Часть 3
31 марта 2026 г., 15:31
***
На шестой день сбора тренер Пак смотрит на них так, будто решает, кого убить первым. — Вы обе выглядите как зомби, — говорит она после утренней тренировки, когда Рюджин и Йеджи сидят на скамейке, синхронно прикладывая лёд к разным частям тела (Рюджин — к колену, Йеджи — к лодыжке, тщательно скрывая это под штаниной). — Вы спите в одном номере. Вы тренируетесь вместе. Вы должны показывать результаты, а не выглядеть так, будто участвуете в марафоне выживания. — Мы и участвуем, — бормочет Рюджин, не открывая глаз. — В марафоне под названием «не убить друг друга до чемпионата мира». — Остроумно, — тренер Пак не улыбается. — Но твои каскады становятся грязнее с каждым днём, Рюджин. А твои вращения, Йеджи, потеряли центровку. Я не знаю, что происходит у вас в номере, но если вы не возьмёте себя в руки, я разведу вас по разным тренировочным сменам. Йеджи поднимает голову. Её лицо — маска спокойствия, но Рюджин, которая за последние дни научилась читать микро-выражения Йеджи (и ненавидит себя за это), видит: Йеджи напугана. Не тренером. Перспективой тренироваться отдельно. — Не нужно, тренер, — говорит Йеджи ровно. — Мы справимся. — Докажите. Тренер Пак уходит, оставляя их вдвоём на скамейке. — Твои вращения, — говорит Рюджин, не открывая глаз. — Это из-за ноги. Ты не можешь нормально оттолкнуться, поэтому теряешь ось. — Твои каскады, — парирует Йеджи. — Это из-за того, что ты не высыпаешься. Ты встаёшь по ночам и ходишь по гостиной. Рюджин открывает глаза. — Откуда ты знаешь? — Стены тонкие. И ты не умеешь ходить бесшумно. У фигуристки с таким талантом должны быть лёгкие шаги, а ты топаешь как слон. — Я пью воду. — Три раза за ночь? Рюджин молчит. — Ты тоже не спишь, — говорит она наконец. — Я сплю. — Врёшь. — Мы обе врём, Рюджин. Это единственное, что мы умеем делать хорошо, кроме прыжков. Рюджин поворачивает голову и смотрит на Йеджи. Та сидит, выпрямив спину, с идеальной осанкой, которая, как знает Рюджин, сейчас стоит ей огромных усилий, потому что боль в лодыжке наверняка простреливает до колена. Её профиль — резкий, красивый, неприступный — напоминает Рюджин фотографии на афишах Гран-при. — Я не вру себе, — тихо говорит Рюджин. — По крайней мере, не во всём. — Это в чём же ты себе не врёшь? Рюджин смотрит на неё долго. Взгляд скользит по скулам, по губам, по тени под нижней губой, которую Рюджин раньше не замечала. — В том, что ты меня бесишь, — говорит она. — Это чистая правда. Йеджи усмехается. Коротко, почти беззвучно. — Тоже правда, — говорит она. Они сидят так ещё несколько минут, прикладывая лёд к болячкам, и это странное молчание кажется Рюджин более интимным, чем любой разговор.***
На восьмой день сбора лёд закрывают на техническое обслуживание на четыре часа. Это значит, что у них появляется свободное время, которое тренер Пак рекомендует использовать для «восстановления и размышлений о том, как перестать раздражать тренерский состав». — Я иду в сауну, — объявляет Рюджин, когда они возвращаются в номер. Йеджи, которая сидит на диване с ноутбуком, просматривая записи своих прокатов, не поднимает головы. — Хорошо. — Ты идёшь? — Нет. — Боишься? Йеджи поднимает голову. В её глазах — лёгкое раздражение. — Чего я должна бояться? — Не знаю. Меня. Себя. Того, что в сауне не будет камер и судей, и тебе придётся быть просто человеком. Йеджи смотрит на неё несколько секунд. Потом закрывает ноутбук, встаёт и идёт в спальню за полотенцем. — Ты невыносима, — бросает она на ходу. — Я знаю.***
