Psalm 51

Свет пробивался сквозь плотные шторы мотеля «Grand Oak Inn», окрашивая комнату в пыльный золотистый оттенок. Салли проснулся первым. Его сознание возвращалось медленно, словно всплывая из глубокой воды. Первое, что он почувствовал — тяжесть и тепло. Трэвис спал, уткнувшись лицом ему в плечо, его рука собственнически покоилась на груди Салли, а ноги переплелись с его ногами. В голове Салли вспыхнули кадры вчерашнего дня: яркая краска на бортах фургона, искренний смех Трэвиса, сладковатый дым и... поцелуй. Тот самый момент, когда всё вокруг перестало иметь значение. Салли помнил вкус его губ, помнил, как сам притянул Трэвиса ближе. Это не было галлюцинацией. Для Салли это стало якорем, точкой невозврата. Он смотрел на спящего Трэвиса и чувствовал странную смесь нежности и тревоги. Трэвис зашевелился. Он издал невнятный стон, зажмурился и медленно открыл глаза. Секунду он просто смотрел на Салли, и в его взгляде мелькнуло что-то чистое, почти детское. Но потом осознание реальности ударило по нему. Он резко отстранился, садясь на кровати и обхватывая голову руками. — Черт... — прохрипел он. Голова раскалывалась. — Который час? — Около десяти, — негромко ответил Салли. Он сел рядом, всё еще без маски. — Ты как? Трэвис покосился на него, и в его глазах вспыхнула привычная настороженность, смешанная с раздражением. Память у него была затуманена — он помнил фургон, помнил, как они дурачились, но всё остальное казалось размытым сном. — Нормально я. Просто... убери этот взгляд, Фишер. Тошно смотреть, — он поднялся, пошатываясь. — Надень свою маску. Нам нужно ехать. И хватит на меня так пялиться, будто я вчера в любви тебе признался. Салли промолчал. Он видел, как Трэвиса колотит мелкая дрожь. Он видел, как тот старается вернуть себе маску грубости, чтобы скрыть свою беззащитность. Они собрались в тишине. Салли защелкнул ремешки протеза, и они вышли к фургону. Нужно было заехать в небольшой магазинчик на окраине, чтобы купить еды и воды в дорогу. В магазине пахло старым деревом и дешевым кофе. Трэвис, натянув капюшон черной толстовки Салли, старался стать невидимым. Он стоял у стеллажа с консервами, когда к нему подошла пожилая женщина в аккуратном бежевом кардигане. Она долго рассматривала его осунувшееся лицо, темные круги под глазами и остатки вчерашнего макияжа, который он не смог до конца оттереть. — Молодой человек, — вкрадчиво начала она, и в её голосе Трэвис услышал все проповеди своего отца сразу. — Вы выглядите очень плохо. Вашим родителям стоит знать, в какой компании вы проводите время. Эта мазня на лице... это ведь от дьявола. Вы губите свою душу. Трэвиса накрыло волной паники. Пространство магазина начало сжиматься. Ему казалось, что стены сейчас рухнут, а голос женщины превратится в крик разгневанного проповедника. Его руки затряслись, он выронил банку тушенки, и та с грохотом покатилась по полу. — Заткнись... просто заткнись, — прошипел он, вжимаясь в стеллаж. — Уходи отсюда. Ты ничего не знаешь. — Какая грубость! — женщина всплеснула руками. — Я просто хотела наставить вас на путь истинный! Вы ведь один из тех пропавших мальчишек, о которых пишут в газетах? Я должна... — УЙДИ! — Трэвис сорвался на крик. Его глаза лихорадочно блестели, дыхание стало прерывистым. Он выглядел как затравленный зверь. Салли, стоявший у кассы, бросился к ним. Он быстро перехватил Трэвиса за плечи, чувствуя, как тот буквально вибрирует от напряжения. — Пойдем, Трэвис. Всё нормально. Извините, мэм, он просто не выспался, — Салли буквально вытащил его из магазина, игнорируя возмущенные возгласы женщины. В фургоне Трэвис рухнул на