god, the devil, and the space between two men

      Когда Ландо стучит в его дверь, Оскар открывает её и захлопывает прямо перед его носом.       Это был хороший обгон — по-настоящему красивый. Оскар и сам поступил бы так же: подрезал, протиснулся мимо Макса и отыграл позиции в первом повороте. Он бы никого не задел, так что манёвр был что надо. Но дело было не в обгоне. Оскар вспоминает, как под ним вздрогнули колёса, как он вырвал машину буквально из стены и вдавил педаль газа в пол. Он вспоминает, как переднее антикрыло Ландо болталось до самого конца гонки, и чувствует, как руки непроизвольно сжимаются от досады.       Оскар с ледяным раздражением осознаёт: ему следовало знать, что всё всегда будет заканчиваться именно так.       «Неплохо для второго номера», — со злостью думает он про себя. — «Совсем неплохой заезд для напарника лидера чемпионата».       — Оскар, — голос Ландо доносится из-за двери, жалобный и раздражённый одновременно. — Мы можем поговорить? Пожалуйста.       «Ну ты и самовлюблённый придурок», — злобно думает про себя Оскар. Он стискивает зубы, делает глубокий вдох, придаёт лицу бесстрастное выражение и открывает дверь.       Ландо виновато улыбается ему.       — Можно войти?       Ему невыносимо хочется снова захлопнуть дверь. Хочется сомкнуть пальцы на шее Ландо и сжать, обхватить его за талию и поцеловать, хочется прижать его к полу и кусать — за шею, за плечи, за загорелую кожу живота. Оскар хочет. Он изнывает от тяжести этого желания. Оскар всё ещё чувствует болид в своих руках, всё ещё ощущает липкий воздух паддока на коже. Он всё ещё помнит вкус губ Ландо. Ландо нервно кусает губу, зарывается пятернёй в волосы и заискивающе смотрит на Оскара своими сияющими глазами.

***

      Когда Феттель побеждает в Сингапуре в 2015 году, он бросает один-единственный взгляд на пит-борд, где красуется только его имя, и мгновенно прерывает празднование. Себ отказывается позировать перед камерами до тех пор, пока на доску не добавят имя Кими Райкконена и его третье место.       Гараж Ferrari надрывается от криков, буквально истекает кровью ради него, механики и инженеры сбегаются со всех сторон, чтобы прославить «Сингапурского Льва». Но Себастьян Феттель игнорирует всё это ради триумфа команды — ради своей победы, третьего места напарника и двойного подиума Ferrari, который чуть было не остался незамеченным.       Видео этого момента становится вирусным. Спустя годы Кими Райкконен по-прежнему считает его одним из своих немногих друзей на трассе. Несмотря на всё то, что Марк говорит о Феттеле, и на всю его беспощадность во время гонок, он всегда уважал коллег-пилотов. Уважал свою команду.

***

      Экран заливает папайево-оранжевым. Повсюду брызги шампанского. Команда ликует, вопит, все наваливаются на Ландо и обступают его со всех сторон, а Оскару остаётся только оцепенело наблюдать. Софи поднимает на него взгляд — в её глазах паника и жалость, — и он осознаёт, что его собственные глаза на мокром месте. Оскар вытирает со лба пот, зажмуривается и пытается не чувствовать, как у него разрывается сердце. Пытается не закричать, ничего не разбить и не сорваться на беднягу Софи, которая ни в чём не виновата. Всё, что он может — это расправить плечи, нацепить дежурную PR-улыбку и отправиться на интервью.       Легко уважать команду, когда тебя любят. Всё закончилось именно так, и никто не ударил пальцем о палец, чтобы что-то изменить. «Дело в том», — думает он про себя, — «что я не ожидал, что будет настолько больно».       Он отступает в сторону и впускает Ландо.       — Ты злишься на меня?       — Нет, — лжёт Оскар.

***

      — Говори, — произносит Оскар, скрещивая руки на груди.       — Я пришёл не извиняться, — Ландо нервно теребит рукава своей толстовки.       Оскар вздыхает:       — Тогда зачем ты здесь?

