Psalm 51

Солнце Миссисипи уже поднялось высоко, когда Салли резко открыл глаза. С момента их приезда в мотель прошло не более трех часов. Организм, измученный стрессом и побочными эффектами Сероквеля, требовал еще сна, но разум, привыкший к вечному ожиданию удара, уже включился в рабочий режим. В комнате было душно. Тяжелые шторы едва сдерживали напор дневного зноя. Салли повернул голову и увидел Трэвиса. Тот спал на самом краю, его лицо было бледным, а ресницы мелко дрожали, словно он даже во сне продолжал спорить с кем-то невидимым.  Салли осторожно поднялся. Он был без протеза, и прохладный воздух из кондиционера приятно холодил изуродованную кожу. Он подошел к зеркалу. Из треснувшего стекла на него смотрел человек, чья история была написана на лице шрамами. Он знал, что скоро придется снова надеть маску, но пока они были здесь одни, он наслаждался этой пугающей честностью. — Трэвис, вставай, — негромко позвал Салли. — День уже в разгаре. Нам нужно двигаться, пока мы окончательно не застряли в этом штате. Трэвис вздрогнул и сел, путаясь в простынях. Его взгляд был мутным. Он потер лицо руками, и его пальцы запутались в светлых волосах. — Который час? Кажется, я только закрыл глаза. — Почти полдень. Нам нужно поесть и заняться маскировкой. Твое лицо сейчас — самая дорогая вещь в радиусе ста миль, хотя копы пока ищут только тебя одного. Про угон фургона и мое участие в новостях еще ни слова, но это вопрос времени. Трэвис тяжело вздохнул, глядя на свои руки.  — И что мы будем делать? — Сначала сменим роли. Снимай свой свитер. Надень мою толстовку. Она длинная, скроет твою фигуру. А я надену твой свитер. Он обычный, неприметный. Это собьет с толку любого, кто видел тебя на фото. Трэвис замялся. Мысль о том, чтобы надеть одежду Салли, вызывала у него странный трепет, который он старательно подавлял. Он стянул через голову свой серый свитер и принял из рук Салли черную толстовку с эмблемой рок-группы. Ткань пахла стиральным порошком и чем-то неуловимым, принадлежащим только Салу. Трэвис почувствовал, как по коже пробежали мурашки. — Теперь сядь здесь, — Салли указал на стул. Он достал из рюкзака черный косметический карандаш и зеркало. Трэвис напрягся, его лицо исказилось отвращением. — Ты издеваешься? Это же... это грех, Сал. Мой отец выбил бы мне зубы за такое. Мужчина не должен краситься. Это мерзость перед Господом. Салли спокойно посмотрел на него своим единственным живым глазом.  — Твой Господь сейчас далеко, Трэвис. А полиция Миссисипи близко. Это не макияж для красоты, это камуфляж. Мы сделаем тебя похожим на одного из тех неформалов, которых твой отец презирает. Никто не ищет сына проповедника в образе панк-рокера. Трэвис долго смотрел на карандаш в руке Салли, ведя внутреннюю борьбу. Наконец, он обреченно выдохнул и закрыл глаза. — Делай, что нужно. Но если я попаду в ад из-за этого карандаша, это будет на твоей совести, – он всё ещё яро верил в то, что за такие простые поступки его могут покарать.  Салли подошел вплотную. Его пальцы, прохладные и уверенные, коснулись подбородка Трэвиса, приподнимая его голову. Трэвис замер, стараясь даже не дышать. Салли был так близко, что можно было рассмотреть каждую деталь его израненного лица. Трэвис чувствовал тепло его тела, и это тепло пугало его сильнее, чем перспектива ареста. Салли осторожно провел линию по нижнему веку, затем по верхнему. Он работал сосредоточенно, его лицо было совсем рядом. Трэвис смотрел на его губы, искаженные шрамом, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он ненавидел себя за это влечение, он считал его своей главной слабостью, но сейчас, под мягкими прикосновениями пальцев Салли, эта слабость казалась единственным смыслом жизни. — Готово, — Салли отстранился. — Посмотри. Трэвис взглянул в зеркало. На него смотрел чужак. Подведенные черным глаза стали казаться ярче, а лицо приобрело резкое, бунтарское выражение. Черная толстовка довершала образ.  — Я себя не узнаю, — прошептал он. Они быстро собрались. Салли надел протез, и они вышли к фургону. В ближайшем небольшом магазине они купили упаковку дешевых сэндвичей, пару литров воды и чипсы. Продавец, сонный старик в кепке, даже не взглянул на них. План работал. Вернувшись к машине, они проехали немного вглубь лесистой местности, подальше от жилых домов, пока не нашли заброшенную просеку. Салли заглушил мотор и полез под сиденье за рюкзаком Ларри. — Приступим к покраске, — сказал Сал, выгружая баллончики. — Нам нужно убрать этот белый цвет. Они начали работать. Салли красил заднюю часть фургона в темно-синий, а Трэвис с каким-то яростным наслаждением закрашивал борта черным. Запах краски кружил голову. Трэвис чувствовал, как с каждым мазком он стирает часть своей старой жизни. Салли, улыбнувшись, добавил зеленых цветов. Настроение поднималось от этого простого занятия и даже Фэлпс периодами бросал ухмылки, видя, как Фишер подпрыгивает, чтобы достать до высоких мест. Когда фургон был полностью перекрашен в хаотичную смесь темных цветов, Салли полез в рюкзак, чтобы убрать оставшиеся баллончики, и наткнулся на небольшое двойное дно. Он вытянул оттуда прозрачный зип-пакет с травкой. Непроизвольно хихикнув он помахал пакетиком, демонстрируя его Фелпсу.  — О, Ларри... — Салли хмыкнул, рассматривая находку. — Кажется, наш путь станет немного легче. Трэвис подошел ближе, вытирая испачканные краской руки о джинсы. — Это то, о чем я думаю? — Травка. У Ларри всегда были запасы на черный день. Думаю, сейчас именно такой. Ты как? Трэвис замялся. Он пробовал курить пару раз за школой, чтобы заглушить тупую боль внутри.  — Давай. Хуже уже не будет. Они сели на задний бампер перекрашенного фургона. Салли умело скрутил самокрутку. Он делал так пару раз вместе с Джонсоном, который объяснял ему что да как. Вскоре по просеке поплыл характерный сладковатый запах. Они курили молча, передавая косяк друг другу. Трэвис чувствовал, как напряжение, сковывавшее его плечи последние сутки, начинает медленно таять. Мир вокруг стал чуть мягче, а цвета — глубже. — Знаешь, Сал... — Трэвис выпустил облако дыма, глядя на свои черные от краски ногти. — Я всю жизнь думал, что если я сделаю хоть один шаг в сторону от того, что говорит отец, небо упадет на землю. А сейчас я сижу в Миссисипи, на угнанном фургоне, с накрашенными глазами и косяком в руке. И небо всё еще там. Салли затянулся и посмотрел на него. Без маски — он снова снял её, как только они скрылись в лесу — его лицо казалось в этом неверном свете чем-то неземным. — Небо вообще редко падает, Трэвис. Обычно падаем мы сами, а небо просто смотрит. Трэвис повернулся к нему. Трава развязала ему язык, убирая вечный контроль.  — Ты ведь бисексуал, да? Ты так спокойно об этом сказал ночью. Как ты можешь быть таким... уверенным? — Уверенным в чем? — Салли передал ему самокрутку. — В том, что я имею право чувствовать то, что чувствую? Трэвис, когда у тебя отнимают половину лица, ты понимаешь, что тратить остаток жизни на то, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям — это пустая трата времени. Мне нравятся люди за то, кто они есть. А пол... это просто одна из деталей. Трэвис затянулся, чувствуя, как внутри разливается жар.  — А я боюсь. Я до смерти боюсь того, что внутри меня. Той записки... того парня.  Салли внимательно посмотрел на него. В его живом синем глазу отражалось небо и верхушки сосен. — Тот парень... он ведь из нашей школы? — негромко спросил Салли. Трэвис замер. Его сердце забилось в самом горле. Он хотел сказать «да», хотел крикнуть «это ты!», но вместо этого он просто отвел взгляд. — Да. Но это не важно. Он никогда не посмотрит на меня так, как я на него. Особенно теперь, когда я в розыске и похож на размалеванное чучело. — Ты не чучело, Трэвис, — Салли коснулся его колена. Его рука была теплой, и Трэвис почувствовал, как по позвоночнику прошла электрическая искра. — Ты сейчас гораздо более настоящий, чем когда-либо в Нокфелле.  