сиденье, закрыв лицо руками. Его трясло. — Она узнала меня... она видела меня... Сал, я не могу... я не могу больше. Салли заглушил мотор и повернулся к нему. Он не стал ничего говорить, просто осторожно положил руку на колено Трэвиса. — Тише. Дыши. Она ничего не сделает. Мы уже уезжаем. Никто тебя не тронет, слышишь? Ты со мной. Трэвис медленно поднял голову. В его глазах была такая бездна отчаяния, что у Салли сжалось сердце. Трэвис не пытался убрать его руку, он просто смотрел на протез Салли, постепенно успокаиваясь под тяжестью его ладони. — Прости... я... я не знаю, что на меня нашло. — Это нормально, — тихо ответил Салли. — Тебе нужно отдохнуть. Они отъехали на несколько миль и нашли укромное место в лесу, неподалеку от заброшенного карьера. Солнце клонилось к закату. Трэвис вышел из машины, буркнув, что ему нужно «проветрить мозги». — Я прогуляюсь. Не иди за мной, Фишер, — он скрылся за деревьями. Салли остался в фургоне. Он достал их тетрадь, открыл чистую страницу и долго смотрел на неё. Он не мог написать про поцелуй — он понимал, что Трэвис к этому не готов. Но он должен был сказать что-то другое. «Трэвис, я вижу, как тебе больно. Вижу, как ты пытаешься сражаться со всем миром и с самим собой одновременно. Ты злишься на меня, на ту женщину, на всё вокруг, но на самом деле ты злишься на то, что тебе позволили почувствовать себя свободным. Вчера, когда мы красили этот фургон, ты был настоящим. И я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я не оставлю тебя одного. Ты не один из тех "пропавших", ты здесь, ты живой. И ты имеешь право на то, чтобы тебя просто принимали таким, какой ты есть. Даже если ты сам пока не можешь этого сделать. Твой Салли.» Салли оставил тетрадь открытой на матрасе, который они расстелили в задней части фургона. Он чувствовал, как наваливается усталость. Сероквель и эмоциональное истощение брали свое. Он лег на матрас, натягивая одеяло до подбородка. Его веки стали тяжелыми, и он начал медленно погружаться в липкую, тягучую дрему, слушая далекий шелест листвы и ожидая возвращения Трэвиса. Сон обволакивал его, даря временное забвение от всех тревог этого бесконечного дня. *** Лес вокруг карьера замер в предвечерней тишине, нарушаемой лишь сухим стрекотом цикад и далеким рокотом пролетающего по трассе грузовика. Трэвис шел по узкой тропинке, спотыкаясь о выступающие корни сосен. Его руки всё еще мелко дрожали, а в ушах до сих пор эхом отдавался приторный, обвиняющий голос той женщины из магазина. «Вы губите свою душу...» Трэвис остановился и со всей силы ударил кулаком по стволу старой сосны. Кора больно ободрала костяшки, но эта физическая боль принесла мимолетное отрезвление. Он прислонился лбом к шершавому дереву, тяжело и часто дыша. Его мысли были похожи на мутную воду. Он пытался вспомнить вчерашний вечер в деталях, но память упорно подсовывала лишь обрывки: яркие вспышки неонового света, запах краски, который казался тогда самым лучшим ароматом в мире, и Салли... Салли, который смеялся вместе с ним.  Трэвис зажмурился. Почему в груди так странно ныло? Это было похоже на фантомную боль — как будто он потерял что-то очень важное, но не мог вспомнить, что именно. Он помнил тепло. Помнил, как ему было легко. Но сейчас, в холодном свете реальности, эта легкость казалась ему опасной ловушкой. «Я снова сорвался на эту тетку. Снова вел себя как животное. Отец бы сказал, что бес во мне берет верх», — думал Трэвис, глядя на свои испачканные краской руки. Он чувствовал себя грязным. Не из-за краски или травы, а из-за этой тяги к парню в протезе. Трэвис потянул за шнурки капюшона, сильнее