Ice rivalry

      Отель в Токио пахнет так, как пахнут только места, где решаются судьбы: дорогим кондиционером для белья, чужими нервами и кофе, который никто не пьёт, но все заказывают.       Рюджин сидит на кровати в своём номере. Номер — одноместный. Федерация на этот раз не экономила. Или, наоборот, решила, что двухместный номер перед чемпионатом мира — это слишком рискованно.       *Им следовало бы бояться не того, что мы убьём друг друга, — думает Рюджин, глядя в потолок. — А того, что мы сделаем нечто совершенно противоположное.*       Она берёт телефон. Пишет сообщение: — «Ты спишь?»       Ответ приходит через три минуты: — «Нет.» — «Акклиматизация?» — «Не начинай.»       Рюджин усмехается. Пишет: — «Как нога?» — «Как твой лутц.» — «То есть отлично, но мы обе знаем, что это неправда?» — «Именно.»       Рюджин смотрит на экран. Ей хочется написать что-то важное. Что-то, что нельзя будет отменить. Но она знает, что если она это сделает, то не сможет выйти на лёд завтра. Потому что все её мысли будут не о прыжках.       Она пишет: — «Завтра на раскатке не смотри на меня.» — «Почему?» — «Потому что если ты посмотришь, я забуду всё, что умею.»       Долгое молчание. Рюджин уже думает, что Йеджи уснула, но потом приходит ответ: — «А если я захочу посмотреть?»       Рюджин задерживает дыхание. — «Посмотри после. Когда всё закончится.» — «Договорились.»       Она откладывает телефон, закрывает глаза и пытается представить завтрашний день. Лёд. Софиты. Тысячи зрителей. Судьи. Музыка. Прыжки.       Но всё, что она видит перед закрытыми глазами, — это лицо Йеджи.

***

      Утро чемпионата мира пахнет адреналином и дезинфекцией.       Рюджин проходит контроль веса, проверку коньков, медицинский осмотр. Её колено замотано эластичным бинтом — не потому, что оно болит сильнее обычного, а потому что так спокойнее. Ритуал.       В раздевалке она надевает костюм для короткой программы. Синее платье с открытой спиной. То самое, в котором она выиграла этап Гран-при. Тренер Пак смотрит на неё с непривычным выражением — почти материнским. — Не думай о баллах, — говорит тренер Пак. — Думай о музыке. — Я всегда думаю о баллах. — Вот в этом и проблема.       Рюджин выходит на раскатку.       Арена огромная. Двадцатитысячник. Трибуны заполнены наполовину — до основных стартов ещё полчаса, но болельщики уже занимают места, разворачивают плакаты, настраивают камеры.       Лёд здесь — как зеркало. Идеальный. Холодный. Безжалостный.       Рюджин делает круг, другой. Пробует тройной флип — чисто. Пробует каскад — с небольшим недокрутом, но на ноги.       *Всё нормально*, — говорит она себе. — *Ты это делала тысячу раз*.       Она краем глаза замечает Йеджи.       Йеджи выходит на лёд в чёрной тренировочной кофте. Её лицо — фарфоровая маска. Идеальная. Непроницаемая. Она не смотрит на Рюджин. Рюджин не смотрит на неё.       Они обе помнят вчерашний разговор.       *Не смотри на меня.*       Рюджин отворачивается, делает глубокий вдох и выезжает в центр, чтобы проверить вращения.

