Psalm 51

Сизый, густой свет раннего утра едва просачивался сквозь щели задних дверей их «баклажанового» фургона, рисуя на замусоренном полу неровные, призрачные полосы. Туман, поднявшийся с заброшенного карьера, окутал машину плотным ватным коконом, превращая их временное убежище в крошечный изолированный остров посреди бескрайнего, пугающего «нигде». Внутри было прохладно, воздух застоялся и пропитался характерными запахами старой обивки, вчерашней краски и чем-то неуловимо человеческим — тем самым живым теплом двух тел, которые всю ночь провели, тесно прижавшись друг к другу под одним колючим шерстяным одеялом. Фишер проснулся первым. Он лежал неподвижно, боясь спугнуть эту редкую, почти невозможную тишину. Салли чувствовал размеренный ритм дыхания Фелпса, его тяжелую руку, которая во сне собственнически покоилась на груди Сала, и щекочущие прикосновения светлых волос к своей коже. Салли не спешил надевать протез; в этом утреннем матовом полумраке его изуродованное лицо казалось ему самому менее чужим, а шрамы — просто частью истории, которую Трэвис вчера принял целиком. Трэвис зашевелился. Его ресницы дрогнули, и он медленно открыл глаза. Секунду он просто смотрел на Салли, и в этом взгляде, еще не замутненном дневной тревогой, плескалась такая пронзительная, обнаженная нежность, что у Фишера перехватило дыхание. Но затем реальность начала медленно, неумолимо просачиваться в сознание Фелпса. Память о ночных признаниях, о сорванном протезе, о том, как он судорожно вжимался в Салли, ища спасения от собственных демонов, всплывала на поверхность, принося с собой липкую, удушающую неловкость. Трэвис почувствовал, как к горлу подкатывает знакомый ком. Он резко осознал свою уязвимость. Вчерашние слова о записке, поцелуй, который он «забыл», но который теперь жгучим воспоминанием бился где-то на задворках сознания — всё это делало его беззащитным. Фишер, заметив, как в глазах Фелпса разгорается эта внутренняя буря, мягко подался вперед. Он хотел коснуться губ Трэвиса, закрепить их ночное перемирие этим простым, человеческим жестом. Но как только его лицо оказалось совсем близко, Трэвис инстинктивно вздрогнул. Это не было резким отторжением, скорее испуганным отступлением. Он чуть откинул голову назад, его плечи напряглись, а взгляд метнулся в сторону, избегая прямого контакта. Неловкость между ними в этот момент стала почти осязаемой, холодной и колючей. Трэвис боялся этой близости в трезвом, утреннем свете; она пугала его своей реальностью. Салли не стал настаивать. Он понимал, что для Фелпса каждый шаг навстречу — это преодоление миль колючей проволоки внутри себя. Но и отпускать его сейчас, позволяя ему снова закрыться в своей скорлупе Фишер не собирался. Вместо того чтобы тянуться к губам, Салли изменил направление. Он медленно, почти неуловимо сократил расстояние и зарылся носом в мягкий изгиб шеи Трэвиса, прямо под челюстью. Его дыхание — горячее и влажное — опалило кожу Фелпса, заставляя того замереть, перестав дышать. И когда Салли запечатлел там нежный поцелуй, мягко прижавшись губами к пульсирующей жилке, Трэвис не выдержал. Он вздрогнул всем телом, судорожно вцепившись пальцами в край одеяла. Из его горла вырвался тихий, надломленный и совершенно несдержанный стон — звук настолько интимный и полный капитуляции, что воздух в фургоне, казалось, наэлектризовался. Это было признание, которое Трэвис не мог выразить словами: признание того, как сильно он нуждался в этом тепле, как сильно его тело жаждало этого касания, несмотря на все запреты и страхи. Салли на секунду замер, прижимаясь губами к его коже, а затем в тишине фургона раздалась его тихая, едва уловимая усмешка. Она была мягкой, лишенной издевки, но в ней слышалось торжество жизни над страхом. Вибрация этого смеха отозвалась в самой плоти Трэвиса, заставляя его лицо вспыхнуть густым, лихорадочным