вжимаясь в черную ткань толстовки Салли. Она всё еще пахла им. Этот запах успокаивал и одновременно пугал до чертиков. Трэвис злился на Салли за то, что тот видел его слабым. Злился за то, что Салли не оттолкнул его вчера, когда он, кажется, лез к нему с какими-то откровениями. «Почему он не ударил меня? Почему просто держал за руку?» Трэвис простоял так около получаса, пока тени не стали совсем длинными. Гнев постепенно перегорал, оставляя после себя лишь серую, липкую усталость. Ему не хотелось возвращаться, но еще больше ему не хотелось оставаться здесь, в этом лесу, наедине со своими мыслями. Он медленно побрел обратно к фургону. Машина, раскрашенная темными пятнами, выглядела в сумерках как какой-то странный, спящий зверь. Трэвис осторожно подошел к задней двери и потянул за ручку. Она открылась с тихим щелчком. Лес окончательно погрузился в густые синие сумерки. Трэвис вернулся к фургону, когда пальцы уже начали неметь от вечерней прохлады. Гнев на случайную женщину из магазина выветрился, оставив после себя лишь саднящую пустоту и тяжесть в груди.  Внутри было тихо и пахло лекарствами — резкий, стерильный запах, который всегда сопровождал Салли после приема таблеток. Тот лежал на матрасе, глубоко погруженный в тяжелую дрему. Протез лежал в стороне, на перевернутом ящике, и в слабом свете диодной лампы лицо Сала казалось изваянием, над которым время потрудилось слишком жестоко. Трэвис опустился на колени у края матраса. Его взгляд упал на их общую тетрадь. Она лежала открытой, и ровные строчки Салли манили его, как запретный плод.  Он прочитал запись. Один раз, второй, третий.  «...ты имеешь право на то, чтобы тебя просто принимали таким, какой ты есть». Эти слова пробили брешь в его броне. Трэвис почувствовал, как по лицу потекло что-то горячее. Он не плакал — он просто не мог сдержать этот стихийный порыв благодарности к человеку, который, несмотря на всю ту боль, что Трэвис ему причинил, видел в нем кого-то достойного спасения. Трэвис затаил дыхание. Его рука, всё еще испачканная засохшей краской и дорожной пылью, медленно, почти против его воли, потянулась к Салли. Он хотел просто убедиться, что Сал настоящий. Что всё это — не плод его воображения, разогретого травой и отчаянием. Его пальцы едва коснулись голубых волос у виска Салли. Они были мягкими и прохладными. Трэвис осмелел и провел ладонью чуть ниже, задевая кончиками пальцев неровный край шрама на щеке. Он ожидал почувствовать отвращение, но почувствовал лишь щемящую нежность.  В этот момент Салли резко, глубоко вздохнул. Его единственный живой глаз медленно открылся. Трэвис замер, его сердце пропустило удар, а потом пустилось вскачь, ударяя в ребра, как пойманная птица. Он не успел отдернуть руку — пальцы так и застыли на изуродованном лице Сала. Тишина в фургоне стала оглушительной. Салли смотрел на него снизу вверх. Его взгляд был мутным от лекарств, зрачок расширен, но он узнал Трэвиса. Он не дернулся, не оттолкнул его. Он просто лежал, позволяя Трэвису касаться своей кожи. — Трэвис? — голос Салли был едва слышным шепотом, надтреснутым и сонным. Трэвиса захлестнула волна такого жгучего стыда, что ему захотелось провалиться сквозь пол фургона прямо в недра карьера. Он резко отдернул руку, пряча её за спину, и попытался отползти назад, к дверям. — Я... я просто... — он запнулся, чувствуя, как лицо заливает краской. — Прости. Я не хотел. Я... тетрадь лежала открытой, и я подумал... я просто проверял, дышишь ли ты. Черт, Сал, я... Он вскочил на ноги, едва не ударившись головой о низкий потолок фургона. Страх разоблачения смешался с ужасом от того, что он только что нарушил границы, которые сам же так яростно охранял. — Всё нормально, — Салли медленно приподнялся на локте, щурясь от слабого света лампы. Он не надевал протез, и его лицо оставалось открытым, пугающе честным. — Ты прочитал? Трэвис замер у самой двери, сжимая ручку так сильно, что побелели костяшки.  — Да. Прочитал. Ты не должен был этого писать. Это... это всё бред, Фишер. Не надо меня жалеть. — Это не жалость, Трэвис, — Салли сел, свесив ноги с матраса. Он выглядел изможденным, но его голос был спокойным и твердым. — Это то, что я думаю. И то, что ты коснулся меня... это тоже нормально. Тебе не должно быть стыдно за то, что ты хочешь человеческого тепла. — Мне не нужно твое тепло! — выкрикнул Трэвис, чувствуя, как из глаз снова начинают катиться слезы — теперь уже от бессилия и унижения. — Забудь об этом. Забудь, что я вообще сюда заходил. Он выскочил из фургона, захлопнув дверь с оглушительным грохотом. Он бежал прочь в темноту леса, пока легкие не начало жечь, а ноги не стали ватными. Ему было стыдно до тошноты. Он ненавидел Салли за его понимание, ненавидел себя за свою слабость, и больше всего — за то, что в ту секунду, когда их взгляды встретились, он больше всего на свете хотел, чтобы Салли не просыпался, а просто позволил ему продолжать это прикосновение. Трэвис вернулся через час. Холод ночного леса всё же оказался сильнее, чем его упрямство и обжигающий стыд. Он залез в фургон рывком, тяжело дыша, и с грохотом задвинул дверь, отрезая их от внешнего мира. Его одежда пахла сыростью и хвоей, а костяшки пальцев, которыми он бил по деревьям, припухли и потемнели. Салли всё еще сидел на матрасе. Он уже надел протез — инстинктивная попытка вернуть себе хоть какую-то защиту перед лицом назревающей бури. — Вернулся? — негромко спросил Сал. — Заткнись, Фишер, — огрызнулся Трэвис, не глядя на него. Он начал лихорадочно рыться в своем рюкзаке, швыряя вещи в разные стороны. — Просто заткнись. Не смей со мной разговаривать. И не смей на меня так смотреть своей дыркой в пластике. — Трэвис, мы не можем просто... — Можем! — Трэвис резко обернулся, его лицо было искажено гримасой ярости, за которой пряталась почти физическая боль. — Мы можем ехать молча. Мы можем делать вид, что мы просто попутчики. То, что ты там накарябал в тетрадке... эта твоя «поддержка»... мне она не нужна! Слышишь? Мне тошно от твоей жалости! Салли поднялся на ноги. В тесном пространстве фургона он казался неожиданно массивным. — Это не жалость, и ты это знаешь. Ты прикоснулся ко мне, Трэвис. Сам. Зачем ты снова врешь себе? — Я прикоснулся к тебе, потому что хотел понять, чувствуешь ли ты вообще что-то под своими шрамами! — выкрикнул Трэвис, подходя вплотную к Салли. Его трясло от адреналина и страха. — Ты для меня — просто способ выбраться из этого ада. Ничего больше! Вчерашний день... эта трава... это была ошибка. Глюк. Я не помню половину того бреда, что мы несли, и не хочу помнить! — А зря, — голос Салли вдруг стал пугающе спокойным. — Зря ты не хочешь помнить, Трэвис. Потому что память — это единственное, что у нас осталось честного. — Да что там могло быть честного?! — Трэвис сорвался на хрип. — Мы обдолбались и красили фургон как два придурка! Это всё! — Нет, не всё, — Салли сделал шаг вперед, сокращая дистанцию так, что их грудные клетки почти соприкасались. Трэвис замер, его дыхание сбилось. — В мотеле, когда нас накрыло... перед тем, как мы вырубились. Ты поцеловал меня. Тишина в фургоне стала такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками. Трэвис застыл, его глаза расширились, а лицо в мгновение ока стало белее