Сауна на базе — маленькая, деревянная, с одним-единственным окном, выходящим на горы. В ней пахнет кедром, горячим камнем и тишиной. Рюджин сидит на верхней полке, завернувшись в полотенце, и смотрит, как пар поднимается к потолку. Её мышцы, забитые за восемь дней интенсивных тренировок, постепенно отпускают напряжение. Жар проникает в кости, в суставы, в ту часть сознания, которая обычно работает на пределе. Дверь открывается. Входит Йеджи. На ней полотенце, обёрнутое вокруг тела, и второе — на голове, чтобы волосы не намокли. Она выглядит… Рюджин не хочет подбирать слова. Она просто смотрит, как Йеджи садится на противоположный конец нижней полки, держа спину прямой, даже здесь, в сауне, даже без свидетелей. — Ты можешь расслабиться, — говорит Рюджин. — Здесь нет судей. — Я расслаблена. — Ты сидишь так, будто у тебя в позвоночнике арматура. — Это называется осанка. У фигуристок она должна быть. — У фигуристок она должна быть на льду. В сауне можно быть тряпкой. Йеджи не отвечает, но Рюджин замечает, как её плечи опускаются на миллиметр. Потом ещё на миллиметр. Они сидят в тишине. Пар становится гуще. Рюджин чувствует, как капли пота стекают по её шее, по ключицам, исчезают в ткани полотенца. Она смотрит на Йеджи и видит, как та же влага собирается на её висках, на верхней губе. — Твоя нога, — нарушает тишину Рюджин. — Как она? — Нормально. — Ты перестанешь врать мне когда-нибудь? Йеджи поворачивает голову. В полумраке сауны её глаза кажутся темнее, чем обычно. И больше. — А ты перестанешь меня контролировать? — Я не контролирую. — Ты каждый день спрашиваешь про ногу. Ты каждый вечер оставляешь обезболивающее на столике. Ты забинтовала меня так, будто я твоя собственность, а не соперница. Рюджин открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. Потому что Йеджи права. Она действительно оставляет таблетки. Она действительно проверяет, как Йеджи наступает на ногу. Она действительно ведёт себя так, будто имеет на это право. — Это… — начинает она. — Не говори, что это прагматизм, — перебивает Йеджи. — Я знаю, что такое прагматизм. Я сама прагматик. Это не он. — А что это? Йеджи смотрит на неё. Взгляд скользит по лицу Рюджин, задерживается на губах, потом поднимается к глазам. — Я не знаю, — говорит Йеджи. — Но мне это не нравится. — Мне тоже не нравится. — Тогда почему мы это делаем? Рюджин спускается с верхней полки. Садится рядом с Йеджи на нижней. Расстояние между ними — ладонь. — Потому что мы зависимые, — тихо говорит она. — Только мы подсели не на наркотики и не на алкоголь. Мы подсели друг на друга. Йеджи не отстраняется. Не смеётся. Не говорит, что это бред. Она просто сидит, смотрит на свои руки, сложенные на коленях, и молчит. — Это опасно, — наконец говорит она. — Я знаю. — Если кто-то узнает… федерация, спонсоры, журналисты… — Я знаю. — Это может разрушить наши карьеры. — Йеджи. — Что? — Замолчи. Рюджин протягивает руку и касается пальцев Йеджи, сложенных на колене. Это прикосновение — лёгкое, почти случайное — электрическим током проходит через всё тело Рюджин. Она чувствует, как сердце пропускает удар, как в груди становится тесно, как жар сауны становится не внешним, а внутренним. Йеджи смотрит на их руки. Не убирает свою. — Что ты делаешь? — спрашивает она шёпотом. — Не знаю, — честно отвечает Рюджин. — Впервые в жизни не знаю. Они сидят так, касаясь пальцами, и пар поднимается к потолку, и горы за окном темнеют, и мир за пределами этой маленькой деревянной комнаты перестаёт существовать. Потом Йеджи медленно, очень медленно переворачивает ладонь и сжимает пальцы Рюджин в ответ. Это не секс. Это не поцелуй. Это что-то более страшное. Это признание.***