***

      Когда McLaren всё же удается собрать обоих пилотов перед боксами, чтобы отпраздновать победу в Кубке конструкторов, Оскар идёт по пит-лейну, обмениваясь поздравлениями и рукопожатиями с механиками, и старательно избегает взгляда Ландо.       — Хорошая гонка, — говорит Ландо, и они пожимают друг другу руки прямо над пит-бордом. Оскар смотрит куда-то поверх уха Ландо и отстранённо улыбается.       — Спасибо.       — Насчёт того инцидента на первом круге… — продолжает он, и хватка Оскара на его руке становится крепче. Глаза Ландо на мгновение вспыхивают, уголок рта дергается. Оскар стискивает зубы и улыбается ещё шире.       — Забей. Поговорим об этом позже.       Он ускользает в папайевую толпу, растворяясь среди своих. Команда теснится вокруг пит-борда, вспышки камер то и дело ослепляют, делая кадр за кадром, а Ландо не сводит с него глаз.       Оскар всегда знает, когда Ландо смотрит на него. Даже после всего, что произошло, он всё так же тонко настроен на само существование Ландо — на то, как тот ходит, дышит и двигается. Иными словами, Оскар всегда будет чувствовать присутствие Ландо и ловить на себе его взгляды. Они общаются с механиками. Брызжет шампанское. Оскар подчёркнуто обливает только тех, кто стоит на его стороне пит-борда, и сам не может понять, чего в нём больше — облегчения или досады, когда Ландо отвечает тем же. Ландо смотрит на него — открыто и искренне, — но Оскар отводит взгляд.       Кто-то просит их встать у пит-борда, чтобы записать какое-то видео, но все быстро понимают: кадры, где оба пилота стоят напряжённые как струны, на максимальном расстоянии друг от друга, никуда не годятся. Между ними спешно втискивают Андреа с третьим микрофоном, чтобы снять ролик для соцсетей в честь победы в Кубке конструкторов. Андреа говорит, а Оскар смотрит то на него, то в камеру, кивает, вставляет реплики и улыбается. Ландо не сводит с него напряжённого взгляда, всем телом развернувшись к Оскару, а его пальцы нервно перебирают крепление микрофона.       Когда Оскар наконец переводит на него взгляд, Ландо расплывается в сияющей улыбке, а его глаза становятся светлыми и мягкими. Губы Ландо ярко-розовые, и он прикусывает нижнюю, так что виднеются кончики зубов. Оскар видит, как напряжение покидает тело напарника, как тот невольно тянется к нему, всегда разворачиваясь в его сторону, словно стебель ревеня к солнцу. Ландо смотрит на него и робко улыбается, но Оскар не чувствует абсолютно ничего.       Оскар смотрит на него и не чувствует ровным счётом ничего. Он отводит взгляд.       После всего этого Андреа заводит их обоих к себе в кабинет. Он усаживает их рядом, словно напроказивших школьников, и переводит взгляд с одного на другого. Те смотрят на него в ответ. Ландо не сводит глаз с Оскара. Оскар на него не смотрит.       — Думаю, нам стоит обсудить гонку с глазу на глаз, прежде чем мы перейдём к общему брифингу команды, верно?       — Я не собираюсь извиняться за свой манёвр, — тут же выпаливает Ландо. — Там был просвет, я им воспользовался, скорость у меня была — и я прошёл.       — Ты протаранил и меня, и Ферстаппена одним манёвром, — парирует Оскар. — Это не была чистая борьба, ты в итоге врезался мне в колеса и остался с болтающимся антикрылом.       — Ты бы сделал то же самое! — выкрикивает Ландо, вскидывая руки. — Ты бы провернул в точности такой же манёвр, и тебя бы ещё и похвалили за то, какой ты беспощадный.       — Да, но разница в том, — произносит Оскар ровным, бесцветным голосом, — что я бы тебя не задел.       Андреа вскидывает руку, обрывая спор в зародыше.       — Мне всё равно, будете вы мириться и целоваться или продолжите собачиться, — Оскар подавляет истерический смешок от такой формулировки. — Вы по-прежнему в одной команде, и правила остаются прежними: жёсткая борьба, чистая борьба, никаких контактов. Мы — команда, мы выступаем как единое целое, и в нашей команде нет первого номера.       — В данном случае, — продолжает он, — Ландо, ты виноват в столкновении с Оскаром.       Ландо в возмущении открывает рот, но Андреа осаживает его подавляющим взглядом.       — Нет, Ландо. Я знаю, что стюарды сочли это обычным гоночным инцидентом, но ты не играл по правилам, о которых мы договорились как команда. А значит — ты виноват.       Он перелистывает свои документы.       — Отныне мы будем поступать так же, как в Mercedes времён Хэмилтона и Росберга. Если вы врежетесь друг в друга и что-то сломаете — будете оплачивать ремонт из своего кармана. Это значит, что Ландо покроет расходы на замену переднего антикрыла. И это также значит, что за любые другие подобные инциденты вы будете платить сами. Всё понятно?       Оскар кивает. Он чувствует, как Ландо рядом с ним кивает в ответ — насупившись и с явной обидой.       — Ландо, мы уже говорили об этом раньше, и я с радостью готов обсудить это снова, если тебе нужно напоминание: ты не должен так высказываться о других гонщиках или о своей команде в медиа, — Ландо рядом с Оскаром заметно дёргается. — Мне не нравится то, как ты отзываешься в прессе о самом себе, о своих соперниках или напарниках. Если тебе не хватает слов, я могу отправить тебя к Софи, но я не потерплю таких высказываний.       Рука Ландо мимоходом задевает Оскара. Тот вздрагивает от этого прикосновения и краем глаза замечает, как пальцы Ландо ныряют под длинный рукав командной ветровки. Оскар подавляет острое желание сесть на собственные руки, лишь бы не схватить Ландо за ладонь. Он с силой прижимает язык к зубам. Нет никакого смысла знать слишком много о своём напарнике и главном сопернике в чемпионате, когда любая правда может лишь ранить их обоих.       — В конечном счёте, мы — команда. Мы друг друга поняли?       — Ладно, — бросает Ландо, мятежно сверкнув глазами.       Оскар натянуто кивает, избегая смотреть на него. Он кожей чувствует, как взгляд Ландо буквально прожигает ему висок.       — Ландо, ты свободен. Увидимся позже на брифинге. Оскар, задержись на пару слов.       Стул Ландо с противным скрежетом проходится по линолеуму, когда тот встаёт. Оскар заставляет себя не шевелить руками, сложив их на коленях, он чувствует, как пульс бешено отдаётся в челюсти. Он пытается не замечать, как Ландо на мгновение замирает в дверях, не отрывая от него взгляда, и только потом выходит.       Андреа подаётся вперёд.       — Насчёт подиума Кубка конструкторов…       — Всё в порядке, Андреа, — Оскар не хочет об этом говорить. Он не хочет слушать их притворство, слушать, как они придумывают оправдания случившемуся. Он не дурак. Он понимает, что это наверняка обсуждалось заранее, ведь победа в Кубке была практически в кармане последние несколько гонок.       Андреа хмурится и складывает руки домиком.       — Ты должен понять: команда тоже не планировала, что Ландо там окажется — мы просто столкнулись с ним, когда направлялись туда. Это не было сделано специально. Мы ценим вас обоих одинаково, и мне жаль, что сегодня мы допустили такую ошибку.       Оскар оцепенело качает головой.       — Я же сказал, всё в порядке, Андреа. Серьезно. Я всё понимаю, всякое случается, проехали.       Андреа явно не верит ему.       — Оскар, ты же знаешь, я считаю тебя очень сильным гонщиком, одним из лучших в пелотоне, — он вздыхает. — Пойми, мы прикладываем огромные усилия, чтобы всё было честно. Чтобы позволить вам двоим бороться друг с другом.       «Какая к чёрту разница», — зло думает Оскар, — «если всё, что я получил в итоге — это сокращающийся разрыв по очкам и командную тактику не в мою пользу?»       — Вы с Ландо всегда боролись на трассе красиво, и что касается сегодняшней гонки, — произносит Андреа, — не так важен сам результат, как-то, какой удар это нанесло нашей команде как единому целому. Разумеется, Ландо не стоило поступать так, как он поступил, но и ты тоже мог бы повести себя достойнее.       Оскар вспыхивает от гнева, его губы сжимаются в узкую линию. Всё это время он только и делал, что вел себя достойно, ради блага команды.       — Да что я вообще такого сделал?       Андреа вздыхает.       — Я понимаю твои чувства, досаду из-за первого круга, горечь от того, что не попал на подиум. Однако то, как ты повёл себя с Заком в радиоэфире — это недопустимо. Нельзя просто отключать радио прямо посреди его слов.       Его пальцы под столом судорожно сжимаются.       — Какое ещё радиосообщение?       Андреа сверлит его пристальным взглядом.       — Не надо так, Оскар.       — Нет, слушай, я серьёзно. Какое сообщение? Я заглушил машину в боксах, как и велел Том. От Зака я вообще ничего не слышал.       Андреа хмурится.       — Том не упоминал об этом, когда мы разговаривали. Я видел только запись того, как Зак обращается к тебе по радио, и как связь обрывается.       Оскар чувствует, как бешено колотится сердце, а в ушах всё ещё стоит гул колёс. Он-то наивно полагал, что его гоночный инженер — тот самый человек, который будет прикрывать ему спину и на трассе, и за её пределами. Он вспоминает о командной тактике и допускает мысль, что всё это — ложь.       — Мне жаль из-за подиума, Оскар, — произносит Андреа, и его голос звучит искренне. — Мы всегда ценили твою готовность работать на команду, вы оба — наш главный приоритет. Мы всегда верили, что в этом году вы вдвоём выиграете чемпионат.       — Не беспокойся об этом, — отвечает Оскар, заставляя губы растянуться в улыбке. — Мы его выиграем.       Оскар горячо желает, чтобы никаких командных приказов и папайя рулс больше не существовало. Если кто-то из них и победит, то лишь потому, что один оказался лучшим гонщиком, потому что провёл сезон сильнее, был крепче духом — а не потому, что команда решила пойти навстречу. Это должна быть победа за заслуги. На одном лишь упорстве. Когда один одолеет другого, это должно быть по-честному. Оскар жалеет, что они уже не в том возрасте, когда это «по-честному» вообще возможно.

