Ice rivalry

***

      Золотая медаль этапа Гран-при в Ансане лежит на тумбочке в гостиничном номере Рюджин уже три дня, и она всё ещё не чувствует того, что должна чувствовать.       Нет эйфории. Нет удовлетворения. Нет даже привычного холодного спокойствия, которое обычно наступает после того, как она доказала — *я лучшая*.       Вместо этого — странная пустота, похожая на лёд после того, как с него сошли все фигуристы: гладкая, блестящая, но абсолютно бесполезная.       Рюджин сидит на кровати, поджав ноги, и смотрит на телефон. У неё открыт инстаграм Йеджи. Там новое фото: чёрно-белое, Йеджи в раздевалке после награждения, с серебряной медалью в руке. Подпись: *«Не всё золото, что блестит. Иногда серебро — это просто следующий шаг к чему-то большему»*.       Под постом — сотни комментариев. «Королева», «Ты лучшая», «В следующий раз ты их всех порвёшь», «Эта Рюджин просто повезло».       Рюджин читает эти комментарии с отстранённым любопытством антрополога, изучающего чужую культуру. *«Повезло»*. Семь лет тренировок, два перелома ноги, разрыв связки на правой лодыжке, три тренера, один серьёзный разговор с федерацией о том, «стоит ли вкладываться дальше», и бесконечные ночи, когда она смотрела в потолок и представляла, как падает перед всеми — и это считается везением.       Она закрывает инстаграм. Открывает снова.       Палец зависает над кнопкой «подписаться».       Они не подписаны друг на друга. Это негласное правило, установленное ещё два года назад, когда их соперничество стало достоянием публики. Тренер Пак сказала тогда: «Не давайте им контента. Не давайте им истории, которую они смогут переписать без вас». Рюджин тогда подумала: *какая к чёрту история, я просто не хочу видеть её лицо в своей ленте*.       Сейчас она хочет.       Не потому, что ей интересна жизнь Йеджи вне льда. Ей интересно другое: как Йеджи прожила эти три дня после поражения. Смотрела ли она запись своего падения? Пересчитывала ли баллы, пытаясь понять, где можно было добрать? Или она просто легла спать и проснулась с тем же невозмутимым лицом, с которым делает тройной аксель?       Рюджин убирает палец. *Не подписывайся. Это будет слабостью.*       Вместо этого она пишет тренеру Паку: —«Когда следующий сбор?»       Ответ приходит через минуту: —«Через десять дней. Европа. Ты и Йеджи. Федерация решила, что перед чемпионатом мира вы должны тренироваться вместе. Я против, но меня не спросили. Готовь нервную систему.»       Рюджин смотрит в экран.       *Ты и Йеджи.*       *Вместе.*       Она чувствует, как в груди разливается что-то тёплое и тревожное одновременно. Как перед выходом на лёд, когда музыка ещё не началась, но ты уже знаешь: сейчас произойдёт что-то, что изменит всё.       Она пишет: —«Я в порядке. У меня нет нервной системы, у меня есть только цели.»       Тренер Пак: —«У тебя есть проблемы с головой, Рюджин. И Йеджи — одна из них.»       Рюджин не отвечает. Она выключает телефон, ложится на спину и смотрит в потолок, повторяя про себя фразу, которая последние три дня крутится в голове как заевшая пластинка:       *Я бы никогда не тратила столько энергии на человека, который не стоит моего времени. А ты стоишь.*