румянцем. — Придурок, — едва слышно выдохнул Фелпс, зажмуриваясь. Он не оттолкнул Салли, наоборот, на мгновение он еще сильнее прижался к нему, пряча лицо на его плече, словно пытаясь скрыться от собственного смущения и той оглушительной правды, которую только что выдал его собственный голос. Пришло время возвращаться к реальности. Салли нащупал на полу свой протез. Знакомый, резкий щелчок ремешков на затылке прозвучал как выстрел, обрывающий их интимный кокон. Салли снова стал «человеком в маске», а Трэвис — сосредоточенным, хотя и всё еще немного взбудораженным Фелпсом. Неловкость не исчезла совсем, она просто отошла на задний план, уступая место необходимости выживать. Они перебрались на передние сиденья. Салли разложил на приборной панели помятую карту дорог, края которой уже начали обтрепываться от постоянного использования. — Слушай, Фелпс, — Салли заговорил деловым тоном, стараясь сгладить остатки утреннего напряжения. — Мы в Миссисипи. Впереди Арканзас. Если мы выедем на шоссе днем, нас примут на первом же посту. Слишком много патрулей, слишком много внимания к фургонам нашего типа. Теперь наш план меняется: мы будем двигаться только по ночам. Днем — прячемся в лесах, заброшенных промзонах или таких вот карьерах. Тьма — наш единственный союзник. Трэвис внимательно вглядывался в карту, его глаза быстро бегали по названиям городов и номерам трасс. Его пальцы, всё еще немного дрожащие, нервно барабанили по колену, но голос звучал на удивление твердо, когда он заговорил. — Согласен. Но ночи длинные, Сал. До Орегона — тысячи миль. Ты не сможешь вести машину один всё это время, особенно учитывая твои таблетки и то, как они тебя вырубают. Это просто опасно, — Фелпс замолчал на секунду, а затем поднял взгляд на Салли. В его глазах больше не было тени сомнения, только решимость. — Я тоже буду водить. Не смотри на меня так. Отец заставлял меня возить его по церковным приходам с пятнадцати лет. Я умею управляться с этой колымагой, и я знаю, как держать машину на дороге, когда глаза слипаются. Мы будем меняться каждые несколько часов. Один спит на матрасе сзади, другой следит за дорогой. Так мы не потеряем темп и будем всегда начеку. Фишер посмотрел на него сквозь прорези протеза. То, что Трэвис добровольно вызвался сесть за руль, значило для Салли гораздо больше, чем просто техническая помощь. Это был акт высшего доверия. Фелпс отдавал свою жизнь в руки Салли, когда тот вел, и брал на себя ответственность за жизнь Фишера, когда садился в кресло водителя сам. Они больше не были случайными попутчиками. Они стали единым механизмом. — Хорошо, Фелпс. Договорились, — Салли коротко кивнул. — Значит, так и поступим. К рассвету мы должны пересечь границу Арканзаса и затеряться где-нибудь в глуши. Нам нужно проскочить Литл-Рок по самой кромке, не заезжая в город. Орегон еще чертовски далеко, через полстраны, но если мы станем призраками — мы доберемся. Прежде чем окончательно раствориться в лесах Арканзаса, им нужно было решить две насущные проблемы: пустеющий бак и полное отсутствие информации о том, что происходит в Нокфелле. — Нам нельзя ехать наобум, — Салли разгладил карту на коленях, его голос за протезом звучал сосредоточенно. — Прежде чем мы уйдем на ночной график, нужно заправиться под завязку и купить канистру. И мне нужно связаться с Ларри. Трэвис, который уже сидел на пассажирском сиденье, нервно кусая губу, кивнул. Упоминание Джонсона заставило его на мгновение напрячься — старые школьные обиды еще давали о себе знать, — но он понимал, что Ларри — их единственная ниточка с реальностью. Они нашли старую, полузаброшенную заправку «Texaco». Здание выглядело так, будто его не красили со времен сегрегации, а запыленные витрины скрывали лишь пустые полки. Это было идеальное место — минимум свидетелей. — Стой здесь, не глуши мотор, — скомандовал Салли, выходя из