***

      — Мне не за что извиняться, — говорит Ландо, — но я ненавижу, когда ты на меня злишься.       — Ты бы тоже злился, если бы я впечатался в тебя в первом повороте, — резонно замечает Оскар.       Ландо издаёт приглушённый стон разочарования.       — Я увидел просвет. И что я должен был делать? Не обгонять? Мне и так все уже плешь проели тем, что я недостаточно амбициозен. А теперь приходится выслушивать ещё и о том, какой я безрассудный. Чёрт возьми, буквально никогда не угодишь.       — Ландо, — произносит Оскар, прижимая кончики пальцев к глазам, — ты в меня врезался.       — Это была борьба.       — Так это теперь называется?       Ландо закусывает нижнюю губу.       — А что же ещё это может быть?       — Тогда чем была Монца в прошлом году? Когда меня явно задвинули только за попытку тебя обогнать?       — Это было другое! — Ландо запускает пальцы в свои кудри, всё ещё влажные после душа. — Тогда это было слишком рискованно, я боролся за титул, и ты мог лишить и нас обоих, и команду огромного количества очков.       Оскар вскидывает руки.       — Да, но я тебя не тронул. А ты — да.       Тогда им обоим казалось безумно смешным, что McLaren раздули из этой истории целую трагедию. Что команда затащила их на собрание, часами разбирала тот манёвр и официально — под запись для бессмертного Netflix — окрестила Оскара Пиастри «вторым номером». Ландо всё это время строил Оскару рожи, пока они снимали эту воссозданную для камер встречу. Оскар закатывал глаза, стискивал зубы и терпеливо высиживал до конца, с ужасом предвкушая предстоящий разговор об этом с Марком. А позже они с Ландо потрахались на этой почве. Тогда это казалось чертовски забавным.       Всё перестало быть смешным, когда Оскар начал побеждать, а Ландо — отдаляться.       Ландо неуверенно поднимает взгляд на Оскара.       — Мы типа… в порядке?       Этот резкий переход от обороны к такому вопросу ощущается как шок от затяжной блокировки колёс и долгого скольжения. Оскар не знает, чего ему хочется больше: рассмеяться или закричать.       Ландо всегда был таким. Оскар к этому привык. Ещё тогда, когда между ними только всё начиналось, Ландо всегда был более переменчивым. Оскар даже в детстве отличался эмоциональной устойчивостью, а вот Ландо бросало из крайности в крайность: от эйфории до глубочайшего уныния. Оскар помнит Ландо после неудачных гонок — как тот слишком глубоко уходил в себя, огрызаясь на всех подряд, даже если сам понимал, что люди этого не заслужили. Оскар помнит Ландо жестоким, чьи слова были резкими и ранящими, Оскар знает: стоит первому порыву утихнуть, стоит Ландо продраться сквозь пелену перед глазами, как он всегда начинает жалеть о сказанном.       Ярость Ландо угасает, сменяясь ноющей болью, и он забирается в постель к Оскару — всхлипывающий, подавленный и полный раскаяния. Его слёзы холодят шею Оскара. Его дыхание согревает плечо.       — Пожалуйста, не бросай меня, — шепчет он в ночной тишине, когда всё уже позади. — Прости. Я не хотел этого говорить.       Одно дело — когда Ландо, недовольный настройками болида, срывался на окружающих и напарника. Одно дело — когда спор из-за графика превращался в едкий скандал. И совсем другое — когда в условиях чемпионата с жёсткой борьбой и чётко прописанными правилами ты говоришь о своём напарнике в прессе так, будто это не имеет значения. Будто ты никогда не был в него влюблён. Будто вы всегда были лишь напарниками и соперниками.       Ландо всегда был таким. Оскар к этому привык.       — Я выпросил твой номер у Зака, потому что хотел во всём разобраться, — выпаливает Ландо на одном дыхании. Оскар ещё сильнее прижимает пальцы к глазам. Как, чёрт возьми, Зак Браун узнал номер его гостиничного номера? — Ты в паддоке на меня даже не смотрел. Я не хотел, чтобы ты на меня злился.       — Слушай, тебе не кажется, что мы ходим по кругу? — произносит Оскар с явным раздражением. — Тебе не стыдно, я не злюсь, и обсуждение этого «гоночного инцидента» всё равно не изменит того, что мы оба чувствуем по этому поводу.       — Но я не сделал ничего плохого…       — Ландо, — произносит Оскар, встречаясь с ним взглядом и не отводя глаз, — ты когда-нибудь задумывался о том, что не всё в этом мире крутится вокруг тебя?       Британец выглядит искренне ошарашенным словами Оскара.       — Что?       — Ты хоть раз задумывался, что я злюсь на команду? За то, что они ставят нас обоих в идиотское положение, за то, что не праздновали победу в Кубке вместе со мной и бросили меня в микст-зоне, пока шло награждение на подиуме?       На лице Ландо вспыхивает чувство вины. Он был там, на подиуме, вместе с командой. И он наверняка всё заметил.       Оскар вздыхает.       — Ландо, ты мне нравишься, но иногда с тобой так пиздецки тяжело.       «Ты не выносишь мысли о том, что я на тебя злюсь. Или о том, что я мог перестать тебя любить. О том, что я всего этого больше не хочу».       Ландо смотрит на него, нервно почесывая затылок.       — Нравлюсь?       Хочет. Он хочет этого до боли.       — Слушай, — произносит Оскар, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты был тем, кто всё разорвал.       — Это не значит, что я хочу, чтобы ты меня ненавидел, — говорит Ландо. Он уже почти неосознанно чешется всё сильнее. Он смотрит на него снизу вверх, совершенно безоружно, и задумчиво кусает губу. — Ты больше меня не хочешь?       Оскар не отвечает.       Ландо впивается ногтями в загорелую кожу своих предплечий.       — Прекрати, — необдуманно бросает Оскар, уже перехватывая пальцы Ландо и отводя их в сторону.       Ландо замирает.       — Ты знаешь, что хочу, — произносит Оскар. — Но ты предельно ясно дал понять, что это не имеет значения.       — Разве не имеет?       «Это несправедливо», — Оскару хочется закричать. Хочется в ярости разнести этот шкаф в щепки. Хочется разбить зеркало голыми руками. — «Несправедливо, что тебе позволено хотеть чего угодно, а мне не позволено хотеть тебя, если я хочу побеждать».       — В Баку, — начинает Оскар и осекается. — Когда я разбился.       Ландо нервно наблюдает за ним, заламывая руки.       — Когда я разбился, — произносит Оскар, ненавидя себя за сам этот вопрос, ненавидя то, как дрожит его голос, — это то, чего ты от меня хотел?       Он помнит Баку с болезненной ясностью. Машину, уходящую в неуправляемый занос, вращение, удар о барьеры — и то, как он остался там один, беспомощно застыв на трассе. Помнит, как искал Ландо после: в микст-зоне, в паддоке, в моторхоуме. Помнит взгляд Ландо — сухой, отстранённый и холодный, то, как он бросил его там, в одиночестве. Как его глаза были прикованы к болиду Ландо, а не к огням стартового светофора, мысли неслись так быстро, что он допустил фальстарт, откатился в хвост и в итоге разбил машину, выбыв из гонки.       Оскар не позволяет себе слишком глубоко задумываться о причинах того, что случилось в Баку. Он считает, что всем будет лучше этого не знать. Он пристально смотрит на Ландо, чувствуя, как дрожат руки.       — Для тебя всё сводилось только к чемпионату. Это то, чего ты от меня хотел?       — Оскар, — взмаливается Ландо, широко распахнув глаза, — Боже, нет, я хотел совсем не этого.       — Тогда зачем ты об этом просил? — Оскар видит этот голод в его глазах. Он думает о жалких нескольких очках, что разделяют их в таблице. Он чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы. — Ты сам меня об этом просил. Я отдал тебе всё, но тебе и этого оказалось мало.       «Ты всё равно не хотел меня».       Ландо отводит взгляд.       — Марк разговаривал со мной в Баку, — признаётся Ландо. Увиливает. — Сказал мне держаться от тебя подальше, если всё это только ради чемпионата.       Он легко может это себе представить: как Марк нависает над Ландо, пытаясь его запугать, а Ландо смотрит на него то ли виновато, то ли, наоборот, с самодовольным видом, дерзит Марку, пока тот стоит и закипает от ярости. Признаётся — нет, хвастается — всем тем, что они с Оскаром вытворяли.       Оскар закатывает глаза.       — Ну, очевидно, это не сработало.       Ландо нервно облизывает губы.       — А если сработало?       И… что ж. Оскар по-прежнему ловит себя на том, что неосознанно настроен на него, что его тело тянется к Ландо само собой. Оскар был так или иначе влюблён в Ландо долгие годы. И никогда не имело значения, хотел ли Ландо его самого, или хотел быть желанным для него, или хотел проложить себе путь к титулу через него — лишь бы Оскар мог быть рядом.       Оскар пытается смириться с мыслью, что у него будет либо чемпионство, либо Ландо — не оба сразу, а возможно, и вовсе ничего. Оскар лидирует в чемпионате с отрывом в 22 очка, а Ландо Норрис прямо перед ним, и его глаза почти светятся в свете лампы. Оскар до сих пор помнит вкус его губ. Мечтает стоять с ним на подиуме. Мечтает о трофеях, фейерверках и Ландо — всегда о Ландо, который всегда рядом, всегда с ним.       Оскар честно пытается. Правда пытается.       — Ландо, — произносит Оскар, — просто заткнись.       Он обхватывает его лицо ладонями и целует.