мела. — Что ты... что ты несешь? — прошептал он, и его голос надломился. — Ты врешь. Ты просто хочешь надо мной поиздеваться. Этого не было. — Было, Трэвис, — Салли не отводил взгляда. — Ты придвинулся ко мне и поцеловал. Не в щеку, не в лоб. По-настоящему. И я не оттолкнул тебя. Я ответил. Трэвис пошатнулся, словно Салли ударил его под дых. Он замотал годовой, хватаясь руками за волосы. — Нет... нет-нет-нет... Это невозможно. Я бы никогда... Бог бы не допустил... Ты лжешь! — Я не лгу. Я помню тепло твоих губ. Помню, как ты шептал, что тебе наконец-то тепло, — Салли протянул руку, желая коснуться его плеча, но Трэвис отпрянул, как от огня. — Заткнись! Хватит! — Трэвис забился в угол фургона, закрывая уши руками. Его трясло в настоящей истерике. — Я не помню этого! Слышишь?! Если я этого не помню, значит, этого не было! Это дьявол... это трава... это твои больные фантазии, Фишер! Салли смотрел на него с бесконечной печалью. Он понял, что совершил ошибку, вывалив на Трэвиса эту правду сейчас, когда тот был так нестабилен. Но назад пути не было. — Трэвис, посмотри на меня, — тихо попросил Салли. — Уходи... — всхлипнул Трэвис, утыкаясь лицом в колени. — Просто оставь меня. Я мерзкий... я такой мерзкий... Салли не ушел. Он сел на пол фургона напротив Трэвиса, сохраняя дистанцию, но оставаясь рядом. — Ты не мерзкий. Ты просто человек, Трэвис. И то, что произошло в мотеле... это было единственным моментом, когда мы оба не боялись. Фелпса трясло от осознания того, что Салли помнит — помнит каждое мгновение их ночного безумия, пока сам Трэвис прятался за пеленой беспамятства. — Прекрати говорить об этом! — выкрикнул Трэвис, и его голос сорвался на хрип. — Это мерзко. Слышишь? Это всё — гребаная мерзость! Ты, я, то, что ты выдумал... Это противно самому Богу! Салли медленно поднялся с матраса. Он не выглядел рассерженным — скорее, пугающе решительным. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Трэвиса, игнорируя то, как блондин вжался спиной в холодный металл борта. — Что именно мерзко, Трэвис? — тихо спросил Салли. Его голос за протезом звучал глухо, но отчетливо. Он протянул руку и резко, твердо накрыл ладонью бедро Трэвиса. Сквозь ткань брюк он ощутил, как напряглись мышцы парня. Салли слегка сжал пальцы, чувствуя живое тепло под ними. — Это..? — Салли наклонил голову, не отрывая взгляда своего единственного глаза от расширенных зрачков Трэвиса. Трэвис задохнулся. Он хотел оттолкнуть его, хотел ударить, но тело словно предало его, налившись свинцовой тяжестью. Вторая рука Салли, прохладная и уверенная, медленно скользнула под край черной толстовки, пробираясь к животу. Когда пальцы коснулись обнаженной, горячей кожи, Трэвис вздрогнул всем телом, из его груди вырвался надломленный, судорожный вздох. — Или это мерзко? — прошептал Салли. Его ладонь медленно ощупала живот парня, чувствуя, как тот непроизвольно втягивается, как бешено бьется пульс под тонкой кожей. Трэвис зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Он чувствовал, как стыд борется с чем-то другим — пугающим, жадным чувством, которое требовало не прекращать, а наоборот, прижаться ближе. Его трясло уже не от ярости, а от невыносимого внутреннего конфликта. Видя, как Трэвис задыхается в беззвучном рыдании, как его бьет крупная дрожь под этими прикосновениями, Салли внезапно отступил. Он убрал руки, разрывая контакт так же резко, как и начал его.  