***

      Сбор в Европе — это спортивная база в горах Швейцарии, где тренируются фигуристы со всего мира, когда хотят сбежать от медийного шума и сосредоточиться на прыжках. Высокогорье, разреженный воздух, ледовая арена с панорамными окнами, из которых видно заснеженные пики.       Красиво до зубовного скрежета.       Рюджин прилетает на два часа раньше Йеджи. Она успевает заселиться в номер, разобрать сумку, пройтись по территории и даже сделать круг почёта по пустому катку, чтобы привыкнуть к льду.       Лёд здесь другой. Быстрее. Скользкий, как хорошо отполированное стекло. Рюджин делает несколько дуг, пробует тройной сальхов — вылетает выше, чем обычно, и приземляется с небольшим креном. — Интересно, — говорит она вслух. Голос в пустой арене звучит неестественно громко.       Когда она возвращается в холл базы, чтобы взять ключ от номера (она успела его потерять, потому что Рюджин в быту — это катастрофа, которую её талант на льду компенсирует с трудом), она сталкивается с Йеджи.       Буквально.       Она выходит из-за угла с телефоном в руке, не глядя по сторонам, и врезается в чью-то твёрдую, пахнущую дорожной пылью и лёгкими духами грудь. — Ой, — говорит Рюджин, отшатываясь. — Ты, — говорит Йеджи.       Она стоит с дорожной сумкой через плечо, в оверсайз-худи серого цвета, с лёгким румянцем на щеках от быстрой ходьбы. Без макияжа, с влажными после душа (или после самолёта?) волосами, собранными в низкий хвост.       Рюджин замечает, что под глазами Йеджи всё ещё круги. Не от усталости — от недосыпа. — Ты спишь вообще? — вырывается у Рюджин прежде, чем она успевает подумать.       Йеджи смотрит на неё с лёгким удивлением. — Это приветствие? — Это диагностика. Ты выглядишь как персонаж фильма ужасов за пять минут до того, как её убьют. — Спасибо. Ты, как всегда, очаровательна.       Йеджи проходит мимо неё к стойке регистрации. Рюджин смотрит ей вслед и замечает, что Йеджи чуть-чуть прихрамывает на правую ногу. Совсем незаметно. Если не знать, куда смотреть.       Но Рюджин знает.       Она знает каждую деталь: как Йеджи ставит стопу при толчке, как распределяет вес, как долго восстанавливается после тяжёлых тренировок. Потому что анализировать Йеджи — это её вторая работа. Первая — быть лучше.       Она подходит к стойке, когда Йеджи забирает ключ. — Нас поселили в один номер? — спрашивает Рюджин у администратора. — Да, по распоряжению федерации. Двухместный номер. У вас отдельные спальни, общая гостиная. — Отлично, — Рюджин улыбается той самой улыбкой, которая заставляет тренера Пака хвататься за сердце. — Будет весело.       Йеджи молча берёт сумку и идёт к лифту. Рюджин за ней.       В лифте они стоят в тишине. Двери закрываются. Рюджин смотрит на своё отражение в зеркальной панели — рядом с отражением Йеджи. — Ты хромаешь, — говорит Рюджин, не глядя на неё. — Нет. — Я видела. На правую. — Тебе показалось. — Йеджи.       Йеджи поворачивается к ней. В лифте тесно, и между ними меньше полуметра. — Что? — голос Йеджи звучит устало и раздражённо одновременно. — Если ты травмирована, и я узнаю об этом не от тебя, а от тренера или федерации, я… — Что ты сделаешь? — Йеджи приподнимает бровь. — Пожалуешься? Скажешь, что это нечестно? Ты хочешь выигрывать, потому что я сломана, или хочешь выигрывать, потому что ты лучше?       Рюджин молчит. — Вот и молчи, — Йеджи отворачивается.       Лифт останавливается. Двери открываются.