***

      Когда Оскар просыпается, небо уже окрашивается в глубокий индиго, а Марк Уэббер сидит на краю его кровати, просматривая почту в телефоне. Он поднимает взгляд, когда Оскар шевелится, и улыбается ему — тепло, но устало.       — С добрым утром, малыш.       Мягкие одеяла сползают с него складками, когда он садится. Марк кивает в сторону стола, заставленного блюдами из рум-сервиса.       — Завтрак?       Оскар свешивает ноги с кровати и тянется к еде.       — Спасибо.       В комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь негромким позвякиванием приборов.       — Какого чёрта Ландо Норрис выпытывал номер твоей комнаты? — резко спрашивает Марк.       Оскар вздрагивает.       — Откуда ты вообще об этом знаешь?       — Один из сотрудников обмолвился, — бросает Марк, отмахиваясь от возмущения в голосе Оскара. — Ты его впустил?       Оскар защитным жестом скрещивает руки на груди.       — Ну. И что с того?       — Оскар, — голос Марка звучит тяжело и неодобрительно. — Мы это уже проходили. Я говорил с ним после Баку. Велел ему держаться от тебя подальше. Я просто пытаюсь тебе помочь. Не хочу, чтобы тебе было больно.       Оскар свирепо смотрит на него.       — Это было не твоё дело, Марк.       — Ты сам сделал это моим делом, — отрезает Марк, — когда позвонил мне после Зандворта в слезах.       Оскар стискивает зубы. На это ему ответить нечего.       — Ты с ним переспал?       Оскар с силой — резче, чем собирался, — грохает стаканом по столу.       — Конечно, нет.