***

      Короткая программа.       Рюджин выходит под номером шестым. Не поздно, не рано. В самый раз, чтобы разогреть судей, но не дать им времени забыть.       «Adiós» начинается.       Первые аккорды — как удар тока. Рюджин чувствует, как всё лишнее отпадает: страх, сомнения, мысли о Йеджи, о травме, о том, что будет после. Остаётся только лёд, музыка и тело, которое знает, что делать.       Тройной лутц. Чисто. Тройной флип — двойной тулуп. Чисто. Вращение четвёртого уровня. Дорожка шагов — с той самой злой, опасной хореографией, от которой тренер Пак сказала: «Судьи либо поставят тебе высокие компоненты, либо вызовут полицию».       Она заканчивает ровно под последнюю ноту. Замирает в позе — голова поднята, руки в стороны, лёгкая улыбка.       Зал взрывается.       Рюджин тяжело дышит, кланяется, уезжает к бортику. Тренер Пак молча кивает. Этого достаточно.       На табло — оценки.       76,84.       Это её личный рекорд.       Она сидит в зоне ожидания, смотрит на табло, и внутри неё разливается что-то тёплое, победоносное. Но она не позволяет себе радоваться. Потому что Йеджи ещё не вышла.       Йеджи выходит под номером двенадцатым. Последней в разминке.       Рюджин смотрит на экран.       Йеджи в белом платье. «Experience» Эйнауди. Та самая программа, которую Рюджин ненавидит за красоту.       Первый элемент — тройной аксель.       Рюджин задерживает дыхание. Она знает, что лодыжка Йеджи замотана под костюмом так, что та не чувствует ноги. Знает, что Йеджи не делала аксель на тренировках три дня, чтобы сохранить ногу для соревнований. Знает, что сейчас — момент истины.       Йеджи идёт в разгон.       Длинная дуга. Мощный выезд. Прыжок — и время останавливается.       Приземление.       Чистое. Мягкое. Безупречное.       Рюджин чувствует, как у неё перехватывает горло. Она не знает, что это — разочарование от того, что Йеджи не ошиблась, или облегчение от того, что она не упала.       Йеджи откатывает остальную программу как робот. Идеально. Технично. Без единой ошибки.       Но Рюджин видит то, что не видят судьи: в конце, когда Йеджи замирает в финальной позе, её правая нога чуть заметно дрожит.       Оценки Йеджи — 78,12.       Первое место.       Рюджин — вторая. Отрыв — 1,28 балла.       Рюджин смотрит на табло, и внутри неё закипает знакомая, почти привычная злость. Но теперь к этой злости примешивается что-то ещё. Что-то, что она не может назвать.       В коридоре после короткой программы они сталкиваются. Йеджи идёт с тренером, Рюджин — в раздевалку. Их взгляды встречаются на секунду.       В глазах Йеджи — не вызов. Не радость победы. Что-то другое. Что-то, что говорит: *я сделала это. для нас. теперь твоя очередь*.       Рюджин отводит взгляд первой.

***

      Ночью перед произвольной программой федерация совершает необъяснимый, возможно, фатальный акт бюрократической глупости. — Извините, — говорит администратор отеля с лицом человека, который знает, что сейчас его убьют. — Произошла ошибка в бронировании. Номера 405 и 407 затопило. У нас остался только один двухместный номер на вашем этаже.       Рюджин смотрит на тренера Пака. Тренер Пак смотрит на администратора так, будто выбирает, с какой кости начать. — Это не шутка? — спрашивает тренер Пак. — К сожалению, нет. Мы предлагаем компенсацию… — Мы не хотим компенсацию. Мы хотим, чтобы мои фигуристки выспались перед произвольной программой чемпионата мира, а не убивали друг друга в одном номере. — Тренер, — говорит Йеджи спокойно. — Всё в порядке. Мы справимся.       Тренер Пак поворачивается к ней. — Ты уверена? — Мы жили в одном номере две недели на сборе. Никто никого не убил. — Я не боюсь убийства, — мрачно говорит тренер Пак. — Я боюсь, что вы отвлечётесь.       Рюджин и Йеджи молчат.       Номер 404 оказывается меньше, чем их номер на сборе. Одна спальня. Две кровати. Полметра между ними.       Рюджин входит, ставит сумку, смотрит на кровати. — Это судьба, — говорит она. — Судьба — это когда ты падаешь на соревнованиях. Это просто плохая работа сантехника. — Ты можешь быть немного менее циничной? — Нет. Это единственное, что удерживает меня от паники.       Рюджин поворачивается к ней. Йеджи стоит у двери, прижимая к себе сумку, и Рюджин видит то, что Йеджи скрывала весь день: она напугана. Не Рюджин. Не соревнованиями. Тем, что завтра всё закончится. И тем, что будет после. — Иди сюда, — говорит Рюджин. — Зачем? — Просто иди.       Йеджи медленно подходит. Останавливается в шаге.       Рюджин протягивает руку и берёт её за пальцы. Как в сауне. Как в гостиной на сборе. Теперь это уже не случайность. Это ритуал. — Завтра, — говорит Рюджин, — мы выходим на лёд. Мы делаем то, что умеем лучше всего. Ты прыгаешь свой аксель. Я — свой лутц. Мы обе падаем, или обе стоим, или одна падает, а другая стоит. Но когда всё закончится… — Что? — Когда всё закончится, я хочу, чтобы ты знала: это не конец. Что бы ни случилось на льду, за его пределами есть мы. Не фигуристка Хван Йеджи и фигуристка Шин Рюджин. А просто мы.       Йеджи смотрит на неё долгим взглядом. Её пальцы сжимаются в ответ. — Ты говоришь такие вещи, а завтра выходишь и пытаешься меня уничтожить, — говорит она. — Да. И ты тоже. Это не отменяет того, что я сказала. — Это делает нас психопатками. — Это делает нас фигуристками.       Йеджи усмехается. Потом делает шаг вперёд и утыкается лбом в плечо Рюджин.       Рюджин замирает.       Она чувствует вес Йеджи, тепло её тела, запах её шампуня. Чувствует, как Йеджи дрожит — мелко, почти незаметно. — Я боюсь, — шепчет Йеджи. — Я тоже. — Ты никогда не боишься. — Я всегда боюсь. Я просто боюсь показать это больше, чем боюсь тебя.       Йеджи поднимает голову. Их лица — в нескольких сантиметрах. — После чемпионата, — говорит Йеджи. — После чемпионата, — кивает Рюджин.       Они стоят так, касаясь друг друга, и Рюджин чувствует, как её сердце колотится где-то в горле. Она хочет сократить расстояние. Хочет закрыть глаза и сделать то, о чём думала последние три месяца.       Но она не делает этого.       Потому что завтра — произвольная программа. Потому что они обе дали слово. Потому что если она сделает это сейчас, завтра они обе выйдут на лёд с пустыми головами.       Йеджи отстраняется первой. — Ложись спать, — говорит она. — Завтра нужны силы. — Ты тоже.       Они ложатся в свои кровати. Полметра между ними. Тишина. — Рюджин, — шепотом. — Мм? — Ты правда думаешь, что за пределами льда есть мы? — Я знаю. — Откуда? — Потому что я уже пробовала быть без тебя. Не получилось.       В темноте Рюджин слышит, как Йеджи тихо выдыхает. — Ты невозможна, — говорит Йеджи. — Я знаю.       Они засыпают под звук чужого дыхания.

