство. Она входит в него с длинной дуги, без страха, без сомнений. В воздухе её тело вытягивается в безупречную линию, и на долю секунды кажется, что время останавливается. Приземление — мягкое, беззвучное.       Рюджин чувствует, как её собственные мышцы сводит судорогой. — Чисто, — голос технического специалиста звучит почти с уважением. — Высокий вылет.       Йеджи заканчивает программу. Она стоит в центре, тяжело дыша, и её взгляд находит Рюджин.       Не вызов. Не насмешка. Что-то более интимное. Как будто она говорит: *я знаю, что ты смотрела. я знаю, что тебе больно. мне жаль? нет, не жаль*.       Рюджин улыбается. Широко, неестественно, той улыбкой, которую она отрепетировала для интервью, когда проигрывает. — Классно, — говорит она, когда Йеджи проезжает мимо. — Аксель был почти такой же, как у меня на прошлой неделе.       Йеджи останавливается. Поворачивает голову. — У тебя нет тройного акселя, Рюджин. — Пока нет. — Именно.       Она уезжает к раздевалке, не оборачиваясь.       Рюджин сидит, смотрит ей вслед, и в её груди что-то сжимается с такой силой, что на секунду становится трудно дышать. Она знает это чувство. В подростковом возрасте она думала, что это злость. Потом — что это зависть. Теперь она уже не уверена.       *Если я не могу быть лучше неё*, — думает Рюджин, — *то, может, мне стоит стать ею. Или уничтожить её. Или…*       Она не додумывает.

***

      В раздевалке на «Айсберге» четыре скамейки, два душа, один вентиляционный люк, который свистит как раненый зверь, и одно негласное правило: Рюджин и Йеджи никогда не находятся там одновременно дольше пяти минут.       Но сегодня тренер Пак устраивает разнос. — Вы обе — идиотки, — говорит она, стоя в дверях, пока Рюджин перешнуровывает уличные кроссовки, а Йеджи расчёсывает волосы перед зеркалом, делая вид, что её здесь нет. — Рюджин, твой лутц на последней тренировке — это был не лутц, это была молитва о том, чтобы судьи не заметили. Йеджи, твой каскад в произвольной — ты чего, решила показать, что можешь прыгать с закрытыми глазами? Это не цирк, это спорт. — Тренер, — Йеджи откладывает расчёску. — Я прыгнула чисто. — Ты прыгнула чисто, но твоя хореография на вторую минуту напоминала мне шопинг в «Эммарте» в субботу утром. Ноль эмоций. Ты не робот.       Йеджи молчит. Её лицо не меняется, но Рюджин замечает, как пальцы Йеджи на мгновение сжимаются на колене.       И это замечание — то самое — вызывает у Рюджин странное, почти запретное чувство. Ей хочется сказать тренеру: *не надо*. Не потому, что она защищает Йеджи. А потому, что это её — Рюджин — право видеть слабости Йеджи. Не тренера. Не судей. Её. — А ты, — тренер Пак поворачивается к Рюджин, — если будешь так же уходить в поддержку на флипе, на соревнованиях сядешь на лёд так, что твоя бабушка это почувствует на том свете. — Моя бабушка на трибунах сидит, — невозмутимо отвечает Рюджин. — Она это прокомментирует.       Тренер Пак вздыхает так, будто выдыхает всю усталость последних десяти лет. — Вы две — лучшие фигуристки страны. Вы обе можете выиграть этот этап Гран-при. Но вы обе ведёте себя так, будто ваша главная цель — не золото, а то, чтобы другая сдохла от злости. Это непрофессионально.       После ухода тренера в раздевалке повисает тишина, нарушаемая только свистом вентиляции.       Рюджин зашнуровывает кроссовки медленнее, чем нужно.       Йеджи сидит на соседней скамейке, смотрит в своё отражение, но Рюджин знает, что на самом деле она смотрит на неё. В отражении. — Сдохла от злости, — повторяет Рюджин, усмехаясь. — Звучит как план. — Тебе идёт быть злой, — вдруг говорит Йеджи.       Рюджин замирает с кроссовком в руке. — Что? — Твоя короткая программа. «Adiós». Она требует злости. У тебя это получается. В отличие от меня.       Рюджин поднимает голову. Йеджи смотрит прямо на неё теперь, без отражения. В её взгляде нет привычной холодной отстранённости. Есть что-то ещё. Рюджин не может это прочитать, и это бесит. — Ты говоришь мне комплименты? — Рюджин прищуривается. — Это новая тактика? Сделать из меня друга, чтобы потом было больнее проиграть? — Я не делаю комплименты. Я констатирую факты. Ты хороша в злости. Я хороша в контроле. На соревнованиях это столкнётся. Посмотрим, что перевесит.       Йеджи встаёт, берёт сумку, надевает пальто. У выхода она останавливается. — И Рюджин. — Что? — У тебя кровь на штанине. Колено. Обработай.       Дверь закрывается.       Рюджин смотрит на свою правую ногу. Действительно, сквозь тёмную ткань проступило тёмное пятно. Она даже не заметила, когда разбила колено. Наверное, когда она повторно, но уже сегодня, упала тем же коленом на тренировке. Она проводит пальцем по пятну, и в голове застревает одна мысль: *Она заметила. Среди всего — заметила.*