***

      Номер оказывается больше, чем ожидала Рюджин. Две спальни, действительно отдельные, с дверями, которые закрываются. Общая гостиная с диваном, телевизором, маленькой кухней. Огромное окно выходит на горы.       Йеджи занимает левую спальню, Рюджин — правую.       В течение первого часа они существуют в параллельных реальностях: Рюджин раскладывает вещи, Йеджи принимает душ. Рюджин заказывает еду в номер, Йеджи выходит в гостиную в пижамных штанах и футболке, с мокрыми волосами, и садится на диван с телефоном. — Я заказала пиццу, — говорит Рюджин, не глядя на неё. — Если хочешь. — Я не ем пиццу. — Знаю. Ты ешь только безвкусную куриную грудку и страдания.       Йеджи усмехается. Рюджин слышит этот звук — короткий, негромкий — и почему-то чувствует, как у неё теплеют кончики ушей. — У тебя есть хлебные единицы, — говорит Йеджи. — Ты должна следить за весом. — Моё тело — моё дело. — Твоё тело — это инструмент. И если ты хочешь выиграть чемпионат мира, ты должна обращаться с ним как с инструментом, а не как с мусорным ведром.       Рюджин наконец поворачивается к ней. — Ты сейчас реально читаешь мне лекцию о питании? Мы что, стали подругами? — Нет. Мы соперницы, которые вынуждены делить номер. И если ты будешь жрать пиццу на ночь, ты будешь вялой на утренней тренировке. А я не хочу откатывать свои прыжки в одиночестве, потому что тебя укачало.       Рюджин смотрит на неё несколько секунд. — Ты невыносима. — Взаимно.       Пицца приходит. Рюджин ест её в одиночестве на кухне, демонстративно громко жуя, хотя на самом деле она уже жалеет, что заказала. Не из-за хлебных единиц. А потому что Йеджи права, и это бесит больше всего.       Она доедает два куска, убирает остальное в холодильник и идёт в свою комнату.       Перед сном она слышит, как Йеджи ходит по гостиной. Шаги — неровные. С акцентом на левую ногу.       Рюджин лежит в темноте и слушает.       *Если у неё травма, она должна сняться. Но она не сниметcя. Потому что она такая же идиотка, как я.*       Она встаёт, идёт в гостиную.       Йеджи сидит на диване, поджав ногу под себя, и смотрит на горы за окном. В темноте они выглядят как чёрные зубы, впившиеся в небо. — Не спится? — спрашивает Рюджин. — Акклиматизация. — Врёшь.       Йеджи не отвечает.       Рюджин садится на противоположный конец дивана. Между ними — полметра и тишина, которую можно резать коньками. — Покажи ногу, — говорит Рюджин. — Нет. — Йеджи. — Я сказала нет.       Рюджин смотрит на неё. В слабом свете от окна лицо Йеджи кажется бледным, уставшим, но упрямым. Это лицо человека, который скорее отрежет себе ногу, чем признает слабость перед соперником. — Хорошо, — Рюджин встаёт. — Тогда хотя бы прими обезболивающее. В аптечке есть.       Она идёт к аптечке, достаёт таблетки, стакан воды. Ставит перед Йеджи на журнальный столик.       Йеджи смотрит на таблетки, потом на Рюджин. — Зачем тебе это? — Если ты развалишься до чемпионата мира, у меня не будет достойного соперника. А побеждать слабых — скучно.       Йеджи берёт таблетки, глотает, запивает водой. — Ты ужасная лгунья, Рюджин. — Я отличная лгунья. Ты просто слишком много обо мне знаешь.       Йеджи смотрит на неё долгим взглядом. В нём нет обычной холодной оценки. Есть что-то другое — что-то, от чего у Рюджин пересыхает во рту. — Иди спать, — наконец говорит Йеджи. — Завтра тяжелый день. — Ты тоже.       Рюджин идёт в свою комнату, закрывает дверь, прислоняется к ней спиной и понимает, что её сердце колотится так, будто она только что откатала произвольную программу.       *Это просто адреналин*, — говорит она себе. — *Это просто соперничество. Это просто…*       Она не заканчивает мысль.