***

      Утро чемпионата мира.       Рюджин просыпается первой. Смотрит на спящую Йеджи — её лицо без маски выглядит молодым, почти детским. Волосы разметались по подушке, рука свесилась с кровати.       *Вот она какая, — думает Рюджин. — Когда не надо быть лучшей.*       Она тихо встаёт, идёт в душ, одевается. Когда возвращается, Йеджи уже проснулась. Сидит на кровати, смотрит в окно. — Доброе утро, — говорит Рюджин. — Сегодня последний день, — отвечает Йеджи. — Не последний. Просто один из.       Йеджи поворачивается к ней. В её глазах — странное спокойствие. Как у человека, который принял решение. — Что бы ни случилось сегодня, — говорит она. — Я хочу, чтобы ты знала. — Что? — Ты лучшая. Даже если я выиграю. Даже если судьи поставят меня выше. Ты лучшая.       Рюджин смотрит на неё. В горле встаёт ком. — Это сейчас такая психологическая атака? — спрашивает она хрипло. — Нет. Это я сейчас честна. В первый и последний раз. — Не последний. — Докажи.       Рюджин подходит к ней, садится на край кровати, берёт её за руку. — После чемпионата, — говорит она. — Я докажу.       Йеджи сжимает её пальцы. — После чемпионата, — эхом отзывается она.

