I'll break your bones.

«В тихой комнате одержимость говорит голосом того, кого ты боишься потерять. И ты перестаёшь отличать его шёпот от своего собственного крика».

… — Вот и славно, — повторил Финкс, и его пальцы, лежащие на её плече, на мгновение сжались сильнее, чем следовало. Он заметил это, но не убрал руку. Наоборот, провёл большим пальцем по её плечам, словно проверяя, насколько сильно можно надавить, прежде чем она отшатнётся. Наджия не отшатнулась. Она стояла неподвижно, чувствуя, как под кожей разливается холод. Не от страха — от чего-то более липкого и тяжёлого. От понимания: он не шутил про удушье. — Знаешь, — его голос упал до шёпота, интимного и опасного, — иногда я представляю, что было бы, если бы ты попыталась сбежать. — И что же? — её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — Сначала я бы тебя догнал. Это легко. Потом — привязал бы к трону. Прямо здесь, чтобы ты всегда была перед глазами. — Он усмехнулся, но в усмешке не было радости. — А потом я бы приходил каждый день и спрашивал: «Ну что, Наджия, хочешь выйти?» И каждый день ты бы говорила «да». А я бы говорил «нет». Он замолчал, ожидая её реакции. — Ты бы не выдержал, — тихо сказала она, глядя прямо перед собой. — Ты бы выдержал три дня, а потом разрешил бы мне встать, потому что тебе стало бы скучно одному. Финкс замер. Его рука на её плече дрогнула — впервые. — Откуда ты... — Потому что ты одинокий, Финкс. Не злой. Одинокий, — повторила она, осторожно, как слепой, который нащупывает край пропасти. — Ты не хочешь меня мучить. Ты хочешь, чтобы я выбрала остаться. Но так, чтобы выбор был не моим, а твоим подарком. — Ты слишком много обо мне думаешь, — голос его сел, и в нём прорезалась хрипотца. — А ты слишком боишься меня потерять, — ответила она и медленно, очень медленно, накрыла его ладонь своей. — Но чтобы потерять, надо сначала иметь. А ты меня никогда не имел, Финкс. Ты просто... держал. Он резко отдёрнул руку, словно обжёгся. Отступил на шаг. Потом ещё на один. — Ты не права, — сказал он, но прозвучало это как вопрос. — Хорошо, — мягко согласилась Наджия, не двигаясь с места. — Тогда скажи мне: если я сейчас развернусь и пойду к выходу — что ты сделаешь? Повисла тишина, густая и звенящая. Финкс стоял, не сводя с неё глаз. В его зрачках метались тени — гнев, страх, что-то ещё, чему он сам не мог дать имени. Пальцы сжались в кулаки, разжались. Снова сжались. — Ты не пойдёшь, — наконец выдохнул он. — Это не ответ. — Это ответ, — его голос сорвался, и он резко отвернулся, ударив ладонью по стене. Камень глухо загудел. — Я не знаю, что сделаю, Наджия! Не знаю! Может, убью. Может, заставлю забыть, что ты вообще когда-то хотела уйти. Может, встану на колени и попрошу остаться. Я... — он замер, прижавшись лбом к холодной поверхности. — Я теряю себя, когда думаю об этом. Наджия медленно выдохнула. Встала. Сделала шаг к нему. — Тогда я не пойду, — сказала она тихо. — Не сегодня. Он не обернулся. — Но когда-нибудь, Финкс, ты сам откроешь эту дверь. Не для того, чтобы отпустить. А для того, чтобы убедиться — я вернусь. Потому что бояться потери — это не любовь. Это жадность. Он медленно повернул голову, и в его глазах блеснуло что-то мокрое, чего она никогда раньше не видела. — А ты, значит, знаешь, что такое любовь? Наджия чуть улыбнулась — грустно, по-старчески мудро для той, кто застрял в пирамиде с чужим богом. — Нет. Но я умею чистить яйца. Это уже что-то. Финкс фыркнул — нелепо, сквозь напряжение, и вдруг рассмеялся. Коротко, отрывисто, как кашель. Потом протянул руку и, не глядя, нащупал её пальцы. — Научишь готовить? — спросил он уже в который раз, но теперь в