машины. — Если увидишь копов или что-то подозрительное — три коротких гудка. Трэвис вцепился в руль, провожая Фишера взглядом. Он видел, как Салли подошел к ржавому таксофону у края дороги. Фелпс чувствовал, как внутри всё сжимается от неопределенности. Он смотрел в зеркало заднего вида, ожидая погони, но видел лишь пустую трассу, дрожащую в мареве поднимающегося тепла. Салли набрал номер Ларри по памяти. Гудки тянулись вечность, прежде чем на том конце раздался знакомый, хриплый голос: — Да? — Это я, — выдохнул Салли, прижимая трубку к протезу. — Сал! Черт возьми, чувак, ты жив! — голос Ларри сорвался на крик, в нем слышалось такое облегчение, что у Фишера защипало в глазу. — Где вы? Нет, не говори, лучше не надо. Слушай меня внимательно. — Как там... дома? — Салли сжал провод телефона. — В Нокфелле тихо, но копы рыщут. Однако у меня есть новости, которые тебя немного отпустят. Мне пришлось поговорить с твоим отцом, Сал. С Генри. Салли замер, сердце пропустило удар. Он представил лицо отца, когда тот узнал, что его сын сбежал с сыном местного проповедника на угнанном фургоне. — И что? Он... он заявил на нас? — Нет, — отрезал Ларри. — Генри оказался крепче, чем мы думали. Я рассказал ему всё, ну, почти всё... без лишних деталей. Он выслушал молча. Он не подал в розыск, Сал. Сказал, что если ты решил уйти, значит, у тебя были причины. Он просто попросил меня... — Ларри запнулся, — попросил держать его в курсе. Сказал, что не хочет, чтобы ты гнил в камере из-за какой-то глупости. Так что за хвост от своего отца можешь не переживать. Он тебя прикрывает. Салли почувствовал, как огромный камень, который он тащил на плечах с самого отъезда, наконец-то рухнул. Отец не сдал его. Генри Фишер выбрал сына, а не закон. — Спасибо, Ларри... это... это важно. — Погоди, это не всё. Помнишь ту нишу в фургоне? За водительским сиденьем, под обшивкой, где я раньше прятал... ну, ты понял. Короче, Сал, я засунул туда сверток. Там полторы тысячи баксов. Это все мои заначки с подработок и то, что удалось выудить из маминых запасов на "черный день". Считай, это мой вклад в ваш Орегонский рай. Не смей отказываться, Фишер, иначе я сам тебя найду и вправлю мозги. Эти деньги вам нужнее. Салли на мгновение потерял дар речи. Полторы тысячи долларов. Для них это были не просто деньги — это были недели жизни, бензин, еда и возможность не грабить магазины. — Ларри, я... я верну их тебе. Обещаю. — Вернешь, когда станешь рок-звездой в Портленде, — усмехнулся Джонсон. — Всё, Сал, связь обрываем. Береги себя. И этого... Фелпса тоже береги. Кажется, он не такой уж и подонок, раз решился на такое. Когда Салли вернулся к фургону, Трэвис выглядел так, будто готов был сорваться с места в любую секунду. — Ну что? — выпалил он, как только Фишер захлопнул дверь. — Нас ищут? Мой отец... он... — Ларри сказал, что в городе всё под контролем, — Салли повернулся к Фелпсу, и Трэвис заметил, что плечи Фишера расслабились. — Мой отец не подал в розыск. Он знает, что я ушел, и он... он на нашей стороне, Трэвис. Фелпс выдохнул, прикрывая глаза. Упоминание о Генри Фишире заставило его почувствовать укол зависти — его собственный отец, Кеннет Фелпс, наверняка уже проклял его во всех своих проповедях и вычеркнул из жизни. Но сейчас это не имело значения. — А еще, — Салли протянул руку за сиденье, нащупывая край фальш-панели, о которой говорил Ларри. С тихим треском пластик поддался, и Фишер вытащил увесистый сверток, перетянутый резинкой. — Ларри оставил нам подарок. Здесь полторы тысячи долларов. Трэвис уставился на пачку купюр так, словно это был святой Грааль. — Ты шутишь? Полторы тысячи? Сал, это же... мы можем доехать до самой Канады, если захотим! — Нам хватит до Орегона, — подтвердил Фишер. — Теперь мы можем позволить себе не экономить на каждой канистре. Трэвис вдруг перехватил инициативу. Он перелез на водительское