В фургоне снова воцарилась тишина, нарушаемая только рваным дыханием Трэвиса. — Разберись в своих чувствах, Трэвис, — Салли вернулся на свою сторону матраса и сел, отворачиваясь. — Хватит прятаться за словами своего отца. Пока ты не признаешь, что мерзость — это не тепло другого человека, а твоя ненависть к самому себе, ты никогда не будешь свободен. Трэвис остался стоять в углу, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь удержать внутри рассыпающееся на куски «я». Кожа на животе и бедре всё еще горела от прикосновений Салли. Он ненавидел Фишера за эту правду. Ненавидел за то, что тот заставил его почувствовать себя живым. — Я ненавижу тебя... — едва слышно прошептал Трэвис, сползая по стенке на пол. — Знаю, — отозвался Салли, закрывая глаза. — Но себе-то не лги. *** Ночь в фургоне тянулась мучительно долго. Сон не шел ни к одному из них. Трэвис так и остался сидеть на холодном полу, прижавшись спиной к металлическому борту, его плечи судорожно вздрагивали. Всхлипы были тихими, надрывными, перемежающимися с тяжелым, сбитым дыханием. Это не был просто плач — это была агония человека, чей мир, выстроенный на страхе и догмах, окончательно рухнул. Салли сидел напротив на краю матраса. Он слушал каждый этот всхлип, и каждый из них отдавался в его груди тупой болью. Он понимал, что перешел черту, когда коснулся Трэвиса, но это была необходимая жестокость, чтобы вытащить того из оцепенения лжи. — Трэвис, — позвал Салли. Его голос был лишен прежней резкости, в нем осталась только тихая, усталая нежность. — Пожалуйста. Поговори со мной. Трэвис только сильнее вжал лицо в колени. — Уходи... Пожалуйста, Сал, просто оставь меня здесь. Я не справляюсь. Я... я запутался. Отец говорил, что такие чувства — это скверна. Что это яд, который пожирает изнутри. А я... я чувствую этот яд всю свою жизнь. Салли медленно сполз с матраса на пол и сел рядом, не касаясь Трэвиса, но давая почувствовать свое присутствие. — Тебя учили ненавидеть себя за то, что ты умеешь чувствовать. Но посмотри на нас. Мы в бегах. Мир снаружи считает нас наркоманами и психами. Неужели то, что мы находим утешение друг в друге — это самое страшное, что может случиться? Трэвис поднял голову. Его лицо было опухшим, глаза покраснели, а по щекам размазалась грязь и дорожная пыль. Он выглядел бесконечно потерянным. — Ты не понимаешь... Это не просто «утешение». Это то, что я давил в себе годами. Из-за чего я бил тебя в школе. Из-за чего я ненавидел каждый твой взгляд, твои дурацкие синие волосы... — он судорожно выдохнул, глядя куда-то в пустоту. — Та записка... Помнишь? Салли замер. Он помнил тот измятый клочок бумаги, полный боли и признаний, который он подобрал с пола школьного туалета после того, как Трэвис ударил его. — Помню. — Я написал её тебе, — прошептал Трэвис, и это признание, казалось, лишило его последних сил. — Каждое слово. Тот «классный парень», о котором я писал... это был ты. Я ненавидел тебя за то, что ты был таким... настоящим. За то, что ты не прятался, хотя тебе было больнее, чем мне. Я хотел уничтожить тебя, чтобы не чувствовать того, что ты во мне пробуждаешь. Салли молчал. Он знал это. В глубине души он всегда это знал, но услышать это сейчас, в тишине миссисипского леса, было чем-то запредельным. Он осторожно протянул руку и на этот раз не стал сжимать кожу, а просто накрыл ладонью дрожащие пальцы Трэвиса. — Я знаю, Трэвис. Я догадывался, — тихо сказал Сал. — И я не злюсь. Никогда не злился. Трэвис не отдернул руку. Он перевернул ладонь, переплетая свои пальцы с пальцами Салли. Это было судорожное, почти спазматическое движение. — Мне страшно, Сал. Мне так чертовски страшно. Если мы... если то, что ты сказал про мотель — правда... то я больше не тот, кем меня растили. Я никто. — Ты — это ты, — Салли подвинулся ближе, сокращая последнее