его голосе не было ни игры, ни угрозы. Было что-то похожее на робкую надежду. — Нет, — ответила Наджия, сжимая его ладонь. — Но смотреть, как ты проваливаешь яйца в раковину в двадцатый раз — я могу. Он улыбнулся — впервые по-настоящему, без защиты и позы. — Идиотка, — сказал он ласково. — Бог неумеха, — парировала она. — Бог неумеха, — парировала она, и в её голосе впервые за весь разговор проскользнуло что-то тёплое, почти живое. Финкс замер, держа её пальцы в своей руке. Смотрел на их переплетённые руки так, будто видел впервые. Потом медленно поднёс её ладонь к своему лицу и зачем-то прижался щекой — не поцеловал, нет, просто прикоснулся, как бездомный зверь, который наконец нашёл тепло. — Ты странная, — повторил он, но теперь это слово звучало иначе. Не как обвинение. Как констатация факта, к которому он уже привык. — Я мог бы сделать тебе больно. Очень. А ты говоришь про яйца. — А что мне говорить? — тихо ответила Наджия, не отнимая руки. — Плакать? Кричать? Ты же сам сказал — я слишком спокойная. — Это бесит, — признался он, не отрываясь от её ладони. — Знаю. — И восхищает. Наджия моргнула. Такого она не ожидала. — Ты специально меня пугаешь? — спросила она осторожно. — Или уже не играешь? Финкс поднял на неё глаза — усталые, без привычного блеска всесилия. В них было что-то детское. Беззащитное. И от этого страшнее, чем от любых угроз. — Я уже сам не знаю, — сказал он честно. — Иногда мне кажется, что я играю. А потом ты говоришь что-то такое, и я понимаю — нет. Не игра. Я правда боюсь, что ты уйдёшь. — Финкс... — Дай договорить, — перебил он, и его пальцы сжались крепче. — Я не умею просить. Не умею быть... мягким. Я умею только брать, приказывать, угрожать. Это всё, чему меня научила эта пирамида. Но ты... — он запнулся, подбирая слова, и это было так не похоже на него, что у Наджии защемило в груди. — Ты не боишься. И не уходишь. Даже когда я говорю про удушье. Даже когда сжимаю так, что синяки остаются. Ты просто стоишь и смотришь. И я не знаю, что с этим делать. — Может, ничего не надо делать? — предложила она. — Может, просто... быть? — Я не умею «просто быть», — горько усмехнулся он. — Я бог. Боги не «просто есть». Они или правят, или их свергают. — А ты пробовал? Он замолчал. Наджия осторожно, очень осторожно, высвободила руку — и он позволил. Тогда она сделала то, чего не делала никогда: сама шагнула вперёд и обняла его. Неловко, как-то по-детски, положив голову ему на грудь. Финкс превратился в статую. — Что ты... — начал он, но голос сел. — Заткнись, — мягко сказала она. — Просто заткнись на минуту. И он заткнулся. Стоял неподвижно, не дыша, чувствуя тепло её тела сквозь тонкую ткань. Его руки висели вдоль тела, как плети, — он не знал, куда их деть. Боги не обнимают в ответ. Боги не показывают слабость. Но он был не бог. Не совсем. Или уже нет. — Наджия, — прошептал он в её волосы. — Мм? — Ты пахнешь хлебом. И ещё чем-то... не знаю. Домашним. — Это потому что я готовила, — усмехнулась она. — В отличие от некоторых. Он наконец поднял руки. Осторожно, как слепой, ощупывающий незнакомый предмет, обхватил её за плечи. Прижал к себе — уже не больно, не собственнически, а так, будто боялся, что она растворится. — Не уходи сегодня, — попросил он. Не приказал. Попросил. — Я и не собиралась, — ответила она. — У меня каша на плите. Финкс издал странный звук — не то смешок, не то всхлип. — Ты и правда идиотка. — А ты всё ещё бог неумеха. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. В его глазах больше не было страха. Было что-то новое — хрупкое, незнакомое, похожее на росток, пробивающийся сквозь камень. — Значит, так, — сказал он, стараясь придать голосу твёрдость, но получалось плохо. — Я буду учиться готовить. Ты будешь терпеть мои провалы. И никто никуда не уходит. Договорились? Наджия посмотрела на него долгим взглядом. — Договорились, — кивнула она. — Но если ты ещё раз спалишь сковороду — я заставлю тебя мыть пол во всей пирамиде. Голыми руками. Финкс расплылся в улыбке — такой искренней, что Наджия на миг ослепла. — Идёт, — сказал он и, наклонившись, поцеловал её в макушку. Коротко. Почти невесомо. Как будто извиняясь за всё сразу. А потом развернулся и пошёл в сторону кухни, на ходу крикнув через плечо: — Пошли уже. Я сегодня не собираюсь голодать из-за твоего упрямства! Наджия выдохнула — долго, со свистом, чувствуя, как из груди выходит что-то тяжёлое, годами копившееся там. — Иду, — сказала она и сделала шаг за ним. Они вошли в кухню — небольшое помещение, которое Наджия когда-то отвоевала у пыли и забвения. Здесь пахло травами, маслом и чем-то сгоревшим — памятью о прошлых кулинарных подвигах Финкса. Кастрюля с кашей ещё дымилась на плите, тихо побулькивая. — Садись и не мешай, — бросила Наджия, завязывая волосы в узел. — Будешь делать только то, что я скажу. — Звучит уже лучше, — усмехнулся Финкс, усаживаясь на единственный табурет. — Я люблю, когда мной командуют. — Врёшь. — Немного, — признал он, наблюдая за тем, как она ловко орудует ложкой. — Но тобой — нет. Ты командуешь как-то... необидно. — Это потому что я не богиня, — ответила она, пробуя кашу на соль. — У меня нет привычки давить авторитетом. Иди сюда. Финкс поднялся и встал рядом, чуть касаясь плечом её плеча. Наджия протянула ему ложку. — Мешай. Медленно, по кругу. Не вздумай колдовать. — А если я случайно? — Тогда каша взорвётся, и мы будем есть стены. Он фыркнул, но ложку взял. Мешал неуклюже, сосредоточенно высунув кончик языка, как ребёнок. Наджия смотрела краем глаза и ловила себя на мысли, что впервые видит его таким — уязвимым, почти настоящим. — Финкс, — тихо сказала она. — Мм? — Тот разговор, про удушье... ты ведь не серьёзно? Ложка замерла. Он не смотрел на неё, только на крутящуюся кашу. — А ты как думаешь? — спросил он без обычной игривости. — Я думаю, что внутри тебя живёт кто-то очень злой и очень напуганный. И он иногда берёт верх. Финкс медленно положил ложку. Повернулся к ней — и в его глазах снова мелькнула та тень, от которой у Наджии холодели пальцы. — Этот «кто-то» — это я, Наджия. Не отдельный зверь. Не проклятие. Я. И когда я говорю, что могу тебя задушить — я не шучу. Не до конца. Она не отвела взгляда. Сделала шаг вперёд, сокращая расстояние до опасного минимума. — Но ты не сделаешь, — сказала она твёрдо. — Почему ты так уверена? — Потому что тогда тебе снова станет одиноко. А это единственное, чего ты боишься по-настоящему. Финкс сжал челюсть. Пальцы дрогнули, словно хотели сжаться в кулак, но он заставил их расслабиться. — Ты играешь с огнём, — прошептал он. — Я просто стою рядом с ним, — ответила Наджия. — И не обжигаюсь. Пока что. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Каша тихо кипела на плите, наполняя кухню паром и запахом чего-то уютного, почти мирного. — Знаешь, — нарушил тишину Финкс, и его голос снова стал мягче, — иногда мне кажется, что ты единственное, что удерживает меня от того, чтобы стать тем самым зверем окончательно. — А иногда мне кажется, — ответила она, — что ты сам себя удерживаешь. Я просто здесь. Сижу рядом. Чищу яйца. Он улыбнулся — криво, но искренне. — Каша, кажется, убегает, — заметил он. — Ах, чёрт! Наджия бросилась к плите, убавила огонь, засуетилась. Финкс наблюдал, прислонившись к стене, и впервые за долгое время ему не хотелось ни