***

      Оскар проталкивает язык в рот Ландо — поцелуй выходит жарким, влажным и небрежным от переполняющей его злости. Губы Ландо податливо раскрываются навстречу, он выгибается всем телом, прижимаясь к Оскару, и цепляется пальцами за его ремень.       — Оскар…       Оскар прикусывает его нижнюю губу, и Ландо издаёт тихий, высокий стон, дёргаясь бёдрами навстречу.       — Я не хочу об этом говорить, — бормочет Оскар ему прямо в губы, — так что просто заткнись.       Ландо кивает — отрешённо, заторможенно и в то же время лихорадочно. Он слепо проводит языком по губам Оскара, отстраняется, чтобы покрыть поцелуями его челюсть, родинки, шею, и прикусывает кожу у самого плеча. Оскар вздрагивает от этого прикосновения, зажмуривается, и его руки начинают блуждать по широкой груди Ландо, спускаясь к животу, оглаживая бёдра и задевая ссадины на плечах. Ландо испускает прерывистый вздох, прижимаясь к паху Оскара, оба уже предельно возбуждены.       Оскар тянет его за талию, и Ландо слепо следует за ним, они оба пятятся к кровати. Они на миг отстраняются друг от друга: пальцы Оскара путаются в ткани худи Ландо, он тянет её вверх, выше и выше, пока Ландо неуклюже перебирает руками у ворота. Вслед за толстовкой, брошенной куда-то на пол, летит и рубашка Оскара. Он снова бросается к Ландо, впивается в его губы, оглаживает его тело. Иногда, даже когда они такие, особенно когда они такие, Оскар не верит, что всё это происходит на самом деле. Он проводит ладонями по его шее, плечам, по ссадинам на руках, сжимает его локти прямо поверх едва затянувшихся ран и целует ещё неистовее.       Ландо выдыхает ему прямо в губы. Его ногти впиваются в талию Оскара, оставляя на спине два ряда ровных полумесяцев. Оскару хочется плакать. Ландо прижимается бёдрами к его бедру, и Оскар тянется вниз, чтобы расстегнуть его ремень, его пальцы путаются в пряжке и пуговицах, он стаскивает деним вниз, высвобождая член Ландо из брюк. Оскар обхватывает его ладонью, поражаясь тому, какой он горячий и твёрдый в его руке, и сжимает.       Ландо издаёт сдавленный звук.       — Оскар, да, Боже, пожалуйста…       — Ш-ш-ш, — шепчет тот и начинает медленно двигать рукой — долгими, тягучими движениями, обрывая их на полпути. Ландо издаёт стон разочарования, подаваясь тазом навстречу его ладони, отчаянно жаждая большего. Оскар проводит большим пальцем по влажной щели на головке, и у Ландо перехватывает дыхание.       — Послушай, — выдыхает он, глядя на него снизу вверх, его глаза почти светятся в этом освещении. — Ты просто издеваешься надо мной, серьёзно, пожалуйста, просто дай мне то, что я хочу.       — Заткнись, Ландо, — отрезает Оскар, не сводя пристального взгляда с того, как у Ландо перехватывает дыхание, когда тот пытается подавить стон. Оскар накрывает его грудь ладонью, мягко сжимает, а затем резко и сильно сдавливает сосок. Из горла Ландо вырывается жалобный вскрик. Он резко отстраняется от Оскара и пятится, спотыкаясь и путаясь в собственных штанах.       — Оск, погоди, блять, Господи…       Оскар смотрит на него, внезапно теряя уверенность. Ландо выглядит совершенно ошеломлённым: волосы в беспорядке, губы искусанные и припухшие, дыхание сбито.       — Разве ты не хотел… — начинает Оскар.       — Твою же мать, — выдыхает Ландо, пока штаны окончательно спадают к его лодыжкам. — Господи Иисусе, Оскар.       Он выпутывается из них, бросается к Оскару и толкает его на кровать, заставляя сесть.       — Конечно, я, блять, хочу.       Пользуясь замешательством Оскара, он срывает с него шорты — член Оскара, твёрдый и напряжённый, оказывается на свободе. Ландо садится на него верхом, прижимается всем телом и с силой втирается в него.       Оскар впивается зубами в плечо Ландо, и тот стонет, громко и резко, так что звук разносится по всей комнате. Ландо прижимается к нему, обхватив руками за плечи, его вьющиеся волосы сияют в свете потолочных ламп. Оскару кажется, что он вот-вот сойдёт с ума. Ландо запрокидывает голову и смотрит на него сквозь завесу из волос, пота и похоти. Он выглядит нереальным, влажным, сияющим и ангельским, его тело извивается и обжигает. Он улыбается, радостный и воодушевлённый, пока Оскар стонет под ним, впиваясь пальцами в его бёдра и не давая ему пошевелиться. Он слегка сдвигается, так что его член оказывается зажатым между их телами, горячий и покрытый потом, трётся о пресс Оскара.       Оскар окончательно теряет самообладание.       Ландо убирает волосы с его глаз и воркует:       — Вот это уже больше похоже на правду.       «Пошёл ты», — думает Оскар, задыхаясь от ярости и возбуждения, запускает руку в волосы Ландо и резко тянет их на себя.       Ландо всхлипывает — звонко и срываясь на выдох.       — Блять!       — А я думал, тебе это нравится, — тяжело дыша, выдавливает Оскар, его бёдра судорожно вжимаются в голый зад Ландо. — Разве ты не этого всегда хотел?       