***

      На этапе Гран-при в Ансане всё идёт не по плану с самого утра.       Рюджин просыпается в гостиничном номере с температурой 37,8 и ощущением, что кто-то залил ей в лёд мелкий песок. Тренер Пак, узнав об этом, сначала хочет снять её с соревнований, но Рюджин говорит: — Если я снимусь, она выиграет, даже не попотев. — Ты думаешь только о ней? — А о ком мне ещё думать? О судьях? О зрителях? О тебе? — О своём здоровье, идиотка.       Но Рюджин выходит на лёд.       Короткая программа проходит на грани фола. Тройной лутц — с помаркой, судьи снижают надбавки. Каскад — чисто, но без привычного размаха. Вращения — быстрые, но Рюджин чувствует, как каждый оборот отдаётся в больном колене, которое всё ещё не зажило после той тренировки.       В конце она улыбается в камеры. У неё четвёртое промежуточное место.       Йеджи идёт последней.       Рюджин сидит в зоне ожидания, смотрит на монитор, и каждый раз, когда камера ловит лицо Йеджи, чувствует, как температура поднимается ещё на полградуса.       Йеджи откатывает свою короткую программу так, будто это не соревнования, а её личный монолог о том, как надо делать фигурное катание. Чистый тройной аксель. Каскад с высокими надбавками. Вращение четвёртого уровня с отличной центровкой.       Она занимает первое место с отрывом в 4,23 балла.       После соревнований Рюджин сидит в коридоре у медицинского пункта, прижимая к колену пакет со льдом. Рядом — никого. Тренер Пак ушла разбираться с протоколами. Команда Йеджи — в другом крыле.       Дверь открывается, и выходит Йеджи. В обычной футболке, с влажными после душа волосами, без макияжа. Она выглядит моложе. И более человечной.       Она видит Рюджин. Останавливается. — Четвёртое место, — говорит Йеджи. — Для тебя это хуже, чем падение. — Спасибо, что напомнила. Я уже забыла.       Йеджи делает шаг в её сторону. Потом ещё один. Садится на корточки напротив, смотрит на колено Рюджин, обёрнутое льдом. — Это с того падения? — Не твоё дело. — Если ты травмирована и скрываешь, это моё дело. Я не хочу выигрывать у той, у которой одна нога. — О, так ты хочешь выигрывать у той, у которой две ноги, но при этом голова идёт кругом от одного твоего вида? — Рюджин усмехается. — Извини, но у меня температура, поэтому я могу говорить только правду.       Йеджи поднимает на неё глаза.       И в этот момент Рюджин видит то, что раньше не замечала: у Йеджи тёмные круги под глазами. Она тоже не спит. Она тоже на пределе. Эта безупречная маска — она стоит ей столько же, сколько Рюджин стоит её злость. — У тебя правда температура? — спрашивает Йеджи. — А ты правда переживаешь? — Нет. Просто хочу знать, с кем мне соревноваться завтра в произвольной. С больной Рюджин или с Рюджин, которая просто плохо откатала.       Рюджин смотрит на неё несколько секунд. Потом медленно, болезненно улыбается. — Завтра ты увидишь такую Рюджин, что пожалеешь, что спросила. — Обещаешь? — Обещаю.       Йеджи встаёт, поправляет лямку сумки на плече. Уходит. И только тогда Рюджин замечает, что Йеджи оставила на скамейке рядом с ней свою бутылку с электролитами. Не допитую. Наполовину полную. Рюджин смотрит на бутылку, как на западню. *Это не забота*, — убеждает она себя. — *Это психологическая игра. Она хочет, чтобы я думала, что она человек. Чтобы я расслабилась.*       Она берёт бутылку. Делает глоток.       Вкус — солёный, лимонный, с ноткой чего-то, что Рюджин не может определить. Или не хочет.