сиденье, отодвигая Салли. В его движениях появилась новая энергия — смесь облегчения и азарта. — Слушай, Фишер. Раз у нас есть деньги и батя твой нас не сдает, мы должны действовать умнее. Я заправлюсь, куплю еды в запас и пару канистр. А потом я сяду за руль. — Ты уверен? — Салли посмотрел на него. — Сейчас день, это риск. — Мы отъедем в лесополосу через пару миль и спрячемся там до сумерек, — Фелпс уже вовсю хозяйничал в кабине, его пальцы уверенно легли на рычаг передач. — А как только стемнеет — я выведу нас из этого штата. Я возил отца по таким дырам, что тебе и не снилось. Я справлюсь. Ты сможешь поспать, таблетки скоро начнут действовать, я же вижу, как ты клюешь носом. Салли действительно чувствовал, как наваливается тяжелая, вязкая усталость. Впервые за долгое время он чувствовал, что может закрыть глаза и не проснуться в наручниках. — Ладно, Фелпс. Рули. Но будь осторожен. — Осторожность — мое второе имя, — буркнул Трэвис. Они заправились, купили всё необходимое, стараясь не привлекать внимания сонного кассира. Трэвис аккуратно спрятал оставшиеся деньги в нишу, оставив лишь небольшую сумму под рукой. Когда они выехали с заправки и свернули на грунтовую дорогу, ведущую в густые заросли арканзасских лесов, Трэвис чувствовал, как внутри него растет странное, почти забытое чувство силы. Он больше не был жертвой. Он был водителем этой странной, раскрашенной машины, и рядом с ним сидел человек, который верил ему. Салли перебрался назад, на матрас. Он слышал, как гравий шуршит под колесами, чувствовал, как фургон плавно покачивается на ухабах под управлением Фелпса. Перед тем как окончательно провалиться в глубокий сон, Фишер подумал о том, что Ларри и его отец дали им больше, чем просто деньги и молчание. Они дали им шанс. А Трэвис Фелпс, сжимая руль и вглядываясь в пыльную дорогу впереди, впервые за много лет не молился о прощении. Он просто вел их вперед, в темноту, которая больше не казалась ему пугающей. Теперь тьма была их домом, их защитой и их единственным путем к свету. *** Фургон плавно свернул с разбитого шоссе на узкую грунтовку, заросшую высокой, пожухлой травой. Граница штата была уже совсем близко — дорожные указатели всё чаще упоминали Арканзас, обещая скорую перемену декораций. Трэвис вел машину уверенно, хотя его пальцы всё еще иногда судорожно сжимали руль, когда в зеркале заднего вида мелькали фары редких попуток.  Он нашел идеальное место: густую лесополосу, надежно скрытую от основной трассы старым насыпным валом. Здесь, в тени вековых дубов и высоких сосен, фургон казался просто еще одной тенью. Трэвис заглушил мотор. Тишина, обрушившаяся на кабину, была почти оглушительной после многочасового гула двигателя. Он обернулся назад. Салли спал, растянувшись на матрасе. Его дыхание было глубоким и ровным — сероквель окончательно взял свое, погрузив Фишера в тот тип сна, из которого невозможно выбраться быстро. Трэвис задержал взгляд на его фигуре чуть дольше, чем планировал. В голове эхом отозвался утренний стон, сорвавшийся с его собственных губ, когда Салли поцеловал его в шею. Фелпс тряхнул головой, прогоняя наваждение. Сейчас было не время для этого. Он тихо вышел из машины, стараясь не скрипеть дверью. Воздух здесь был влажным, пропитанным запахом прелой листвы и хвои. Сумерки еще не наступили, но солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в тревожные багровые тона. Трэвису нужно было чем-то занять себя, чтобы не сойти с ума от тишины и собственных мыслей. Он собрал сухие ветки, стараясь выбирать те, что поменьше дымят — лишнее внимание им было ни к чему. Вскоре небольшой, почти незаметный костер уютно затрещал в вырытой ямке. Трэвис достал из запасов пару банок консервированной фасоли с мясом и открыл их старым ножом.  