Они сидели в тишине, окруженные запахом краски и травы. Трэвис смотрел на профиль Салли, на его шрамы, которые в дыму казались не такими страшными, и чувствовал, как его любовь к этому странному парню растет, заполняя все пустоты внутри. Он не знал, понимает ли Салли его чувства, но сейчас, на этой забытой богом просеке, это было не важно. Важно было то, что они были живы, они были свободны, и впереди у них был целый мир, раскрашенный в цвета их общего побега. *** Трава Ларри оказалась на удивление мощной – она не просто расслабляла, она бережно вымывала из сознания липкий страх и навязчивые голоса прошлого, заменяя их лёгким, почти невесомым ощущением. Трэвис сидел на поваленном дереве, прислонившись спиной к ещё тёплому боку перекрашенного фургона. Чёрная краска на его пальцах уже подсохла, превратившись в тонкую корку, которая забавно стягивала кожу. Он посмотрел на свои руки, потом на Салли, который сидел напротив, подтянув колени к подбородку, и казался частью этого лесного пейзажа. — Сал, ты только посмотри на это, — Трэвис вдруг прыснул, указывая пальцем на фургон. Голос его звучал непривычно звонко, с какой-то детской ноткой. — Он теперь похож на... на огромный баклажан, который пытался стать гоночным болидом, но по пути встретил маляра-психопата. Салли поднял взгляд на своё творение. Синие и зелёные потеки на чёрном фоне действительно выглядели в высшей степени странно.  — Эй, это концептуальное искусство, Фелпс, — усмехнулся Салли, его голос был глухим, но в нём слышалась новая, расслабленная нотка. — Ларри бы сказал, что мы выразили наш внутренний хаос через абстрактный экспрессионизм. Трэвис замер на секунду, переваривая сложные слова, а потом из его груди вырвался звук, который Салли никогда раньше не слышал. Это не было злорадное хмыканье или сухой кашель, которым Трэвис обычно маскировал свои эмоции. Это был смех. Громкий, открытый, по-настоящему искренний смех, который заставил его откинуться назад, едва не упав. — Баклажан... господи... — выдавил он сквозь слёзы, которые теперь катились по щекам не от горя, а от какой-то нелепой, детской радости. — Мы едем в Орегон на гребаном овоще! Салли заворожённо смотрел на него. Он впервые видел Трэвиса таким — живым, не защищающимся, не пытающимся казаться больше и злее, чем он есть на самом деле. В этот момент Трэвис казался ему удивительно красивым, и это открытие отозвалось в Салли странной, щемящей теплотой. Он поймал себя на том, что тоже улыбается — так широко, как только позволяли его повреждённые мышцы. Смех Трэвиса перерос в дрожание плеч, в тихие, но продолжительные всхлипы. Он раскачивался взад-вперёд, сжимая в руках смятую самокрутку. — Всё... всё так глупо, Сал. Вся моя жизнь. Натянутая, как струна. Отец, церковь, эти гребаные ожидания... А я всего лишь хотел... — он запнулся, снова прыснув. — Всего лишь хотел, чтобы мне разрешили быть собой. И чтобы кто-то... кто-то сказал, что я не похож на баклажан.  — Ты не похож на баклажан, — тихо сказал Салли, подходя ближе. — Ты похож на... на дикого кота, который притворяется домашним. Трэвис поднял голову. В его глазах, под размазанной подводкой, светилось что-то новое. Не страх, не злость. Что-то похожее на удивление. — Дикого кота? Ты серьезно? — Абсолютно, — Салли усмехнулся. — Всегда знаешь, когда нужно выпустить когти, но при этом умеешь мурлыкать. Трэвис снова рассмеялся, на этот раз тише, но искренне. Он встал, подошел к Салли и, не задумываясь, обнял его. Его голова уткнулась в плечо Салли, он пах стиральным порошком и чем-то неуловимо принадлежащим только Салу. Салли замер, чувствуя хрупкость этого объятия, но не отстранился. Он просто стоял, позволяя Трэвису опереться на него. — Почему ты не бьешь меня сейчас, Сал? — прошептал Трэвис, его голос был приглушённым. — Почему не называешь чудовищем? Я ведь такой. Я думал, ты первым почувствуешь отвращение. Салли положил руку на спину Трэвиса. Он почувствовал, как напряжены его мышцы под тонкой тканью. — Потому что я устал от отвращения, Трэвис. И от ярлыков. Я вижу, что ты прошёл через ад. И я вижу, что тебе нужна помощь, а не ещё один удар. Ты не чудовище. Ты просто... ты. Он почувствовал, как Трэвис сильнее прижался к нему. — Я бы хотел, чтобы