The Fine Line Between

«Я думал, что знаю, что такое одиночество. Когда отец кричал на меня за плохие оценки. Когда мать смотрела сквозь меня, думая о своих сёстрах. Когда я стоял в толпе Пожирателей и чувствовал, что если исчезну, никто даже не заметит. Но настоящего одиночества я узнал только после того, как ты вошла в мою жизнь. Потому что теперь я знаю, каково это — быть рядом с кем-то. И боюсь потерять это больше, чем боюсь смерти». — Драко Малфой, дневниковые записи, 1999 год Они пролежали в его комнате почти два часа, а не один. Гермиона винила в этом Драко — он был слишком настойчивым, слишком умелым, слишком... везде. А Драко винил её — она была слишком мягкой, слишком тёплой, слишком... самой собой. В общем, к работе они вернулись только ближе к обеду, и когда Гермиона снова села за стол с пергаментами, её губы всё ещё немного припухли, а на шее красовалось маленькое красное пятно, которое она тщетно пыталась прикрыть воротником. — Малфой, — сказала она, не поднимая головы. — Если ты сделаешь это снова, я... — Что? — его голос звучал невинно, но она чувствовала на себе его взгляд. — Поцелуешь меня? Потому что это не звучит как угроза. — Превращу тебя в хорька, — закончила она, но в голосе не было злости. Вообще никакой злости не было. Только тепло, которое разливалось где-то в груди и мешало сосредоточиться. — Ты слишком добра для этого, — он усмехнулся и подвинул к ней стопку расчётов. — Вот. Я проверил третий слой. Всё сходится с твоими вычислениями. Гермиона взяла пергамент и пробежалась глазами по строкам. — Ты пропустил знак инверсии на шестой строке, — сказала она через минуту. — Что? — он нахмурился и наклонился над её плечом, чтобы посмотреть. — Не может быть. Я трижды перепроверил. — А надо было четырежды, — она ткнула пальцем в нужное место. — Вот. Видишь? Здесь должен быть перевёрнутый символ, а у тебя обычный. Драко вгляделся. Помолчал. Потом выпрямился и посмотрел на неё с таким выражением, будто она только что решила за него теорему, над которой он бился всю ночь. — Ты права, — сказал он. — Чёрт возьми, Грейнджер, ты всегда права? — Почти всегда, — она улыбнулась. — Ты только сейчас это понял? — Я понял это ещё на первом курсе, когда ты заставила Рона плакать из-за домашнего задания по трансфигурации, — он покачал головой. — Просто не хотел признавать. Она замерла. — Ты помнишь первый курс? — Я помню всё, — сказал он тихо. — Каждую твою выходку. Каждый раз, когда ты поднимала руку на уроке. Каждый раз, когда ты смотрела на меня с ненавистью. Я запоминал это, как... как маньяк какой-то, — он криво усмехнулся. — Звучит жутковато, да? — Немного, — призналась она. — Но... я тоже кое-что помню. — Что, например? Она задумалась. — На четвёртом курсе, после Святочного бала, я шла по коридору, — сказала она медленно. — И мне показалось, что кто-то смотрит на меня. Я обернулась — никого. Только ты стоял в конце коридора, спиной ко мне, и делал вид, что рассматриваешь картину на стене. Драко побледнел. — Ты... ты заметила? — Нет, — она покачала головой. — Тогда нет. Я подумала, что мне показалось. Но сейчас... сейчас я понимаю, что не показалось. Он молчал. Долго. Так долго, что Гермиона уже начала волноваться. — Малфой? — Я стоял там, — сказал он наконец. Голос его был тихим, почти шёпотом. — Я смотрел на тебя. Ты была в том платье — голубом, цвета барвинка. Ты выглядела так, будто сошла с картины, знаешь? Как будто тебя нарисовали. И я стоял как идиот, потому что не мог заставить себя подойти. — А если бы подошёл? — спросила она. — Что бы ты сказал? — Я не знаю, — он провёл рукой по волосам — жест, который она уже выучила. — Может быть, «ты красивая». Или «прости, что назвал тебя грязнокровкой». Или... я не знаю. Что-нибудь, что заставило бы тебя посмотреть на меня иначе. — А потом? — А потом ты бы рассмеялась мне в лицо, — сказал он. — Или ударила. Или позвала Поттера, чтобы он наложил на меня заклинание. И была бы права. Гермиона смотрела на него, и в груди у неё что-то сжималось. — Ты думаешь, я бы так поступила? — А разве нет? — он поднял на неё глаза. В них не было обвинения. Только усталая покорность. — Ты ненавидела меня. У тебя были все причины. — Да, — сказала она. — Я ненавидела тебя. Но я бы не рассмеялась. И не ударила. Я бы... не знаю. Растерялась, наверное. Ты был... таким