***

      Утренний лёд — в 6:30. Это традиция всех сборов, ненавистная каждым фигуристом, но никто не жалуется, потому что жаловаться — значит показать слабость.       Рюджин выходит на лёд в 6:25. Она уже сделала разминку в номере, выпила чёрный кофе, съела банан (потому что, чёрт возьми, Йеджи права насчёт питания, и это самое раздражающее в её существовании).       Йеджи уже на льду.       Она скользит медленно, выполняя базовые дуги, пробуя лёд. На ней чёрная тренировочная водолазка и юбка. Волосы собраны в пучок. Она выглядит сосредоточенной и немного отстранённой — как художник перед чистым холстом.       Рюджин выезжает на лёд и начинает свою разминку.       Первые пятнадцать минут они существуют в параллельных реальностях, игнорируя друг друга. Потом тренер Пак (которая прилетела вчера вечером и сейчас стоит у борта с кофе и лицом человека, который уже жалеет, что проснулся) даёт команду: — Прыжковая серия. Поочерёдно. Начнёт Рюджин.       Рюджин идёт в разгон. Она чувствует лёд — быстрый, скользкий, непривычный. Первый прыжок — тройной тулуп. Чисто. Второй — тройной сальхов. С чирком, но на ноги. — Хорошо, — тренер Пак поворачивается к Йеджи. — Твоя очередь. Аксель.       Йеджи делает глубокий вдох. Рюджин видит, как она на секунду задерживается у борта, проверяя что-то в своей голове. Потом идёт в разгон.       Длинная дуга. Мощный выезд. Прыжок.       Тройной аксель.       Чисто.       Рюджин чувствует, как внутри что-то сжимается. Не зависть. Восхищение. Злое, нежеланное восхищение. — Хорошо, — тренер Пак кивает. — Теперь Рюджин, каскад лутц-риттбергер.       Рюджин разгоняется. Она думает об акселе Йеджи, о том, как она легко это сделала, о том, что у самой Рюджин тройной аксель пока только в планах, и это разрывает её изнутри.       Лутц. Чисто. Риттбергер. Нога уходит в сторону, она едва удерживает равновесие, но не падает. — Добить, — коротко бросает тренер Пак. — Слабо.       Рюджин сжимает челюсть.       Следующие полтора часа — это ад. Они прыгают одни и те же элементы, и каждый раз тренер сравнивает их, даже не называя имён: «У одной вылет выше, у второй приземление мягче. У одной скорость на заходе лучше, у второй работа корпуса». Рюджин знает, где «одна» — это она, а где «вторая» — Йеджи. И ей не нравится распределение.       К концу тренировки она вымотана до состояния, когда мышцы дрожат, а голова становится ватной.       Они синхронно выезжают со льда, синхронно снимают коньки. — Ты не дотягиваешь в каскадах, — говорит Йеджи, не глядя на неё, пока расшнуровывает правый конёк. — Ты теряешь скорость на выезде с акселя, — отвечает Рюджин. — Моя скорость выше твоей на любом элементе. — Твоя самодовольная физиономия выше всего.       Йеджи поворачивается к ней. В её глазах — усталость, но не только. Ещё что-то острое, почти весёлое. — Мы будем делать это каждый день? — Надеюсь. — Почему? — Потому что когда ты бесишься, ты прыгаешь лучше. А я хочу, чтобы ты была в лучшей форме, когда я тебя раздавлю на чемпионате мира.       Йеджи медленно улыбается. Это не та дежурная улыбка для камер. Это настоящая — кривоватая, немного усталая, но живая. — Договорились.