Поставив банки на плоский камень у огня, он присел на корточки, глядя на танцующие языки пламени. Тепло костра приятно грело лицо, и в этом первобытном занятии — приготовлении пищи на огне — Трэвис внезапно нашел странное успокоение. Его мысли, до этого хаотично метавшиеся, начали выстраиваться в ровные, тяжелые цепочки. «Полторы тысячи долларов...» — пронеслось в голове. Для Трэвиса это была фантастическая сумма. Он думал о Ларри Джонсоне. О том самом парне, которого он годами называл «мусором» и «отбросом». И именно этот «мусор» сейчас фактически купил им свободу. Эта мысль жгла не хуже углей. Трэвис чувствовал себя должником человека, которого привык презирать, и это ломало его старые представления о мире. Затем мысли переключились на Генри Фишера. Отец Салли не подал в розыск. Он не стал звать копов, не стал устраивать облаву. Трэвис вспомнил своего отца, Кеннета. Представил его лицо, когда тот обнаружил пустую комнату сына. Он знал, что Кеннет никогда бы так не поступил. Его отец скорее бы сам надел на него наручники и привел на эшафот, выкрикивая проклятия и цитаты из Писания. Контраст между Генри и Кеннетом был настолько разительным, что Трэвис почувствовал тошноту. Всю жизнь его учили, что «праведность» — это строгость и кара, а оказалось, что истинная сила — в милосердии и тихом молчании отца, который просто хочет, чтобы его сын выжил. Консервы начали аппетитно побулькивать, распространяя вокруг запах пряного соуса. Трэвис помешивал фасоль веточкой, отрешенно глядя в огонь. «А что дальше?» — спросил он сам себя. Они пересекут границу. Проедут через Арканзас, Оклахому, Канзас... Тысячи миль. Трэвис осознал, что теперь он — полноправный участник этого побега. Он не просто попутчик, он водитель, снабженец, защитник. Салли доверил ему руль, доверил свою жизнь, пока сам беззащитно спит в кузове.  В груди Трэвиса шевельнулось что-то новое. Это не был страх божий или стыд. Это было чувство ответственности — тяжелое, но при этом дающее почву под ногами. Он вспомнил, как Салли смотрел на него без маски. Вспомнил тепло его кожи. «Я грешник», — по привычке подумал Трэвис, но эта фраза больше не имела над ним прежней власти. Если этот «грех» позволил ему почувствовать себя нужным, если он позволил ему спасти Салли и спастись самому, то, возможно, его отец ошибался во всем.  Сумерки окончательно поглотили лес, превращая очертания деревьев в причудливые черные тени. Трэвис сидел на корточках у небольшого, тщательно скрытого в яме костра, помешивая веточкой в жестяной банке с фасолью. Огонь весело потрескивал, бросая оранжевые блики на его сосредоточенное, осунувшееся лицо. В голове Фелпса всё еще крутились обрывки мыслей о Ларри, о неожиданном милосердии Генри Фишера и о тех полутора тысячах долларов, что теперь лежали в тайнике фургона, словно билет в новую жизнь. Дверь фургона тихо, жалобно скрипнула. Трэвис вздрогнул, инстинктивно напрягаясь, и обернулся. Из темноты кузова вышел Салли. Он был без протеза. Без маски Салли казался меньше, беззащитнее и в то же время пугающе настоящим. Его голубые волосы спутались после сна, а взгляд единственного глаза был мягким и немного туманным. Трэвис замер, забыв про фасоль. Он всё еще не мог привыкнуть к этому — к тому, что Фишер доверяет ему свое истинное лицо, свою самую сокровенную боль. — Ты проснулся, — хрипло произнес Фелпс, поспешно отворачиваясь к огню. Его сердце предательски заухало в ребра. Салли подошел ближе, впитывая кожей прохладу вечернего леса и тепло костра. Он сел на поваленное дерево рядом с Трэвисом, почти вплотную. От него пахло сном и тем самым горьковатым лекарственным ароматом, который Фелпс уже начал находить странно притягательным.  — Пахнет хорошо, — тихо сказал Салли. Он не смотрел на еду. Он смотрел на профиль Трэвиса. Фишер медленно протянул руку, коснувшись пальцами затылка Фелпса, зарываясь ими в короткие светлые волосы. Трэвис вздрогнул, но не отстранился, замирая под этим прикосновением. Салли мягко потянул его на себя, заставляя повернуться. Когда их лица оказались совсем рядом, Салли накрыл губы Трэвиса своими. Это был медленный, томительный поцелуй, пахнущий дымом и лесом. Трэвис ответил на него — жадно, почти отчаянно, — но через несколько секунд в нем снова проснулся тот самый внутренний цензор, который годами вбивал ему в голову правила. Он мягко, но решительно уперся ладонями в плечи Салли, прерывая контакт. — Сал, стой... — выдохнул он, отстраняясь. Его глаза лихорадочно блестели в свете углей. — Не надо так. — Почему? — Салли смотрел на него спокойно, не пытаясь снова приблизиться, но и не убирая руки с его плеча. — Потому что это... это странно! — Трэвис всплеснул руками, чувствуя, как его захлестывает волна тревоги. — Мы вчера плакали, сегодня целуемся... Мы кто вообще? Друзья? Или мы теперь... — он запнулся, не в силах выговорить слово «пара». — У нас нет ярлыка, Сал. В моем мире всё всегда имело название: «грешник», «праведник», «враг». А сейчас я не понимаю, что происходит. Мы просто два парня в лесу, которые убегают от полиции. Это из-за страха? Из-за того, что нам больше некому доверять? Салли молчал, глядя на то, как догорают ветки в костре. Он понимал Трэвиса. Понимал, что тому, кто всю жизнь жил по строгим церковным канонам, невыносимо находиться в «серой зоне» неопределенности. — Тебе обязательно нужно имя для этого, Трэв? — тихо спросил Фишер. Его голос без протеза звучал мягче, интимнее. — Разве того, что нам обоим сейчас так легче, недостаточно? — Для меня — нет, — отрезал Фелпс, хотя его рука всё еще дрожала. — Без ярлыка это кажется... чем-то временным. Чем-то, что исчезнет, как только мы доедем до Орегона. Салли вздохнул. Он поднялся, на мгновение скрылся в фургоне и вернулся с гитарой, которую успел захватить с собой перед отъездом. Инструмент был старым, с потертым корпусом, но когда Салли коснулся струн, лес наполнился глубоким, чистым звуком. Он начал играть. Это была медленная мелодия, рождавшаяся прямо здесь, под сенью сосен. Музыка плыла над костром, переплетаясь с треском углей и шелестом листвы. Она была печальной, как их прошлое, и неопределенной, как их будущее. Трэвис замер, сложив руки на коленях. Он никогда не слышал, чтобы Салли играл так — без усилителей , без публики, просто для него одного. В этой музыке было больше ответов, чем в любых словах. Она заполняла пустоту между ними, сглаживая углы тревоги Трэвиса. — У этой песни есть название? — спросил Фелпс, когда последний аккорд затих в темноте. — Нет, — Салли посмотрел на звезды, проступающие сквозь кроны деревьев. — Я просто играл то, что чувствую. Как и мы с тобой, Трэвис. У нас нет названия. Нет правил. Есть только этот момент, этот костер и дорога впереди. Разве это не самое честное, что у нас когда-либо было? Трэвис опустил голову, глядя на свои ободранные костяшки. Музыка растопила тот комок льда, что сковал его сердце после пробуждения. Он молча протянул Салли банку с фасолью. — Ешь. Тебе нужны силы, — пробормотал он, и в его голосе больше не было резкости. Они сидели в тишине еще около часа. Салли лениво перебирал струны, создавая негромкий фон для их мыслей. Костер медленно превращался в груду тлеющих углей. Граница Арканзаса ждала их впереди, скрытая во тьме ночи. — Нам пора, — наконец сказал Трэвис, поднимаясь и засыпая остатки огня землей. — Помоги собрать вещи. Они загрузились в фургон. Салли убрал гитару в чехол, чувствуя, как его снова накрывает приятная, вязкая сонливость. Трэвис сел за руль, проверил зеркала и включил фары. Две полосы желтого света разрезали лесную мглу. — Спи, Сал, — бросил Фелпс, не оборачиваясь, но его голос звучал теплее, чем обычно. — Я выведу нас к границе. Я справлюсь. Салли лег на матрас, натягивая одеяло до подбородка. Он слышал, как шуршит гравий под колесами, чувствовал, как Трэвис уверенно ведет их машину сквозь