Рюджин просыпается в своей постели и первые три секунды не помнит ничего. Потом память возвращается, и она чувствует, как её накрывает волной жара. Сауна. Прикосновение. Йеджи, которая сжала её пальцы. Она смотрит на свою руку, как будто там до сих пор остался след. *Это была ошибка*, — говорит она себе. — *Это был момент слабости. Это ничего не значит*. Она встаёт, идёт в ванную, смотрит на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами круги, но глаза горят — тем самым лихорадочным блеском, который она знает по временам, когда шла на рекорд. *Это адреналин*, — говорит она себе. — *Просто новый вид допинга*. Она выходит в гостиную. Йеджи уже там. Сидит на диване, пьёт кофе, смотрит в окно. На ней та же футболка, что и вчера? Рюджин не помнит. Она помнит только пальцы. — Доброе утро, — говорит Йеджи, не оборачиваясь. Голос ровный. Спокойный. Как будто ничего не произошло. — Доброе, — Рюджин идёт на кухню, наливает себе кофе. Руки не дрожат. Она контролирует каждое движение. Она садится в кресло напротив Йеджи. Смотрит на неё. Йеджи смотрит в окно. — Мы будем это игнорировать? — спрашивает Рюджин. Йеджи медленно поворачивает голову. Её лицо — фарфоровая маска. Идеальная. Непроницаемая. — Игнорировать что? — Сауну. Йеджи делает глоток кофе. — В сауне мы сидели. В сауне жарко. Всё. — Ты держала меня за руку. — Ты первая прикоснулась. — А ты ответила. Йеджи ставит чашку на стол. Медленно, аккуратно, как будто это самое важное действие в её жизни. — Рюджин, — говорит она. — У нас через две недели чемпионат мира. Мы обе — главные претендентки на пьедестал. У меня трещина в лодыжке, о которой никто не знает. У тебя — колено, которое болит уже полгода, но ты тоже скрываешь. У нас нет ресурса на то, чтобы разбираться в том, что произошло в сауне. — А что произошло? Йеджи смотрит на неё долгим взглядом. — Ничего, — говорит она. — Должно было ничего не произойти. Она встаёт, уходит в свою спальню, закрывает дверь. Рюджин остаётся сидеть в кресле, сжимая чашку с кофе, и чувствует, как внутри неё закипает злость. Не на Йеджи. На себя. За то, что она хочет того, что может разрушить всё. *Она права*, — думает Рюджин. — *У нас нет ресурса*. Но её пальцы всё ещё помнят тепло.***
На десятый день сбора на базу приезжает ещё одна фигуристка — Кан Соён, юниорка, которую федерация прочит в «следующее большое имя». Ей пятнадцать, она смотрит на Рюджин и Йеджи с благоговением, которое быстро сменяется недоумением. — А они всегда такие? — спрашивает она у тренера Пака, когда Рюджин и Йеджи в очередной раз обмениваются репликами, от которых стынет лёд. — Такие, — коротко отвечает тренер Пак. Присутствие Соён меняет динамику. Теперь Рюджин и Йеджи не могут позволить себе открытых конфликтов — или того, что похоже на конфликт, но на самом деле является чем-то другим. Они становятся вежливыми. Дистанцированными. Профессиональными. Это убивает Рюджин. Потому что профессиональное общение с Йеджи — это как смотреть на неё через стекло. Она здесь, но не здесь. Она говорит «спасибо», «пожалуйста», «хорошая тренировка», и её голос звучит так же, как в интервью — отстранённо, правильно, безжизненно. На третий день присутствия Соён Рюджин не выдерживает. Они остаются вдвоём на льду после тренировки — Соён ушла с тренером Пак разбирать ошибки, Йеджи