***

      На четвёртый день сбора Рюджин замечает, что Йеджи начала избегать прыжков с правой ноги.       Она не делает это очевидно. Она перестраивает заходы, меняет каскады, уходит в поддержку на левую ногу там, где раньше всегда прыгала с правой. Тренер Пак, если и замечает, не комментирует. Но Рюджин замечает.       На пятый день она остаётся после тренировки, когда все уходят. Йеджи задерживается у борта, делает вид, что завязывает шнурок, но Рюджин видит, как она морщится, когда ставит ногу на лёд. — Сними конёк, — говорит Рюджин, подходя ближе. — Отстань. — Сними конёк, или я сниму его сама.       Йеджи поднимает голову. В её взгляде — смесь злости и чего-то, что Рюджин не может определить. — Ты не мой тренер. Ты не мой врач. Ты даже не мой друг. Ты — соперница, которая хочет, чтобы я сломалась. Так что не притворяйся. — Если бы я хотела, чтобы ты сломалась, я бы молчала и ждала, пока ты развалишься на чемпионате мира, — Рюджин говорит это спокойно, даже холодно. — Я не молчу. Потому что мне нужна ты в полной силе. Понятно?       Йеджи смотрит на неё долго. Потом медленно, не сводя глаз, начинает расшнуровывать конёк.       Снимает.       Рюджин видит лодыжку. Она опухшая. Не сильно — на первый взгляд можно не заметить, но Рюджин знает, как выглядит здоровая лодыжка фигуриста. Эта — нездоровая. — Микротрещина? — спрашивает Рюджин. — Не знаю. Не проверяла. — Ты идиотка. — Я слышала. — Ты можешь угробить карьеру, если будешь прыгать на этом. — А если я снимусь с чемпионата мира, я угроблю всё, что строила четыре года, — Йеджи говорит это без пафоса. Просто констатирует факт. — Я не снимусь.       Рюджин садится на корточки напротив неё, рассматривает лодыжку. Ей хочется прикоснуться, проверить, насколько горячая кожа, но она не позволяет себе. — Сколько ты это скрываешь? — С этапа в Ансане. — Две недели? — Три.       Рюджин закрывает глаза. — Ты больная на голову. — Мы обе больные на голову. Иначе мы бы не делали то, что делаем.       Рюджин открывает глаза. Йеджи смотрит на неё снизу вверх, и в этом взгляде нет защиты. Она убрала фарфоровую маску, и под ней — обычная девушка, которая боится, что её мечта рассыплется из-за одной трещины в кости. — Нужен тейпинг, — говорит Рюджин. — Жёсткая фиксация. И ты не будешь прыгать с правой на тренировках. Только на соревнованиях. — Тренер заметит. — Тренер уже заметила. Она просто ждёт, когда ты сама признаешься. Ты знаешь Пак. Йеджи усмехается. — Ты предлагаешь мне врать? — Я предлагаю тебе не быть идиоткой. Ты нужна мне в порядке. — Ты повторяешься. — Потому что ты не слышишь.       Рюджин встаёт, идёт к своей сумке, достаёт эластичный бинт. У неё всегда есть с собой — потому что у неё самой вечно что-нибудь болит.       Она возвращается, садится на корточки и, не спрашивая разрешения, начинает бинтовать лодыжку Йеджи.       Йеджи не двигается.       Пальцы Рюджин работают быстро, профессионально. Она делала это сотни раз — себе, другим фигуристам. Но сейчас, касаясь кожи Йеджи, она чувствует, как её собственные пальцы нагреваются. Как пульс сбивается с ритма. — Ты делаешь это слишком туго, — тихо говорит Йеджи. — Так надо. — Нет. Ты просто злишься. — Я не злюсь. — Ты всегда злишься. Это твоё естественное состояние.       Рюджин затягивает бинт чуть сильнее, чем нужно. Йеджи шипит. — Вот теперь злюсь, — говорит Рюджин.       Она заканчивает, убирает руки. Лодыжка зафиксирована. Не идеально, но лучше, чем ничего. — Спасибо, — говорит Йеджи.       Рюджин поднимает голову. Они смотрят друг на друга. Расстояние — несколько сантиметров. Рюджин чувствует дыхание Йеджи на своей щеке. — Не за что, — говорит она, и её голос звучит хрипло. — Это чисто прагматическое решение. Я инвестирую в своего главного конкурента. — Ты ужасно врёшь. — Знаю.       Они сидят так ещё несколько секунд. Потом Йеджи отводит взгляд, надевает конёк обратно (осторожно, не наступая на больную ногу) и встаёт. — Завтра я сама себе забинтую. — Конечно. — И никому не говори. — Кому мне говорить? Нам и так не с кем разговаривать, кроме тебя.       Йеджи смотрит на неё. И в этом взгляде — что-то новое. Что-то, чего Рюджин не видела раньше. — Рюджин, — говорит Йеджи. — Что? — Ничего. Просто… ты не так ужасна, как я думала. — Взаимно.       Йеджи уходит. Рюджин остаётся сидеть на скамейке, сжимая в руках остатки бинта, и чувствует, как её пальцы пахнут Йеджи. Кожей, потом, лёгкой сладостью крема для тела.       Она сжимает бинт в кулак и думает: *это становится проблемой. Большой проблемой*.

***

      Ночью Рюджин просыпается от того, что ей жарко.       Она лежит в темноте, смотрит в потолок, и в голове прокручивается момент на скамейке: лицо Йеджи в нескольких сантиметрах, её дыхание, её взгляд.       *Ты не так ужасна, как я думала*.       Рюджин закрывает глаза и видит: Йеджи на льду, в белом платье, музыка Эйнауди, идеальный тройной аксель. А потом Йеджи падает, и это не сон, это воспоминание, но в воспоминании Рюджин не стоит в коридоре, глядя на экран — она стоит у борта, и ей хочется протянуть руку.       Она просыпается снова.       Сердце колотится.       Она встаёт, идёт на кухню, пьёт воду. Из спальни Йеджи не слышно ничего. Может, спит. Может, тоже не спит.       Рюджин смотрит на закрытую дверь и чувствует, как внутри неё растёт что-то огромное, неконтролируемое, опасное.       *Это просто соперничество*, — говорит она себе в сотый раз. — *Это просто адреналин. Это просто…*       Она не договаривает.       Вместо этого она возвращается в постель, закрывает глаза и впервые за долгое время позволяет себе представить то, что она так старательно запрещала: что будет после чемпионата мира. После того, как одна из них выиграет, а другая проиграет.       Она представляет пустой каток, тишину, отсутствие камер, судей, баллов, тренеров. И двух девушек, которые больше не соперницы.       Кто они тогда?       Она не знает.       И это страшнее любого тройного акселя.