отец меня таким видел, — прошептал Трэвис. — Но он видит только грех. — Отцы иногда ошибаются, — Салли похлопал его по спине. — А мы с тобой, кажется, только начинаем находить свою правду. Слова «мы» повисли в воздухе, как обещание. Трэвис отстранился, его глаза были ясными, хоть и немного влажными. Улыбка вернулась на его лицо, теперь уже более осмысленная. — Мы? — Мы, — подтвердил Салли, и в его голосе, даже за маской, слышалась решимость. — А теперь, давай вернёмся. Мне кажется, мне действительно нужно поспать. И, возможно, нам стоит переночевать в том мотеле. Подальше от любопытных глаз. Они залезли в фургон, который теперь выглядел как яркое, почти гротескное творение двух сбежавших художников. Салли завёл мотор. Трэвис, устроившись на пассажирском сиденье, снова посмотрел на свои испачканные руки. — Знаешь, Сал, — сказал он, когда они медленно выезжали с просеки, — даже если отец меня проклянёт, я всё равно не жалею. Быть собой... это стоит того. Салли кивнул, не оборачиваясь. Он тоже не жалел. Потому что в этот момент, с запахом хвои в воздухе и абсурдной краской на фургоне, он чувствовал себя свободнее, чем когда-либо прежде. Путь до дверей мотеля казался бесконечным, словно само пространство растянулось и стало вязким, как неостывшая краска на бортах их «баклажанового» фургона. Трэвиса накрыло гораздо сильнее, чем Салли. Его привычка держать всё под железным контролем сыграла с ним злую шутку: как только плотина рухнула под действием травы Ларри, его сознание превратилось в яркий, хаотичный калейдоскоп. — Сал, подожди... земля... она слишком мягкая, — Трэвис хихикнул, едва не споткнувшись о ровный бордюр на парковке. — Она как будто сделана из маршмэллоу. Если я наступлю слишком сильно, я просто провалюсь к чертям в Китай. Салли, который тоже чувствовал приятную тяжесть в затылке и странную замедленность движений, перехватил его под локоть. Он уже успел надеть протез перед тем, как выйти на открытое пространство, и теперь его глухой смех за маской звучал для Трэвиса как голос из другого измерения. — Не провалишься, Фелпс. Я тебя держу, — Салли притянул его ближе, закидывая руку Трэвиса себе на плечо, чтобы тот окончательно не потерял равновесие. Трэвис послушно навалился на него всем весом. В обычном состоянии он бы сгорел от стыда от такой близости, но сейчас его тело казалось ему чужим и удивительно легким. Он чувствовал плечо Салли, чувствовал жесткую ткань его свитера под своей ладонью и тепло. — Ты такой... надежный, — пробормотал Трэвис, утыкаясь носом куда-то в район шеи Салли. — Как скала. Только синяя. Синяя скала с косичками. Он снова зашелся в приступе смеха, уткнувшись лицом в плечо Фишера. Салли едва удерживал их обоих на ногах, пока они пробирались по темному коридору к своему номеру. Ключ никак не хотел попадать в замок, и это вызвало у Трэвиса новый приступ неконтролируемого веселья. — Замок тоже обкурился, Сал! Он не хочет нас пускать, он боится! Наконец, дверь поддалась, и они буквально ввалились внутрь. Салли успел пнуть дверь ногой, закрывая её, прежде чем они оба рухнули на огромную кровать, не разбирая, где чья сторона. Трэвис лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок. Тени от лопастей вентилятора кружились над ним в медленном, гипнотическом вальсе. Его капюшон сполз, обнажая влажный лоб и растрепанные светлые волосы. Размеренное дыхание Салли рядом казалось ему самым громким звуком во вселенной — ритмичным, успокаивающим, как шум прибоя. — Сал... — прошептал Трэвис. Его голос звучал так, будто доносился со дна колодца. — Ты всё еще здесь? Или я уже один в этом космосе? Салли, сидевший на краю кровати, медленно лег к нему. Он уже снял протез. В неверном свете его изуродованное лицо не пугало Трэвиса — под действием травы границы реальности размылись, и шрамы казались просто сложным узором, частью той честности, которую Салли всегда носил с собой. — Здесь я, Фелпс. Никуда я не денусь, — негромко ответил Сал. Его голос был хриплым и мягким. Трэвис медленно, с трудом преодолевая сопротивление собственного тела, повернулся на бок. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Он смотрел на Салли, и в его голове, обычно забитой цитатами из Писания и страхом перед отцом, не осталось ничего, кроме этого момента. Лицо Салли, его единственный синий глаз, его растрепанные голубые хвосты — всё это казалось Трэвису единственной истиной в мире. — Сал, я... — Фелпс запнулся. Импульс, который он подавлял годами, сейчас вырвался на свободу, подстегиваемый дурманом. Он подался вперед. Это было медленное, почти нелепое движение. Трэвис просто хотел сократить это расстояние, хотел почувствовать хоть что-то, кроме вечного холода внутри. И когда его губы коснулись губ Салли, мир для него окончательно перестал существовать. Поцелуй был неумелым, со вкусом травы и колы, купленной в магазине, но в нем было столько отчаянной, накопленной годами нежности, что Салли на мгновение замер, перестав дышать. Фишер не отстранился. Напротив, поддавшись тому же необъяснимому теплу, он ответил. Его рука медленно поднялась и легла Трэвису на затылок, пальцы запутались в коротких светлых волосах. Салли подался навстречу, углубляя этот странный, призрачный поцелуй. В этот момент в его голове не было ни Ларри, ни Нокфелла, ни тайных культов — только тепло чужих губ и бешено бьющееся сердце Трэвиса под его ладонью. Когда они отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Глаза Трэвиса, густо подведенные черным, казались огромными и бесконечно печальными. — Что... что это было? — прошептал Трэвис. Он всё еще держал Салли за плечи, его пальцы судорожно впивались в ткань свитера. — Я... я ведь не должен был. Ты же знаешь. Это... — Это был поцелуй, Трэвис, — Салли коснулся своим лбом лба блондина. — Просто поцелуй. Никто за это не попадет в ад, обещаю. — Это из-за травы? — Трэвис всхлипнул, его контроль окончательно рассыпался. — Скажи мне, что это просто кайф. Пожалуйста. Потому что если нет... если я это чувствую на самом деле... я не выдержу. Салли молчал долго, глядя прямо в глаза Трэвису. Он чувствовал, как его собственное сознание уплывает, как реальность этого момента становится зыбкой и нереальной.  — Может и из-за травы, — наконец тихо и слегка грустно сказал он. — А может, мы просто два сломленных идиота в мотеле посреди Миссисипи. Тебе сейчас легче? Трэвис кивнул, закрывая глаза. Его голова опустилась Салли на плечо.  — Мне тепло. Впервые в жизни мне просто... тепло. Они просидели так долго, переплетаясь пальцами и слушая гудение кондиционера. Они обсуждали этот момент, путаясь в словах, называя его «ошибкой», «глюком» и «спасением» одновременно. Трэвис шептал что-то о том, что Салли — единственный, кто не пахнет страхом, а Салли признавался, что в этом душном номере он впервые за долгое время не чувствует себя мертвецом. — Мы ведь... мы ведь забудем это утром? — спросил Трэвис, когда его веки стали совсем тяжелыми. — Трава... она ведь стирает такие вещи, да? — Скорее всего, — отозвался Салли, укладывая его на подушку. — Завтра мы проснемся, и это будет просто странным сном. Мы снова будем беглецами. Снова будем Трэвисом и Салли. – голубоглазый старался успокоить его, ведь блондин переживал так сильно, что дрожал от этих чувств.  — Хорошо, — пробормотал Трэвис, уже проваливаясь в сон. — Пусть это останется здесь. В этой комнате. Салли лег рядом. Он знал, что завтрашнее утро принесет трезвость, дорожную пыль и новые страхи. Он знал, что туман в голове рассеется, оставив лишь смутные образы и странное послевкусие на губах. Фелпс не запомнит деталей. Он не вспомнит, как именно соприкасались их руки или какие именно слова они шептали друг другу в темноте.  Но где-то глубоко внутри, в той части души, которую не может выжечь никакой яд и не может стереть никакой наркотик, останется это мимолетное знание: однажды, в паршивом мотеле в Миссисипи, они были не одни. Они были любимы — пусть всего на один час, пусть в полузабытьи, но по-настоящему. Салли закрыл глаза, и тьма мотеля окончательно поглотила их обоих, пряча их общую тайну под покровом беспамятства.