задержалась, чтобы отработать вращения, Рюджин — чтобы не выглядеть слабее. — Прекрати, — говорит Рюджин, подъезжая к Йеджи. — Что прекратить? — Вести себя так, будто я — незнакомка. Будто ничего не было. Йеджи останавливается. Вращение прерывается. Она стоит на месте, слегка покачиваясь на лезвиях, и смотрит на Рюджин. — А что было? — спрашивает она тем же ровным голосом. — Ты знаешь. — Сауна? — Йеджи усмехается, но в усмешке нет веселья. — Рюджин, мы просто сидели в сауне. У нас был тяжёлый день. Мы обе были на пределе. Иногда в таком состоянии люди делают вещи, о которых потом жалеют. — Ты жалеешь? Йеджи молчит. — Ты жалеешь? — повторяет Рюджин, подъезжая ближе. — Я жалею, что мы вообще начали этот разговор. — Ты не ответила. — Потому что ответ не имеет значения. Имеет значение только чемпионат мира. Имеет значение только то, кто выиграет. Всё остальное — шум. Рюджин смотрит на неё. На её идеальную осанку. На её спокойное лицо. На её руки, которые сжимаются на бортике так, что побелели костяшки. — Ты врёшь, — тихо говорит Рюджин. — Ты жалеешь не о сауне. Ты жалеешь, что тебе понравилось. Йеджи резко поворачивается к ней. В её глазах — вспышка. Гнев. Или что-то более глубокое, что она так же тщательно скрывает, как трещину в лодыжке. — Заткнись, — говорит она. — Или что? — Или я сделаю так, что ты пожалеешь. — Как? Йеджи делает шаг вперёд. Теперь между ними — несколько сантиметров. Рюджин чувствует её дыхание, холодное после интенсивного катания, но с примесью тепла. — Не испытывай меня, — говорит Йеджи низким голосом. — Ты не знаешь, на что я способна, когда меня толкают. — А ты не знаешь, на что способна я, когда мне отказывают. Они стоят, глядя друг на друга, и напряжение между ними становится почти физически ощутимым. Рюджин чувствует, как её сердце колотится где-то в горле, как мышцы напряжены, как каждая клетка тела кричит о том, чтобы сделать шаг. Она делает шаг. Ещё один. Теперь они так близко, что Рюджин видит каждую ресницу Йеджи, видит, как расширены её зрачки, видит, как её губы чуть приоткрыты. — Сделай что-нибудь, — шепчет Рюджин. — Скажи, что я тебе безразлична. Посмотри мне в глаза и скажи. Йеджи смотрит. — Ты мне не безразлична, — говорит она, и её голос дрожит на последнем слоге. — Довольна? — Нет. — А что тебе нужно? — Я не знаю. Но я знаю, что мне нужно это. Рюджин протягивает руку и касается лица Йеджи. Ладонь ложится на щёку — горячую после тренировки, влажную. Йеджи не отстраняется. Не двигается. Только смотрит. — Если мы это сделаем, — говорит Йеджи тихо, — обратного пути не будет. — Его и так уже нет. Пальцы Рюджин скользят по скуле Йеджи, по краю губ. Она чувствует, как Йеджи делает вдох — резкий, прерывистый. — После чемпионата, — говорит Йеджи. — После того, как мы откатаем. Если мы обе будем в порядке. Если мы обе… — Если мы обе выживем? — Если мы обе выиграем. — Обе не могут выиграть. — Значит, если мы обе сделаем всё, что могли. Рюджин убирает руку. Медленно. Нехотя. — После чемпионата, — повторяет она. — После чемпионата, — эхом отзывается Йеджи. Они стоят на льду, разделённые несколькими сантиметрами и обещанием, которое может никогда не сбыться. И Рюджин впервые понимает, что страх проиграть Йеджи на соревнованиях — это ничто по сравнению со страхом проиграть её в чём-то большем.***