неожиданным. Ты всегда был для меня просто... врагом. Просто гадким слизеринцем, который портит мне жизнь. А потом вдруг ты говоришь что-то такое, и я понимаю, что ты — тоже человек. — Я не был человеком, — тихо сказал он. — Я был трусом. — Ты был ребёнком, — повторила она то, что говорила уже много раз. — Ты был ребёнком, которого заставили выбирать между семьёй и совестью. — И я выбрал семью, — сказал он. — Каждый раз. Я выбирал семью, даже когда знал, что они не правы. Даже когда знал, что это неправильно. — А теперь? — спросила она. — Кого бы ты выбрал теперь? Он посмотрел на неё. Долго. Пристально. Так, что ей захотелось отвести взгляд, но она не могла. — Тебя, — сказал он. — Я выбрал бы тебя. Без раздумий. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает комок. — Ты не должен говорить такие вещи, — прошептала она. — Почему? — Потому что я расплачусь, а это будет неловко. Он улыбнулся — мягко, тепло, без всякой защиты. — Тогда плачь, — сказал он. — Я подержу тебя за руку. Она не расплакалась. Но руку ему дала. Они сидели так — молча, держась за руки, глядя на пергаменты, которые могли спасти мир. И мир, кажется, подождал бы ещё немного. Потому что то, что происходило между ними сейчас, было важнее любой формулы. --- Вечером, когда свечи в лаборатории начали догорать, а за окном совсем стемнело, Гермиона поняла, что больше не может думать о символах. Она отложила перо и откинулась на спинку стула. — Всё, — сказала она. — Мой мозг отказывается работать. — Присоединяюсь, — Драко тоже отложил свои записи и потёр переносицу. — Ты голодна? — Не особо. — А я голоден, — он встал и потянулся — так, что рубашка натянулась на плечах, и Гермиона снова поймала себя на том, что смотрит. — Пойдём на кухню. Добби, наверное, уже приготовил ужин. Она хотела сказать, что не голодна, но потом поняла, что на самом деле очень голодна. Просто забыла об этом за работой. — Ладно, — согласилась она. Кухня в Малфой-мэнодаре оказалась не такой, как она ожила. Гермиона думала, что там будет всё как в остальном доме — мрамор, золото, высокие потолки. Но кухня была... уютной. Большая, да, но тёплая. С длинным деревянным столом, за которым могло поместиться человек двадцать. С камином в углу, где весело потрескивали дрова. С полками, уставленными банками с вареньем, соленьями и разными травами в пучках. — Удивлена? — спросил Драко, заметив её взгляд. — Да, — призналась она. — Я думала, здесь всё будет... — Стервятников в интерьере? — подсказал он. — Нет. Это единственная комната в доме, которую отец не контролировал. Мать обустроила её сама. Говорила, что хочет, чтобы здесь пахло домом, а не деньгами. Гермиона провела пальцами по столешнице. Дерево было тёплым, гладким, с едва заметными царапинами — видно, что им пользовались, что здесь жили. — Это красиво, — сказала она. — По-настоящему. Драко смотрел на неё, и в его глазах было что-то странное — как будто он видел её впервые. — Ты странная, Грейнджер, — сказал он. — Это ты уже говорил. — Повторю, — он подошёл к плите, где стоял накрытый крышкой большой горшок, и заглянул внутрь. — Суп. И хлеб. Добби, наверное, уже спит, так что придётся самим разогревать. — Я умею готовить, — сказала Гермиона. — Правда? — он поднял бровь. — Маглорождённая, которая умеет готовить без магии? Неужели есть хоть что-то, чего ты не умеешь? — Плевать на метлу, — сказала она. — До сих пор не умею. — Это я уже знаю, — он усмехнулся. — Я видел тебя на уроках полётов. Ты была похожа на мешок с картошкой, который пытается взлететь. — Спасибо, Малфой, очень приятно, — фыркнула она, но без злости. Он разогрел суп (с помощью магии — всё-таки волшебники, зачем им розжиг?), нарезал хлеб, достал масло и сыр. Гермиона нашла в шкафу две тарелки и две кружки, налила в них тыквенный сок — такой же, как в Хогвартсе, и от этого запаха у неё защемило сердце. Они сели за деревянный стол — не напротив друг друга, а рядом, так что их плечи почти касались. — Вкусно, — сказала Гермиона, сделав глоток супа. — Добби правда умеет готовить. — Он лучший домовик в Британии, — согласился Драко. — Жаль, что отец этого не ценил. Он вообще никого не ценил. Гермиона промолчала. Она не хотела говорить о Люциусе Малфое — особенно сейчас, когда они ели суп в уютной кухне, и на душе у неё было спокойно. — Расскажи мне о своей