***

      Арена. Произвольная программа.       Рюджин выходит под номером предпоследней. Йеджи — последней. Так решила жеребьёвка.       Рюджин стоит у бортика, ждёт, когда объявят её имя. На ней красное платье. То самое, в котором она чувствует себя ножом, обёрнутым в шёлк. — Шин Рюджин, Республика Корея.       Она выезжает в центр. Делает глубокий вдох.       «Red Right Hand» начинается.       Первая часть программы — хореографическая дорожка, вращение, каскад тройной флип — двойной тулуп — двойной риттбергер. Всё чисто.       Рюджин чувствует, как силы растут с каждой секундой. Лёд под ней — как продолжение тела. Музыка — как кровь.       Вторая половина. Самый сложный каскад. Тройной лутц — тройной риттбергер.       Она идёт в разгон.       Лутц.       В воздухе она понимает, что что-то не так. Наклон корпуса. Смещение оси. Она пытается исправить в полёте, но поздно.       Приземление.       Нога идёт в сторону. Она хватается рукой за лёд, но падение неизбежно. Колено встречает лёд с глухим, мерзким звуком. Она заваливается на бок, но тут же встаёт — автоматически, как учили с детства: падаешь? вставай. не думай. вставай.       Она продолжает программу.       Вращение. Дорожка. Последний каскад — сдвоенный, попроще.       Она заканчивает под аплодисменты, но в глазах судей она видит: падение стоит ей дорого.       Она кланяется. Уезжает к бортику.       Тренер Пак молчит. Просто обнимает её. Это хуже любых слов.       Оценки — 142,67. Сумма — 219,51.       Третье место. Пока.       Рюджин сидит в зоне ожидания, смотрит на табло, и внутри неё — пустота. Не злость. Не разочарование. Просто пустота. Потому что она упала. Потому что она подвела. Потому что теперь всё зависит от Йеджи.       И она не знает, чего хочет больше: чтобы Йеджи выиграла или чтобы упала.

***

      Йеджи выходит на лёд.       Чёрное платье, расшитое серебром. «Lacrimosa».       Рюджин смотрит на экран и чувствует, как её сердце колотится где-то в горле. Она знает, что лодыжка Йеджи замотана до состояния деревяшки. Знает, что Йеджи не спала эту ночь. Знает, что Йеджи сейчас — на пределе.       Первый элемент. Тройной аксель.       Йеджи идёт в разгон.       Рюджин задерживает дыхание.       Прыжок. Воздух. Приземление.       Чисто.       Рюджин чувствует, как её собственные мышцы сводит судорогой.       Дальше — каскад, вращение, дорожка. Всё идеально. Йеджи двигается так, будто у неё нет травмы, будто она не чувствует боли, будто она — не человек, а машина для победы.       Вторая половина. Самый сложный каскад. Тройной лутц — тройной тулуп.       Йеджи разгоняется. Лутц — чисто. Тулуп — чисто.       Рюджин сжимает кулаки.       Последний элемент. Ещё один каскад. И вращение.       Йеджи делает его на закате сил. Рюджин видит, как дрожит её правая нога при выезде, но она удерживается.       Финал. Вращение в бильмане. Йеджи тянет ногу к голове, и на секунду Рюджин кажется, что сейчас она потеряет равновесие.       Но Йеджи замирает. Идеально. Точно.       Музыка затихает.       Зал взрывается.       Йеджи стоит в центре, тяжело дыша, и её лицо — это лицо человека, который только что сделал невозможное.       Рюджин смотрит на экран и чувствует, как по щеке течёт слеза. Она не понимает, откуда она взялась. Она не плачет. Она никогда не плачет.       Но сейчас — плачет.       Оценки Йеджи — 155,89. Сумма — 234,01.       Первое место.       Чемпионка мира.