В ту ночь Рюджин не может заснуть. Она лежит в постели, смотрит в потолок, и в голове прокручивает каждое слово, сказанное на льду. *«После чемпионата»*. Это как отсрочка приговора. Или как надежда. В два часа ночи она слышит, как в гостиной включается телевизор. Тихо, на минимальную громкость. Она встаёт, идёт. Йеджи сидит на диване, укутанная в плед, и смотрит запись своего проката на прошлогоднем чемпионате мира. На экране она замирает в финальной позе, и зал взрывается аплодисментами. — Ты пересматриваешь свои победы? — спрашивает Рюджин, прислоняясь к дверному косяку. — Я пересматриваю ошибки, — отвечает Йеджи, не оборачиваясь. — В прошлом году я потеряла полбалла на дорожке. Если бы не это, была бы не третья, а вторая. — Вторая — это тоже медаль. — Серебро — это первое место среди проигравших. Рюджин усмехается. — Я говорю то же самое про своё серебро. — Знаю. Поэтому мы и здесь. Рюджин подходит к дивану, садится на противоположный конец. Смотрит на экран. Йеджи на записи выглядит так же, как сейчас: идеальная, собранная, неприступная. — У тебя есть кто-нибудь? — неожиданно спрашивает Йеджи. — В каком смысле? — В любом. Рюджин задумывается. — Нет, — говорит она. — У фигуристок нет личной жизни. Есть лёд, тренеры, сон, иногда еда. Всё. — Ты не хочешь? — Я не могу себе позволить. Если я отвлекусь, кто-то другой займёт моё место. И этим кто-то будешь ты. Йеджи поворачивается к ней. — А сейчас ты не отвлекаешься? Рюджин смотрит на неё. В темноте гостиной, при свете телевизора, лицо Йеджи кажется другим — менее защищённым, более… человеческим. — Отвлекаюсь, — признаётся Рюджин. — Сильно. — И как ты с этим справляешься? — Никак. Я просто… жду. — Чего? — После чемпионата. Йеджи смотрит на неё долго. Потом медленно улыбается. Не той дежурной улыбкой для камер, а настоящей — немного грустной, немного испуганной, но живой. — Ты всегда получаешь то, чего хочешь? — Нет. Я не получила золото на национальном. Я не получила тройной аксель. Я не получила… Она замолкает. — Что? — Ничего. Йеджи протягивает руку и касается её пальцев. Как в сауне, но теперь это не случайность. Это осознанный выбор. — После чемпионата, — говорит Йеджи. — После чемпионата, — кивает Рюджин. Они сидят так, касаясь пальцами, и смотрят запись прошлогоднего проката, в котором Йеджи была третьей, а Рюджин — четвёртой, и никто из них тогда ещё не знал, что через год они будут сидеть в полутьме и ждать момента, когда можно будет перестать врать.***
Кан Соён оказывается не просто талантливой юниоркой. Она — пуля. На двенадцатый день сбора она впервые откатывает полную произвольную программу с тремя тройными прыжками в каскадах и одним тройным акселем, который приземляет с такой лёгкостью, что у Рюджин сводит челюсть. — Она что, только что сделала тройной аксель? — шепчет Рюджин тренеру Паку. — Сделала, — тренер Пак выглядит так, будто выиграла в лотерею, которую не покупала. — У неё хорошие данные. — Ей пятнадцать. — И что? В пятнадцать Ким Ёна выигрывала всё, что можно. Рюджин смотрит на Соён, которая скользит по льду с улыбкой человека, не знающего, что такое страх, и чувствует странное, непривычное ощущение. Не зависть. Не ревность. Что-то похожее на… угрозу. Она смотрит на Йеджи. Йеджи тоже смотрит на Соён. И на её лице — не профессиональная оценка конкурента. На её лице — страх. После тренировки Рюджин находит Йеджи в коридоре. — Ты видела её аксель? — Видела. — Он лучше твоего. — Я знаю. Йеджи говорит это спокойно, но Рюджин видит, как её пальцы сжимаются на бутылке с водой. — Она ещё юниорка, — говорит Рюджин. — Она не будет соревноваться с нами на этом чемпионате мира. — Но будет на следующем. И на Олимпиаде. — Ты уже думаешь