ночь. Неловкость никуда не исчезла полностью, но теперь она была частью их пути. Фишер закрыл глаза, засыпая под мерный гул мотора. *** Ночь за окном фургона превратилась в бесконечную черную ленту, разрезаемую лишь тусклым призрачным светом приборной панели. Трэвис Фелпс вел машину уже несколько часов, вглядываясь в пустоту Арканзаса. Его пальцы почти онемели, сжимая обод руля, а глаза слезились от напряжения. В кабине было тепло и пахло старым дорожным атласом, но эта тишина внезапно взорвалась звуком, от которого у Трэвиса по спине пробежал ледяной разряд. Это не был крик. Это был резкий, сбитый, судорожный ритм дыхания — частые, неглубокие вдохи, словно человеку не хватало кислорода прямо посреди открытого пространства. Трэвис бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. В густой темноте кузова он разглядел силуэт Салли, который сидел на матрасе, неестественно выпрямившись, прижав спину к металлическому борту. — Сал? — негромко позвал Трэвис, чувствуя, как сердце пропустило удар. Ответа не последовало. Дыхание Фишера стало еще более прерывистым, переходя в настоящую паническую одышку. Салли захлебывался воздухом, и Трэвис отчетливо услышал, как его зубы начали мелко и часто постукивать друг о друга — звук, похожий на тиканье сломанного часового механизма. Его била крупная, неконтролируемая дрожь, от которой содрогался весь матрас и даже стенки фургона. Трэвис не стал раздумывать. Он плавно, но быстро притормозил, съезжая на гравийную обочину. Как только фургон замер, он заглушил мотор и, не теряя ни секунды, перебрался назад, в кузов. Салли сидел, забившись в угол и обхватив плечи руками. Он был без протеза, и в слабом свете луны, пробивающемся сквозь маленькое окно, его лицо казалось мертвенно-бледным, почти прозрачным. Он не плакал, его единственный глаз был широко открыт и пуст, а грудная клетка ходила ходуном под тонкой тканью майки. — Эй, эй... Фишер, посмотри на меня, — Трэвис опустился на колени прямо перед ним, загораживая собой пугающую пустоту кузова. — Сал, дыши. Давай, вдох... и выдох. Пожалуйста, дыши вместе со мной. Трэвис осторожно накрыл ладонями трясущиеся руки Салли, постепенно сжимая их, давая почувствовать свою физическую силу и реальность. Салли был ледяным, его кожа казалась влажной от холодного пота. — Это просто сон, Сал. Кошмар кончился. Ты здесь, со мной, — Трэвис заговорил тише, вкладывая в голос всю ту нежность, которую он так долго в себе подавлял. Прошло несколько долгих, мучительных минут, прежде чем одышка начала отступать. Дрожь сменилась легким ознобом, и Салли наконец сделал один глубокий, настоящий вдох, после которого его плечи тяжело опустились. Он выглядел абсолютно измотанным, словно этот короткий сон выпил из него все силы. — Мне... мне снилось, что мы никуда не едем, — прошептал Салли, его голос был едва слышным, надтреснутым. Он не отпускал рук Трэвиса, вцепившись в них, как в спасательный круг. — Мне снилось, что этот фургон — это гроб. Громадный железный гроб, зарытый глубоко под апартаментами Эдисона. Я слышал голоса... Ларри звал меня сверху, просил выкопать его, а земля забивала мне рот. И твой отец... он стоял над могилой и читал молитвы, но они звучали как проклятия. Я чувствовал, как стены сжимаются, и знал, что воздуха больше не будет. Никогда. Салли поднял взгляд на Трэвиса. Его лицо, испещренное шрамами, выглядело в полумраке бесконечно уязвимым. — Я так благодарен, что ты остановил машину, — выдохнул он. — Если бы я проснулся один в этой темноте, я бы, наверное, сошел с ума. Спасибо, Трэвис. Трэвис слушал его, и внутри него всё переворачивалось. Он чувствовал, как по его собственному телу пробегает запоздалая дрожь страха за Салли. — Черт, Фишер... — выдохнул Трэвис, придвигаясь ближе и осторожно прижимая Салли к себе, позволяя тому уткнуться лбом в его плечо. — Ты меня так напугал. Я когда