***

      Рюджин сидит в раздевалке одна. Тренер Пак ушла на церемонию награждения, но Рюджин сказала, что ей нужно время. Она не хочет стоять на пьедестале. Она хочет исчезнуть.       Дверь открывается.       Входит Йеджи. С золотой медалью на шее. В чёрном платье, которое теперь кажется слишком тяжёлым для её плеч.       Она смотрит на Рюджин.       Рюджин смотрит на неё. — Поздравляю, — говорит Рюджин. Голос сухой, ровный. — Ты была лучше. — Я знаю. — Скромность — не твоё качество. — А поражение — не твоё.       Йеджи подходит ближе. Садится рядом на скамейку. — Ты упала, — говорит она. — Я знаю. — Почему? — Потому что я идиотка, которая перекрутила. — Нет. Почему ты упала? Ты никогда не падаешь на лутце. Рюджин молчит. — Я отвлеклась, — наконец говорит она. — Я думала о тебе.       Йеджи закрывает глаза. — Я тоже думала о тебе, — говорит она. — Каждую секунду. Но я не упала. — Потому что ты лучше. — Нет. Потому что я боялась упасть больше, чем боялась проиграть.       Рюджин поворачивается к ней. — Ты выиграла чемпионат мира, — говорит она. — Ты должна быть счастлива. — Я счастлива. — Почему же ты выглядишь так, будто потеряла что-то?       Йеджи смотрит на неё. В её глазах — слёзы. Рюджин видит их впервые. Йеджи никогда не плачет. — Я потеряла, — говорит Йеджи. — Я потеряла тот момент, когда мы могли быть вместе, не думая о баллах, о прыжках, о том, кто лучше. Я выиграла, но я потеряла нас. — Ты ничего не потеряла. — Ты упала из-за меня. Ты сама сказала. — Я упала, потому что я влюблена в тебя, идиотка, — вырывается у Рюджин прежде, чем она успевает подумать.       Тишина.       Йеджи смотрит на неё широко открытыми глазами. — Что ты сказала? — Ты слышала. — Скажи ещё раз. — Я влюблена в тебя, — Рюджин говорит это медленно, чётко, с той же интонацией, с которой объявляет элементы перед прыжком. — Я влюблена в тебя с того момента, как ты впервые обошла меня на национальном чемпионате. Может, и раньше. Я не знаю. Я просто знаю, что когда я смотрю на тебя, я не могу дышать. И когда я не смотрю, я тоже не могу дышать. И это зависимость, и это разрушает мою карьеру, и мне всё равно.       Йеджи сидит неподвижно. Слёзы текут по её щекам, но она не вытирает их. — Ты идиотка, — говорит она. — Я знаю. — Ты упала из-за меня. — Я знаю. — Ты проиграла чемпионат мира из-за меня. — Я знаю. — Я тоже влюблена в тебя.       Рюджин замирает. — Что? — Я тоже влюблена в тебя, — Йеджи вытирает слёзы тыльной стороной ладони. — С того дня, как ты сказала тренеру Паку, что твоя борозда глубже, потому что я не умею падать красиво. Или раньше. Я не знаю. Я просто знаю, что когда ты рядом, я могу прыгать тройной аксель на сломанной ноге. А когда тебя нет, я не могу встать с кровати.       Они смотрят друг на друга. — Что теперь? — спрашивает Рюджин.       Йеджи снимает с шеи золотую медаль. Кладёт её на скамейку между ними. — Теперь — всё, что мы захотим, — говорит она.       Она протягивает руку. Рюджин берёт её.       Они сидят в пустой раздевалке, держась за руки, и золотая медаль лежит рядом, напоминая о том, что они только что пережили. Но это уже не важно.       Важно только то, что сейчас — после чемпионата — наконец наступило.

***

      Они не целуются в раздевалке.       Не потому, что не хотят. А потому, что обе понимают: первый поцелуй не должен пахнуть потом, адреналином и поражением.       Они ждут до отеля.       До номера 404.       До того момента, когда дверь закрывается за ними, и они остаются вдвоём, и никто не смотрит, и не нужно ничего доказывать.       Рюджин прислоняется к двери. Смотрит на Йеджи. — Ну, — говорит она. — После чемпионата. — После чемпионата, — кивает Йеджи.       Они стоят, глядя друг на друга, и напряжение между ними — то самое, которое копилось месяцами — достигает точки кипения. — Если мы это сделаем, — говорит Йеджи, повторяя свои же слова со льда. — Обратного пути не будет. — Его и так уже нет, — отвечает Рюджин, повторяя свои.       Йеджи делает шаг. Потом ещё один.       Она поднимает руку и касается лица Рюджин. Пальцы скользят по скуле, по губам, по подбородку. Рюджин чувствует, как её сердце колотится где-то в горле. — Я ждала этого, — шепчет Йеджи. — Так долго. — Я знаю. — Почему ты не сделала первый шаг? — Боялась. — Ты ничего не боишься. — Я боялась, что если сделаю, то потеряю тебя. Как соперницу. Как ту, ради кого я встаю каждое утро в пять часов.       Йеджи смотрит на нею долгим взглядом. — Ты не потеряешь, — говорит она. — Я никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю.       Она наклоняется.       Их первый поцелуй — не нежный. Не медленный. Он — как прыжок с разбега: резкий, жадный, полный всего того, что они не говорили месяцами. Рюджин чувствует вкус Йеджи — соль, слёзы, что-то сладкое. Чувствует её руки на своей шее, её дыхание, её тело, прижавшееся к ней.       Они целуются у двери, потом у кровати, потом падают на постель, и мир за окном перестаёт существовать.