семье, — неожиданно сказал Драко. — Что именно? — Всё. Как ты жила до Хогвартса. Какие у тебя были друзья. Что ты любила делать. Гермиона задумалась. — У меня не было друзей, — сказала она наконец. — В школе, я имею в виду. Магловской. Я была... странной. Слишком умной. Слишком... правильной. Дети не любят таких. — Я знаю, — тихо сказал Драко. — Я тоже был странным. Только по-другому. Я был богатым, высокомерным и думал, что это делает меня лучше всех. А на самом деле я был просто одиноким. — У тебя были Крэбб и Гойл, — напомнила она. — Это были не друзья, — он покачал головой. — Это были... телохранители. Или прихлебатели. Они делали то, что я говорил, потому что их отцы работали на моего отца. Дружбы там не было. — А Забини? Пэнси? — Забини умён, но он никогда не подпускал меня близко. Он всегда держал дистанцию — как будто знал, что дружба с Малфоем может быть опасной. А Пэнси... — он поморщился. — Пэнси хотела быть моей девушкой, а не другом. Это разные вещи. Гермиона смотрела на него и впервые по-настоящему понимала, каким одиноким он был. Вокруг него всегда была толпа, да. Но внутри этой толпы он был один. — А теперь у тебя есть я, — сказала она, и слова вылетели сами собой, прежде чем она успела подумать. Драко замер. — Что? — переспросил он. — Я говорю... — она запнулась, чувствуя, как краснеет. — Мы теперь... ну... мы вместе. Вроде того. Так что ты больше не один. Он смотрел на неё так, будто она сказала что-то невероятное. Будто она подарила ему что-то, чего он никогда не имел. — Грейнджер, — сказал он хрипло. — Ты меня с ума сводишь. — Это плохо? — Это лучшее, что случалось со мной за всю жизнь. Он взял её за руку — прямо на столе, рядом с тарелками и кружками — и поднёс к губам. Поцеловал кончики пальцев. Один за другим. Медленно. Нежно. Будто они были чем-то священным. Гермиона смотрела на это и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Малфой, — прошептала она. — Что? — Я... я не знаю, что сказать. — Ничего не говори, — ответил он. — Просто будь здесь. Она была. --- Ночью они снова лежали в его постели. Гермиона устроилась на его груди, слушая, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Почти как у обычного человека. — Мне страшно, — сказал он вдруг. — Чего? — Всего, — он провёл рукой по её волосам, перебирая пряди. — Что формула не сработает. Что Министерство нарушит обещание. Что магия исчезнет. Что ты... что ты уйдёшь. Гермиона подняла голову и посмотрела на него. — Я никуда не уйду. — Ты не можешь этого знать, — возразил он. — Ты не знаешь, что будет завтра. Никто не знает. — Я знаю, — сказала она. — Что бы ни случилось, я не уйду. Потому что я... — она замолчала, собираясь с духом. — Потому что я люблю тебя, Драко. Слова повисли в воздухе. Он смотрел на неё, и его глаза блестели в темноте. — Повтори, — прошептал он. — Я люблю тебя, — сказала она громче. — Я люблю тебя, и мне страшно, потому что я никогда не думала, что скажу это тебе. Но это правда. Я люблю тебя. Он притянул её к себе и поцеловал — долго, жадно, с такой благодарностью, будто она только что спасла ему жизнь. — Я тоже, — сказал он, когда они наконец оторвались друг от друга. — Я люблю тебя. Я любил тебя всё это время. Я просто боялся сказать. — А теперь не боишься? — Боюсь, — признался он. — Но теперь я боюсь больше того, что не скажу. Гермиона улыбнулась — так широко, что у неё заболели щёки. — Мы справимся, — сказала она. — Что бы ни случилось, мы справимся. — Откуда ты знаешь? — Потому что мы — это мы, — ответила она. — Грейнджер и Малфой. Золотая девочка и бывший Пожиратель. Самая странная пара в истории магического мира. Он рассмеялся — тихо, тепло, прямо ей в волосы. — Самая странная, — согласился он. — Но, наверное, самая правильная. Они замолчали. За окном шёл дождь — мелкий, ноябрьский, холодный. Капли стучали по стёклам, и этот звук был успокаивающим. Гермиона закрыла глаза. Она думала о том, как странно устроена жизнь. Как можно ненавидеть человека шесть лет, а потом вдруг понять, что ненависть была просто маской. Что под ней — страх. Боль. Одиночество. И любовь. Самая настоящая, самая глубокая любовь, которая ждала всё это время, когда её заметят. — Спокойной ночи, Драко, — прошептала она. — Спокойной ночи, Гермиона, — ответил он. Они заснули, обнявшись, и даже дождь за окном не мог нарушить их покой.