командовать, ни угрожать, ни доказывать своё величие. Он просто смотрел на неё — взлохмаченную, в заляпанном мукой фартуке, ругающуюся на пригоревшую кашу — и чувствовал, как внутри отпускает что-то, сжатое годами одиночества. — Наджия, — позвал он. — Что ещё? — отозвалась она, не оборачиваясь. — Спасибо. Что осталась. Она замерла на мгновение. Потом тихо, так, что он едва расслышал, ответила: — Не за что, Финкс. Не за что. И каша в тот день получилась чуть пересоленной, но никто не жаловался. — Наджия, — шепотом сказал Финкс. — М? Что? — Ты боишься домогательств? — Спросил Финкс без игривости в голосе. А просто сухим. — Именно каких домогательств?.. — Сексуальных. — пауза. Пауза которая длилась почти бесконечно. — Да. Боюсь. — Почему? — вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как каменная плита. Наджия замерла, держа в руке ложку. Каша перестала для неё существовать. Весь мир сузился до этих четырёх букв, произнесённых его сухим, почти безжизненным голосом. Она медленно опустила ложку в кастрюлю и выключила огонь. Повернулась к нему лицом, но смотреть прямо в глаза не решилась — уставилась куда-то в район его ключицы. — Потому что это... — она запнулась, подбирая слова, — это не про удовольствие. Никогда не было. Это про власть. Про то, что тебя разбирают на части, даже не спросив, согласна ли ты. Финкс молчал. Не двигался. Только смотрел — тяжело, неотрывно. — Ты спрашиваешь, потому что сам хочешь? — голос Наджии дрогнул. — Или потому что проверяешь границы? — А если я скажу, что и то, и другое? — ответил он вопросом на вопрос. Она наконец подняла глаза. В его взгляде не было привычной насмешки — только холодное, почти хирургическое любопытство. И что-то ещё, спрятанное глубоко. Что-то голодное. — Тогда я скажу, что ты хуже, чем я думала, — произнесла она, и голос её окреп, хотя внутри всё дрожало. — Потому что проверять границы человека, который не может от тебя уйти — это не игра. Это пытка. Ты же сам говорил про удушье. — Я говорил про удушье, — кивнул Финкс, не отводя взгляда. — А сейчас я спрашиваю про домогательства. Есть разница. — Какая? — горько усмехнулась Наджия. — Та же самая клетка, другая дверца. Он сделал шаг вперёд. Она не отступила — некуда было, за спиной плита. Жар от остывающей каши грел поясницу. — Я не трогал тебя, — сказал он тихо. — Ни разу. За два года, три месяца и семь дней. Ни разу не прикоснулся туда, куда ты не разрешала. — Потому что я не разрешала никуда, — выдохнула Наджия. — Ты даже за руку брал впервые только сегодня. — А мог бы, — его голос упал до шёпота. — Ты знаешь. Мог бы в первый же день. И ты бы не сопротивлялась — не потому что хотела, а потому что боялась. Я это знаю. Но я не сделал. — И что? Ждать похвалы? — Нет. — Он наклонился ближе, почти касаясь губами её виска. — Я хочу, чтобы ты поняла: я могу. Но я спрашиваю. Не потому что боюсь. А потому что... Он замолчал. Наджия чувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, прерывистое. — Потому что что? — прошептала она. — Потому что когда ты скажешь «да» сама, без страха, это будет... — он запнулся, словно сам не верил в то, что собирался сказать, — это будет настоящее. А я устал от иллюзий. Наджия закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Ты поэтому спросил про сексуальные домогательства? — спросила она, не открывая глаз. — Чтобы я поняла, что ты не такой, как все? — Нет. — Его голос стал твёрже. — Я спросил, потому что хочу знать. Что тебя пугает. Что делает больно. Чтобы не делать этого. Никогда. Она открыла глаза. Финкс стоял в миллиметре от неё, но не касался. Только смотрел — серьёзно, без тени улыбки. И в этом взгляде не было ни игры, ни желания напугать. Было что-то, похожее на клятву. — Знаешь, — сказала Наджия, и голос её звучал ровнее, чем она ожидала, — если ты сейчас меня поцелуешь, я не буду знать, страх это или нет. Потому что я уже запуталась. — Я и не собираюсь тебя целовать, — ответил Финкс. — Пока ты сама не попросишь. Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Подошёл к столу, взял ложку, вернулся к кастрюле. — Каша стынет, — сказал он буднично, как ни в чём не бывало, и начал мешать. Неуклюже, сосредоточенно, высунув язык. Наджия смотрела на него и не могла понять — это была самая жестокая игра в её жизни или самая бережная забота, которую она когда-либо получала. — Финкс, — позвала она. — Мм? — Ты правда подождёшь, пока я сама? Он поднял на неё глаза. В них не было насмешки. — Я ждал два года, три месяца и семь дней, — сказал он. — Подожду ещё. — Но все же, ты знаешь что я могу сделать и похуже. Поступить похуже сексуальных домогательств. — Похуже?.. Финкс ты меня пугаешь.. Я же знаю ты бы не причинил мне боль.. — Ты так правда думаешь? А если бы я когда-то изнасиловал бы тебя, ты бы дальше так думала? Воздух в кухне стал ледяным. Наджия побелела. Ложка выпала из пальцев и с глухим звоном покатилась по каменному полу. — Зачем ты... — голос её сел, превратился в хрип, — зачем ты говоришь такие вещи? Финкс не двигался. Стоял у стола, сжимая в руке свою ложку так сильно, что костяшки побелели. Но лицо его было странным — не жестоким, не торжествующим. Оно было... испуганным. Собственными словами. — Затем, — сказал он тихо, почти неслышно, — чтобы ты перестала мне верить. Совсем. — Что? — Наджия моргнула, не понимая. — Ты говоришь: «Я знаю, ты бы не причинил мне боль». А откуда ты это знаешь? — Он сделал шаг вперёд, и теперь в его глазах не было холода — только какая-то отчаянная, рваная правда. — Я держал тебя здесь два года. Я угрожал тебе. Я заставлял убирать за собой. Я врал тебе про пирамиду, про избранность, про всё. А теперь ты вдруг решила, что я безопасен? Только потому, что не трогал тебя руками? — Финкс... — Я мог бы, — перебил он, и голос его дрогнул. — Я мог бы сделать это в первый же месяц. Когда ты ещё плакала по ночам в своей комнате. Когда боялась выходить из угла. Я мог бы прийти, и ты бы даже не позвала на помощь — потому что некому. И никто бы не узнал. Наджия отшатнулась — не от него, от его слов. Они были хуже любого прикосновения. — Зачем ты это говоришь? — прошептала она. — Зачем мучаешь меня словами? — Потому что ты должна меня бояться! — выкрикнул он — и тут же прикусил язык, словно сам ужаснулся собственной вспышке. Тихо, уже почти шёпотом, продолжил: — Ты должна понимать, кто я. Не придумывать мне оправданий. Не верить, что я «не такой». Я — такой. Я способен на всё, что ты боишься представить. Просто... — он замолчал, провёл рукой по лицу, — просто я пока не сделал. Но это не делает меня хорошим. Наджия смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Внутри неё боролись страх, боль и что-то ещё — упрямое, живучее, что отказывалось умирать даже под таким прессом. — Финкс, — сказала она наконец, и голос её был тихим, но твёрдым, — если бы ты меня изнасиловал, я бы не думала. Я бы просто... сломалась. Или умерла. Или перестала быть собой. Он вздрогнул. Финкс промолчал, прошелся по ней взглядом вверх вниз и встал. — Думай как хочешь, но держи мои слова у себя в голове. Финкс подходя ближе сказал. — А если бы я тебя прижал к стене, что бы ты сделала? Хотя подойти поближе еще, Наджия вдруг отступила на два шага назад. — Не подходи. Ты пугаешь. — Пугаю? Я сказал горькую правду, не больше. Или я уже тебя зашугал?