расстояние между ними. Он осторожно коснулся плеча Трэвиса. — Ты не «никто». Ты Трэвис Фелпс. Парень, который пережил ад в лице отца и который сейчас сидит со мной в этом дурацком разрисованном фургоне. И мне... мне всё равно, что там говорил твой отец. Мне важно, что ты здесь. Со мной. Трэвис всхлипнул, но на этот раз в этом звуке не было прежней безнадеги. Он медленно склонил голову, прижимаясь к плечу Салли. — Ты правда помнишь тот поцелуй? — едва слышно спросил он. — Помню, — Салли чуть сжал его руку. — И это было самое лучшее, что случилось со мной за последнее время. В этом не было ничего мерзкого, Трэвис. Только мы. Трэвис закрыл глаза. Впервые за всю ночь его дыхание начало выравниваться. Тишина фургона больше не давила на него, она обволакивала, создавая кокон, в котором можно было наконец-то перестать сражаться. — Я... я не знаю, как это делать, Сал, — прошептал Трэвис. — Как быть... такими. Как ты. — Мы разберемся, — пообещал Салли. — У нас впереди целая дорога до Орегона. Мы будем ошибаться, будем бояться, но мы будем делать это вместе. Договорились? Трэвис замер, вглядываясь в неподвижные прорези протеза. Его дыхание всё еще было рваным, а пальцы, переплетенные с пальцами Салли, мелко дрожали. Он чувствовал, что сейчас между ними рухнула последняя стена, но одна преграда всё еще оставалась — холодный, безжизненный протез, разделявший их. — Салли... — голос Трэвиса был едва слышным шепотом, надтреснутым от долгих слез. — Можно? Можно я... сниму это? Салли замер. Это был не первый раз, когда кто-то видел его лицо, Фелпс за эти пару дней видел его много раз, но это был первый раз, когда об этом просили с такой отчаянной, почти молитвенной нежностью. Он медленно кивнул, позволяя Трэвису самому распоряжаться этим моментом. Руки Трэвиса поднялись к затылку Салли. Его пальцы путались в ремешках, нащупывая застежки. Он действовал медленно, боясь причинить боль или разрушить ту хрупкую тишину, что воцарилась в фургоне. Раздался тихий щелчок, затем шорох. Трэвис осторожно потянул протез на себя, открывая лицо Салли ночному воздуху и своему взгляду. В полумраке шрамы казались глубокими тенями, а отсутствие части тканей делало лицо Сала похожим на неоконченную скульптуру. Но Трэвис не отвел глаз. Он смотрел на него так, словно видел самое драгоценное сокровище в мире. Его ладонь коснулась изуродованной щеки Салли — бережно, почти невесомо, кончиками пальцев изучая каждый неровный след. — Ты такой... — Трэвис не нашел слов. Он просто подался вперед, закрывая глаза. Это было отчаяние, рывок в сторону нежности, которую Фелпс так хотел получить, хоть и не признавал этого. Этот поцелуй не был похож на вчерашний лихорадочный порыв. Теперь Трэвис был трезв, он чувствовал вкус соли на губах Салли, ощущал тепло его кожи и мягкость чужих губ. Это было осознанное, почти болезненное признание. Салли ответил, обнимая его за плечи, притягивая к себе так близко, что их сердца, казалось, бились в унисон, заглушая шум ветра за тонкими стенками фургона. В этом поцелуе не было «мерзости», не было греха, о котором кричал голос отца в его голове. Было только горькое, как лекарство, облегчение и правда, которую больше не нужно было скрывать. Когда они отстранились, Трэвис уткнулся лбом в плечо Салли, чувствуя, как внутри него наконец-то затихает многолетняя буря. — Договорились, — прошептал он, и на этот раз он знал, что не забудет ни секунды этой ночи. Уснули они тоже вместе. Прижимаясь друг к другу и больше не стесняясь проявлять тепло. Блондин больше не боялся этого, хоть всё ещё испытывал стыд. Он любил этого человека. Он любил его нежность.