Ландо отчаянно кивает, всхлипывая от того, как каждое движение натягивает его волосы, намотанные на пальцы Оскара.       — Да, пожалуйста, да, просто… просто держи меня, не отпускай…       — И не собирался, — хрипло и с нескрываемой жаждой произносит Оскар. Он сплевывает на ладонь, смачивает её и обхватывает член Ландо.       — Оскар, — выдыхает Ландо, зажатый между его руками и телом, — это не по правилам.       — Мы не будем приплетать сюда папайя рулс, — острит Оскар, ускоряя движение руки. — Кажется, у нас намечается контакт.       Ландо больно кусает его за ухо.       — Да заткнись ты уже, — бросает он, и его голос срывается в стон, когда Оскар проворачивает кисть, заставляя Ландо непроизвольно податься навстречу его ладони.       — Заставь меня, — отвечает Оскар, необдуманно и инстинктивно. Ландо извивается под ним, зажатый в его объятиях, и Оскар заворожён. Пленён. «Вот оно», — думает он, — «всё, чего я когда-либо хотел. Всё, что мне когда-либо будет нужно».       Ландо меняет положение одним плавным движением, отстраняясь и усаживаясь на колени Оскара верхом. Не разрывая зрительного контакта, он проводит языком по своей ладони, обильно смачивая её, и обхватывает член Оскара.       Член Оскара уже влажный от пота и смазки, проступившей, пока Ландо тёрся о него. Тело Ландо сводит судорогой, его рука прерывисто движется, пока они вдвоём дрочат друг другу. Оскар опускает голову, упираясь лбом в грудь Ландо и отчаянно пытаясь сохранить дыхание ровным и тихим. Ландо смеётся — мягкий выдох слетает с его губ, — и взгляд Оскара невольно приковывается к его рту: губы тёмные и припухшие, виднеется щель между передними зубами.       — Думаешь, успеешь довести меня, прежде чем кончишь сам?       Сингапур всегда был одной из сильнейших трасс Ландо. Даже сейчас, даже здесь — они продолжают гонку. Ландо стонет, когда рука Оскара начинает двигаться — ровно и неумолимо.       — Оск, чёрт, я уже близко, пожалуйста…       — Уже? — бормочет Оскар. Он толкается в руку Ландо, и головка его члена трётся о торс Ландо. Ландо снова стонет, насаживаясь на руку Оскара. Ландо всегда был гедонистом. Он всегда брал от жизни всё, что мог, и где только мог.        — Скажи, что хочешь меня, Ландо.        — Пожалуйста, — выдыхает Ландо, его глаза безумны, лицо раскраснелось, он обессилен. — Оскар, пожалуйста.       Оскар ускоряет темп, чувствуя, как Ландо пытается подстроиться под ритм, окончательно теряя себя под его руками.       — Скажи это.       — Я… пожалуйста, Оскар, пожалуйста…       Он выгибается навстречу руке Оскара, запрокинув голову, так что пот блестит на напряжённых жилах его шеи, и кончает — белые всплески марают ладонь Оскара, разлетаясь по его груди, животу и торсу. Ландо бессильно валится на него, тяжело дыша, всё ещё слабо сжимая его член рукой. Оскар подносит ладонь к лицу, слизывает влагу, и Ландо издаёт нечленораздельный звук.       — Господи, Оск, это было так охрененно.       Сингапур всегда был одной из сильных трасс Ландо. И сейчас Ландо сидит перед ним, на нём — сияющий, опустошённый и донельзя возбуждённый. Он снова крепко обхватывает Оскара рукой, и от этого движения бёдра Оскара судорожно вздрагивают.       — Ты всё ещё хочешь…       «Разумеется», — думает Оскар. — «Ты, эгоистичный кусок дерьма». Он кивает — измотанный, нетерпеливый и болезненно возбуждённый, — и Ландо, рассмеявшись, начинает двигаться. Оскар утыкается лицом в тело Ландо, пытаясь просто наслаждаться моментом. Пытаясь не думать о вещах, которые Ландо так и не скажет.       В комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием и звуками соприкосновения тел — кожи о кожу, плоти о плоть. Оскар зажмуривается, прижимается к нему теснее, до боли кусает свою нижнюю губу и пытается просто наслаждаться.       — Ты злишься на меня? — шепчет Ландо.       Оскар слепо качает головой.       — Ладно, — тихо говорит он. Его рука движется размеренно и ровно, долгими, медленными поглаживаниями вдоль члена. Он сжимает ладонь. — Просто у меня такое чувство, что ты на меня злишься.       Слова вырываются глухо, приглушённые ключицей Ландо — они слетают с губ быстрее, чем Оскар успевает одуматься.       — Почему ты меня не хочешь?       Рука Ландо на мгновение сбивается с ритма.       — Что?       Оскар запрокидывает голову, чтобы посмотреть ему в глаза.       — Ты меня не хочешь.       — Оскар, — произносит Ландо с недоверием в голосе, — моя рука прямо сейчас лежит на твоём члене. Что из этого кажется тебе «нежеланием»?       Оскар снова отворачивается. Он с содроганием осознаёт, что на глазах наворачиваются слёзы.       Ландо вздыхает.       — Оск, ну пожалуйста, — его рука — медленная, влажная и тёплая — продолжает ласкать его. — Конечно, я тебя хочу.       Он слегка сжимает ладонь, и по телу Оскара проходит дрожь.       — Но есть вещи и поважнее.       — Я знаю, — шёпотом отзывается Оскар. — Знаю, что есть. Просто я думал, что я тоже важен.       — Ты важен, — говорит Ландо, и его голос звучит надломленно. — Но…       — Я знаю, — повторяет Оскар. Он знает. Действительно знает. — Я просто думал… Я думал, что мы хорошие гонщики. Хорошие напарники. Думал, нам не нужно опускаться до психологических игр.       «Потому что мы оба достаточно хороши», — хочет сказать он. — «Потому что мы могли бы разделять то, что происходит на трассе, и то, что вне её».       — Мне не нужно, — хрипит он, чувствуя, как Ландо замирает, напрягаясь всем телом.       Ландо запускает руку в его всклокоченные волосы, заставляет Оскара закинуть голову и приподнимает её, вынуждая встретиться взглядами.       — Если ты настолько лучше меня, — произносит Ландо, пока его рука всё так же безошибочно и плавно скользит по члену Оскара, — тогда не своди с меня глаз. Догони меня, если сможешь. Победи меня, сделай это личным и докажи, что ты этого достоин.       Мучительно нежно он целует Оскара. Оскар стонет — приглушённо, надрывно и напряжённо — и кончает, горячие белые всплески заливают пальцы Ландо.       Когда он бессильно валится на Ландо, опустошённый и заторможенный, тот подхватывает его. Держит. Ждёт, пока по телу перестанут проходить отголоски дрожи. Ложится рядом и смотрит на него. В такие моменты Оскару почти верится, что у них всё могло бы получиться.       — Всё нормально, если дело было в чемпионате, — произносит Оскар, когда к нему возвращается способность говорить. Он заранее знает, что ответит Ландо. — Для меня это не имеет значения.       Лицо Ландо искажается, словно он вот-вот разрыдается.       — Я не… я не мог… Оскар. Ты поступаешь несправедливо. Для меня дело не только в чемпионате, — говорит он, — но ты и сам это знал. Так что… это не имеет значения. Всё нормально.       Ландо просто смотрит на него. Виновато. И молчит.       Оскар не может сдержаться.       — Неужели это ничего для тебя не значило?       — Оск, — голос Ландо звучит надломленно и тихо, — не говори так. Конечно, значило.       — Но этого недостаточно, — Оскар сам не понимает, зачем продолжает это самоистязание. Он и так знает, что ответит Ландо и в каких отношениях они находятся. — Тебе этого мало.       — Мы гонщики, — говорит Ландо,       встречаясь взглядом с влажными глазами Оскара, его собственные глаза сияют лихорадочным блеском, в них нет ни слезинки. — Мы созданы для того, чтобы побеждать. Ты можешь позволить себе хотеть чего-то ещё, потому что ты лучше, потому что у тебя больше потенциала для роста, но этот год — мой. Возможно, это мой единственный шанс.       — Для тебя этого тоже никогда не было бы достаточно, — произносит он.       «Я хотел бороться с тобой на трассе», — хочет сказать ему Оскар. — «Я хотел гоняться с тобой почти десять лет, и я знаю, что ты это знаешь, мы оба это знаем. Я хотел побеждать и чтобы ты был рад за меня — потому что я был так искренне рад за тебя, когда побеждал ты. Я хотел бороться. Я хотел победить тебя, и чтобы мы оба при этом были счастливы».       Это не имело бы значения. Это были вещи, которые они оба и так знали. Те самые слова, в которых не было нужды, — невозможные слова, которые они никогда не смогут произнести. Им уже не вернуться к тому, что было раньше, и Оскар ненавидит их обоих за это.       Они — гонщики. Оскар это понимает. Они шли к этому всю свою жизнь. Они гонщики, а значит — они ненавидят проигрывать, значит — им всегда мало, они всегда будут хотеть большего. Они всегда были пилотами, и Оскар жалеет, что они не могут быть просто людьми. Но он знает: для Ландо в конечном счёте важна лишь победа. Он знает, что и для него самого важно лишь это. Сама гонка. И победа тоже. Разница лишь в том, что для Оскара образ Ландо всегда был неразрывно связан с триумфом, с их общей победой в составе команды.       Самое больное, пожалуй, — это то, что Ландо готов использовать всё это против него. Больнее всего то, что именно Ландо был тем, кто ушёл, и тем, кто вернулся, и тем, кто имеет право уйти снова. Больнее всего то, что они уже никогда не станут прежними.       — Пожалуйста, не бросай меня, — шепчет он. — Я не хочу больше проигрывать. Я не могу потерять что-то ещё. Не могу.       Он не знает как.       Ландо притягивает его ближе и крепко обхватывает руками.       Оскар утыкается лицом в ключицу Ландо. Его бьёт дрожь — неконтролируемая, ужасная дрожь во всем теле. Осталось шесть гонок. Ландо держит его. Ландо нежно целует его в лоб, убирает со лба взмокшие волосы. Оскар слышит под ухом прерывистое, хриплое, тихое дыхание Ландо, чувствует, как бешено колотится его сердце. Оскар чувствует на своих волосах влажные дорожки от его слёз.       Они оба знают: скоро всему придёт конец.       Оскар ждёт, пока тело перестанет дрожать, а руки Ландо безвольно опустятся, и только тогда отстраняется. Он отворачивается на другой край кровати, зарывается лицом в подушку и заходится в рыданиях.