услышал, как ты задыхаешься, у меня самого всё внутри оборвалось. Я так разволновался... Думал, что теряю тебя, прямо здесь, посреди этой гребаной трассы. Больше не смей так затихать, понял? Подавай голос, дерись, делай что угодно, только не задыхайся в тишине. Трэвис на мгновение замолчал, чувствуя, как Салли расслабляется в его объятиях. И прежде чем сомнения успели взять верх, он сам проявил инициативу. Он мягко отстранил Салли, взял его лицо в свои ладони и накрыл его губы своими. Это был поцелуй, полный отчаянного облегчения. В нем не было неловкости или поиска ответов — только потребность убедиться, что жизнь всё еще пульсирует в них обоих. Трэвис целовал его уверенно, почти жадно, словно вытесняя этим жестом остатки кошмара из головы Салли. Когда они отстранились, Салли тяжело дышал, но теперь это было здоровое, живое дыхание. Он посмотрел на Трэвиса, и на его изможденном лице, несмотря на бледность и тени под глазом, медленно проступила слабая, едва уловимая усмешка. В глубине его зрачка вспыхнул знакомый лукавый огонек. — Надо же, — тихо прохрипел Салли, и его плечи чуть дрогнули от беззвучного смешка. — Трэвис Фелпс не просто проявляет инициативу... он берет командование на себя. Без всяких «надо» и «почему». Просто берет и целует. Кто бы мог подумать… Трэвис мгновенно почувствовал, как к щекам приливает жар, несмотря на ночную прохладу. Он ворчливо отвел взгляд, стараясь скрыть смущение. — Заткнись, Фишер. Это был... медицинский прием, ясно? Чтобы ты окончательно вернулся в реальность. Усмешка Салли стала мягче, он прикрыл единственный глаз, медленно выдыхая. Но стоило Трэвису начать отстраняться, как он заметил, что плечи Сала снова начали мелко подрагивать. На этот раз это не было паникой. — Трэвис... — Салли едва слышно позвал его, его голос был совсем слабым, измотанным. — Мне холодно. Очень холодно. Фелпс нахмурился, коснувшись руки Салли — она всё еще была ледяной. Паническая атака выжала из него все ресурсы, оставив тело совершенно беззащитным перед ночной прохладой, пробивающейся сквозь тонкие стенки фургона. — Черт, ну конечно, — пробормотал Трэвис. — Сейчас, подожди. Он быстро вскочил на ноги, чуть не ударившись головой о низкий потолок. В фургоне было не так много вещей, но Трэвис точно знал, где искать. Он стащил с переднего сиденья свою тяжелую фланелевую рубашку, которую забрал с собой из дома и вытащил из-под коробок еще одно старое, колючее одеяло, которое лежало тут на всякий случай. — На, надевай это, — Трэвис буквально закутал Салли в рубашку поверх его лонгслива, помогая просунуть руки в рукава, которые были Фишеру безнадежно велики. Затем он набросил сверху оба одеяла, превращая Салли в подобие бесформенного кокона. Но, заметив, что тот всё равно продолжает мелко дрожать, Трэвис помедлил секунду, а затем сел рядом на край матраса, прижимаясь своим боком к плечу Салли и натягивая край одеяла и на свои колени. — Так... теплее? — буркнул он, глядя куда-то в сторону. — Да, — выдохнул Салли, прислоняясь головой к плечу Трэвиса. — Намного. Твоя рубашка пахнет тобой и... чем-то вроде дешевого одеколона и бензина. Это успокаивает. Трэвис почувствовал, как жар снова подступает к лицу, но он не отодвинулся. Он позволил Салли забрать всё его тепло, чувствуя, как постепенно тот перестает дрожать и его дыхание становится по-настоящему сонным. — Поспи еще, Сал. Я включу печку на полную, когда сяду за руль, — Трэвис осторожно высвободился, укладывая измотанного Фишера обратно на матрас и подоткнув края одеяла со всех сторон. Салли уже не ответил, лишь едва заметно кивнул, погружаясь в глубокий, теперь уже спокойный сон. Трэвис вернулся на водительское кресло, выкрутил ручку обогревателя на максимум и снова вывел фургон на ночную дорогу. Теперь он чувствовал себя не просто водителем, а хранителем этого маленького, теплого мира за своей спиной.