***

      Рюджин просыпается от света.       Солнце в Токио встаёт рано, и его лучи пробиваются сквозь неплотно зашторенные окна, падая на спутанные простыни, на разбросанную одежду, на лицо Йеджи, которая спит рядом.       Рюджин смотрит на неё.       Йеджи спит на животе, волосы разметались по подушке, рука вытянута в сторону Рюджин. На её лодыжке — синяк, который она скрывала под бинтами. На плече — след от зубов, который Рюджин не помнит, но, судя по всему, оставила сама.       *Мы сделали это*, — думает Рюджин. — *Мы реально сделали это*.       Она не знает, что будет дальше. Как они объяснят это тренерам. Как будут смотреть друг на друга на льду. Как сохранят то, что у них есть, не разрушив карьеры.       Но сейчас, в это утро, ей всё равно.       Йеджи открывает глаза.       Смотрит на Рюджин. Улыбается. Та самая настоящая улыбка — кривоватая, сонная, беззащитная. — Ты ещё здесь, — говорит она. — А куда я денусь? — Не знаю. Думала, может, это был сон. — Больно было бы для сна.       Йеджи смеётся. Тихим, хриплым со сна голосом. — Моя нога, — говорит она. — Я не чувствую её. — В хорошем смысле? — В любом. Я просто не чувствую.       Рюджин придвигается ближе, обнимает её, утыкается носом в затылок. — Завтра мы вернёмся в Сеул, — говорит она. — И всё начнётся заново. Тренировки. Соревнования. Федерация. Твоя мама. Моя бабушка. Журналисты. — Не напоминай. — Мы справимся?       Йеджи поворачивается в её руках, смотрит в глаза. — Мы справились с чемпионатом мира. Справимся и с этим. — Ты всегда такая уверенная? — Нет. Я всегда такая напуганная. Просто хорошо это скрываю.       Рюджин смотрит на неё. На её спутанные волосы, на следы от поцелуев на шее, на глаза, в которых — страх и надежда одновременно. — Я люблю тебя, — говорит Рюджин. — Просто чтобы ты знала. На случай, если завтра кто-то из нас снова начнёт притворяться, что мы просто соперницы.       Йеджи закрывает глаза. — Я тоже тебя люблю, — шепчет она. — Даже когда ты бесишь. Даже когда ты падаешь на лутце из-за меня. Даже когда ты ешь пиццу на ночь. — Пицца была вкусная. — Пицца была ошибкой. — Ты была ошибкой. — И ты.       Они целуются. Медленно, лениво, без той отчаянной жадности, что была ночью. Теперь у них есть время.

***

      Год спустя.       Чемпионат мира. Другой город. Другой лёд.       Рюджин стоит на высшей ступени пьедестала. На шее — золотая медаль. Рядом, на второй ступени, — Йеджи.       Их взгляды встречаются.       В глазах Йеджи — не горечь поражения. Там — что-то другое. Что-то, что предназначено только для Рюджин.       Когда играет гимн, Рюджин смотрит прямо перед собой, но её рука, висящая вдоль тела, чуть заметно двигается в сторону. Пальцы касаются пальцев Йеджи. На секунду. На долю секунды.       Никто не замечает.       Кроме них.       После церемонии, в коридоре, они сталкиваются. Как год назад. Как сто раз до этого. — Поздравляю, — говорит Йеджи. — Ты была лучше. — Я знаю, — отвечает Рюджин. — Скромность — не твоё качество. — А поражение — не твоё. Но ты справляешься.       Йеджи усмехается. — Ты всё ещё невыносима. — Взаимно.       Они смотрят друг на друга. Вокруг — суета, журналисты, тренеры, болельщики. Но для них сейчас существует только этот коридор, эти несколько секунд, этот взгляд. — Сегодня вечером? — спрашивает Йеджи. — Номер 404? — Рюджин поднимает бровь. — Ты не поверишь. Опять затопило. — Какое совпадение. — Невероятное.       Йеджи проходит мимо, и в движении её руки, касающейся руки Рюджин, — обещание.       Рюджин смотрит ей вслед и чувствует, как внутри разливается то самое тепло, которое она когда-то принимала за злость, за зависть, за одержимость.       Теперь она знает, как это называется.       Зависимость.       Но теперь это не страшно. Потому что зависимость — это только когда ты один. А когда вас двое — это просто жизнь.