об Олимпиаде? — Я всегда думаю об Олимпиаде. Это единственная причина, по которой я ещё терплю твой характер. Рюджин усмехается, но усмешка выходит натянутой. — Ты боишься, что она нас обеих обойдёт? Йеджи смотрит на неё долгим взглядом. — Я боюсь, что у нас с тобой есть только один шанс. Один чемпионат мира, на котором мы обе в топе, одна Олимпиада. А потом придут они — молодые, бесстрашные, с тройными акселями и четверными, которые мы в свои семнадцать даже не пробовали. И нас никто не вспомнит. — Нас вспомнят. — Кто? — Мы друг друга. Йеджи смотрит на неё так, будто видит впервые. — Это самая романтичная чушь, которую я слышала в своей жизни, — говорит она. — Знаю. Меня сейчас вырвет от собственной сентиментальности. Йеджи улыбается. Настоящей улыбкой. И Рюджин чувствует, как внутри разливается что-то тёплое и одновременно болезненное. — Не позволяй ей запугать тебя, — говорит Рюджин. — У неё есть аксель, но у неё нет того, что есть у нас. — А что есть у нас? — Мы умеем падать и вставать. Она ещё не умеет. Когда она упадёт в первый раз на серьёзных соревнованиях, она разобьётся. А мы с тобой уже разбивались. И мы всё ещё здесь. Йеджи молчит. Потом кивает. — Ты иногда говоришь умные вещи, — признаёт она. — Только иногда. В остальное время я просто красивая. Йеджи фыркает. Это такой неожиданный, такой человеческий звук, что Рюджин с трудом удерживается от того, чтобы не рассмеяться в голос. — Иди уже, — говорит Йеджи, отворачиваясь. — А то я начну думать, что ты мне нравишься. — А ты начни, — бросает Рюджин, уходя. — Может, привыкнешь. Она слышит, как Йеджи тихо смеётся за спиной, и этот звук преследует её до самой спальни.***
На тринадцатый день сбора происходит то, что Рюджин потом будет называть «инцидентом у бортика». Они отрабатывают прыжковые серии. Соён уже ушла, тренер Пак разговаривает с кем-то по телефону в дальнем конце арены. На льду — только Рюджин и Йеджи. Йеджи делает заход на тройной лутц. Рюджин стоит у бортика, пьёт воду, наблюдает. Лутц получается высоким, красивым, но при приземлении Йеджи оступается — Рюджин видит, как её правая нога подворачивается, и на долю секунды ей кажется, что сейчас произойдёт падение. Но Йеджи удерживается. Ценой нечеловеческого усилия она выравнивается, выезжает на дугу и останавливается у противоположного бортика, тяжело дыша. Рюджин уже в движении. Она пересекает лёд быстрее, чем успевает подумать, подъезжает к Йеджи и хватает её за руку выше локтя. — Покажи ногу. — Всё нормально. — Покажи. Йеджи смотрит на её руку, потом в глаза. — Отпусти. — Когда покажешь. — Рюджин, мы не одни. — Тренер на телефоне. Никто не видит. — Я вижу. Ты ведёшь себя как… — Как кто? — Как человек, который слишком много хочет. Рюджин медленно отпускает её руку. — А что, если я хочу? — спрашивает она тихо. — Что, если я хочу слишком много? Йеджи смотрит на неё. В её глазах — смесь страха, гнева и чего-то третьего, что Рюджин уже научилась распознавать. — Тогда у нас обоих будут проблемы, — отвечает Йеджи. — У нас уже есть проблемы. Твоя лодыжка. Мой лутц. Соён, которая дышит нам в спину. Чемпионат мира, на котором одна из нас проиграет. Это не добавляет ещё одну проблему. Это добавляет причину. — Причину для чего? — Для того чтобы перестать врать. Йеджи делает глубокий вдох. Выдох. — После чемпионата, — говорит она. — Ты повторяешься. — Потому что это единственное, что удерживает меня от того, чтобы сделать глупость. — Какую глупость? Йеджи смотрит на неё. Взгляд задерживается на