***

      В день произвольной программы температура у Рюджин спадает, но слабость остаётся. Она выходит на раскатку и чувствует, что ноги — ватные. Каждый прыжок даётся через «не могу».       Но когда она видит Йеджи на противоположном конце катка — ту самую, в белой тренировочной кофте, с идеальной осанкой и взглядом, который говорит «это моя территория» — ватность исчезает.       Вместо неё появляется другое: холодная, концентрированная злость. Или не злость. Желание. Желание доказать. Желание быть лучше. Желание коснуться.       Она не разбирается в этих ощущениях.       Рюджин выходит под номером предпоследней. Её произвольная программа в этом сезоне — под «Red Right Hand» в обработке для фортепиано и электроники. Тренер Пак сказала: «Ты должна быть femme fatale. Опасной. Сексуальной. Но опасной в первую очередь».       Рюджин в красном платье с глубоким вырезом на спине. Лёд под ней кажется слишком белым, слишком чистым.       Она начинает программу.       Первые элементы — хореографическая дорожка, вращение — проходят как во сне. Она чувствует музыку каждой клеткой, и это редкое состояние, когда тело движется быстрее мысли.       Потом — каскад из трёх прыжков. Тройной флип — двойной тулуп — двойной риттбергер. Чисто. Судьи поднимают брови.       Рюджин летит.       Она не думает о баллах, не думает о Йеджи. Она думает о том, как лёд разрезает лезвия, как воздух входит в лёгкие, как боль в колене отступает, потому что тело решило, что сейчас важнее красота.       Вторая половина программы — самый сложный каскад. Тройной лутц — тройной риттбергер. Она прыгает его на закате сил, и приземление получается жёстким, но чистым.       Финал. Вращение в бильмане. Рюджин тянет ногу к голове, и в этот момент понимает: она сделала это. Она откатала чисто.       Музыка затихает. Она стоит в центре, тяжело дыша, и смотрит вверх, на табло.       Оценки приходят через минуту.       Первое место. Временно.       Она обходит Йеджи на 1,2 балла.       Раздевалка после проката — это адреналиновый угар. Рюджин скидывает коньки, пьёт воду, чувствует, как дрожат руки. Теперь всё зависит от того, как откатает Йеджи.       Тренер Пак молчит. Она знает: сейчас любое слово будет лишним.       Рюджин смотрит трансляцию на маленьком экране в коридоре.       Йеджи выходит в чёрном платье, расшитом серебром. Её произвольная — под «Lacrimosa». Классика, трагедия, слёзы.       Первый элемент — тройной аксель.       Рюджин задерживает дыхание.       Йеджи идёт в разгон. Длинная дуга, мощный выезд. Прыжок — и в воздухе что-то идёт не так. Йеджи перекручивает, приземляется на две ноги, и рука касается льда.       Касание.       Сбавка.       Рюджин сжимает кулак. Но радости нет. Вместо радости — что-то острое, болезненное, как если бы она сама упала.       Йеджи продолжает. Её лицо не меняется. Ни один мускул не выдаёт, что она только что допустила ошибку. Она прыгает каскад, вращения, дорожку. Вторая половина программы — безупречна. Но ошибка на акселе уже въелась в протокол.       Йеджи заканчивает. Она стоит, подняв голову, и её дыхание тяжело, но она улыбается в камеры. Профессиональная улыбка. Ни следа разочарования.       Рюджин смотрит на экран и думает: *она сильнее меня. Не в прыжках. В этом. В умении упасть и не показать, что больно.*       Оценки Йеджи — второе место. Рюджин выигрывает этап Гран-при с отрывом в 0,87 балла.       Победа.       Впервые за два года.

***

      Церемония награждения проходит под светом софитов. Рюджин стоит на высшей ступени пьедестала, Йеджи — на второй. Между ними — тридцать сантиметров и пропасть, которую нельзя измерить.       Когда на шею Рюджин вешают золотую медаль, она чувствует, как внутри разливается что-то тёплое, сладкое, победоносное. Но когда играет гимн, её взгляд падает на Йеджи.       Йеджи смотрит прямо перед собой. Её лицо — непроницаемо. Но Рюджин замечает, как её пальцы сжимают серебряную медаль так, что побелели костяшки.       После церемонии, в коридоре, Рюджин нагоняет Йеджи. — Эй.       Йеджи оборачивается. В её глазах — усталость, которую она скрывала весь день. — Поздравляю, — говорит Йеджи ровным голосом. — Ты была лучше. — Я знаю. — Скромность — не твоё качество. — А поражение — не твоё. Как ты?       Йеджи смотрит на неё с таким выражением, будто пытается понять, издевается Рюджин или говорит искренне. — Нормально, — наконец говорит она. — Я упала. Бывает. — Ты никогда не падаешь. — Сегодня упала.       Повисает пауза. В коридоре пусто, только охрана в конце, да где-то далеко слышны голоса. — Слушай, — Рюджин мнётся, что для неё нетипично. — Та бутылка, вчера. Ты оставила намеренно?       Йеджи молчит несколько секунд. — Ты выглядела как смерть. Я подумала, что если ты свалишься до произвольной, это будет нечестно. — То есть ты заботилась о честности соревнований? — Я заботилась о том, чтобы у меня был достойный соперник.       Рюджин усмехается. — А я думала, ты меня ненавидишь.       Йеджи делает шаг вперёд. Теперь между ними меньше метра. Рюджин чувствует запах её шампуня — что-то цветочное, но с горчинкой. — Я тебя не ненавижу, Рюджин, — говорит Йеджи тихо. — Я бы никогда не тратила столько энергии на ненависть к человеку, который не стоит моего времени. А ты стоишь.       Она разворачивается и уходит.       Рюджин остаётся стоять в пустом коридоре, чувствуя, как эти слова въедаются под кожу, как та самая зависимость, о которой она не хочет думать.