губах. Рюджин чувствует, как её собственное сердце ускоряется. — Не провоцируй, — шепчет Йеджи. — Я не провоцирую. Я спрашиваю. — Это одно и то же. — Нет. Провокация — это когда я говорю: «Ты не посмеешь». А я говорю: «Я тоже хочу». Это честность. Йеджи закрывает глаза. Когда она открывает их снова, в них что-то изменилось. Защита дала трещину. — Если я сейчас сделаю то, что хочу, — говорит она медленно, — я не смогу кататься. Потому что всё, о чём я буду думать на льду, — это ты. И я проиграю. А я не проигрываю. — Ты уже проигрывала. — Не тебе. — Мне тоже. Йеджи делает шаг назад. Разрывает дистанцию. — После чемпионата, — говорит она в третий раз, и в её голосе слышится мольба. — Дай мне доехать до чемпионата. Дай мне сделать то, ради чего я живу последние десять лет. А потом… — Что потом? — Потом я, возможно, позволю себе быть слабой. Рюджин смотрит на неё долгим взглядом. Потом кивает. — После чемпионата, — соглашается она. Они расходятся по разным концам катка. Рюджин чувствует, как её руки дрожат — от напряжения, от нерастраченного желания, от страха, что «после чемпионата» никогда не наступит.***
Последняя ночь на сборе. Завтра они летят в Японию, на чемпионат мира. Завтра начинается то, ради чего они жили последние четыре года. Рюджин сидит на своей кровати, собирая сумку, и чувствует, как внутри всё сжимается. Не страх. Предвкушение. Или смесь того и другого. В дверь стучат. — Войдите, — говорит она, хотя знает, что это Йеджи. Кто ещё может стучать в её дверь в одиннадцать ночи? Йеджи входит. На ней пижамные штаны и та самая футболка, в которой она была в сауне. Волосы распущены, влажные после душа. Она выглядит моложе. И уязвимее. — Не спится? — спрашивает Рюджин. — Акклиматизация, — автоматически отвечает Йеджи. — Опять врёшь. — Привычка. Йеджи садится на край её кровати. Рюджин замирает с футболкой в руках. — Я хочу тебе кое-что сказать, — начинает Йеджи. — На случай, если завтра что-то пойдёт не так. — Ничего не пойдёт не так. — На случай. Рюджин откладывает футболку, садится рядом. — Говори. Йеджи молчит несколько секунд. Потом поворачивается к ней, и в её глазах — тот самый страх, который она так долго скрывала. — Я боюсь не проиграть, — говорит она. — Я боюсь, что после чемпионата, когда всё закончится, я не буду знать, кто я без этого. Без льда. Без соревнований. Без… тебя. — Я буду рядом. — Ты не можешь это обещать. — Могу. Я всегда рядом. Даже когда ты меня ненавидишь, даже когда я тебя ненавижу. Я здесь. Я никуда не ушла за все эти годы, хотя могла бы. Йеджи смотрит на неё. — Почему ты не ушла? — Потому что без тебя не было бы смысла. Йеджи протягивает руку и касается её лица. Теперь это она делает первый шаг. Её пальцы скользят по скуле Рюджин, по краю челюсти, останавливаются на подбородке. — После чемпионата, — шепчет Йеджи. — После чемпионата, — отвечает Рюджин. Они сидят так, касаясь друг друга, и время замирает. Рюджин чувствует, как её сердце колотится где-то в горле, как каждый нерв в теле натянут до предела, как она хочет сократить расстояние между ними. Но она не делает этого. Потому что обещание — это единственное, что у них есть. Йеджи убирает руку. Встаёт. — Спокойной ночи, Рюджин. — Спокойной ночи, Йеджи. Дверь закрывается. Рюджин сидит на кровати, прижимая пальцы к тому месту, где только что было прикосновение Йеджи, и чувствует, как внутри неё разливается что-то огромное, пугающее, неизбежное. Завтра чемпионат мира. А послезавтра — возможно — начнётся их настоящая жизнь.