***

      — Я не хочу переходить в Ferrari, — говорит Оскар, хмурясь. — Это бредовая идея.       — Я просто пытаюсь надавить на McLaren, малыш. Ты потрясающий гонщик, тебя все хотят заполучить, и им нужно об этом напоминать.       — Верно, — медленно произносит Оскар, — вот только все знают, что Ferrari — это развалюха и тонущий корабль, из которого никто не может выжать нормальный гоночный темп. Ты правда хочешь, чтобы я красовался в красном по два часа каждые вторые выходные?       Марк пожимает плечами с видом одновременно смущённым и довольным.       — И всё же. Это делает тебя более желанным активом, напоминает всем, что у тебя есть выбор.       — Ferrari это не вариант, Марк, — отрезает Оскар. — Это выглядит как жест отчаяния. Точно так же команда пыталась заманить Макса на пит-стоп.       — И всё же, это могло бы стать вариантом, — парирует Марк.       — Марк, — Оскар смотрит на него с неподдельным ужасом. — Ты же это не серьёзно. Ты и правда обдумываешь переход в Ferrari?       Марк открывает рот, колеблется мгновение и произносит:       — Ну, Себ считал, что это может быть хорошей идеей.       Себ. В памяти Оскара всплывают миллионы обрывков разговоров, и все намёки вдруг выстраиваются в одну огромную пульсирующую стрелку, указывающую на то, кем Марк и Себастьян Феттель были друг для друга.       — Ты что, снова с ним спишь? — резко спрашивает он.       У Марка на скуле дёргается мускул.       — Нет.       Оскар понимает: Марк знает, что он ему не верит.       — Ну да, конечно, — он перекидывает ноги через край матраса. — Ты всё время так печёшься о том, чтобы я не стал таким, как ты, но при этом заставляешь меня повторять путь Феттеля и пускать карьеру под откос? В Ferrari всё было паршиво, когда там был он, но сейчас-то ничуть не лучше! Стало только хуже.       — Ты гонщик лучше, чем он, Оскар, — произносит Марк, хмурясь. — Ferrari рано или поздно выкарабкаются. Они будут боготворить тебя.       — У него было четыре чемпионских титула, — чеканит Оскар, — и даже этого не хватило. Ты же видел, как эта команда ополчается на любого гонщика, который смеет быть кем-то большим, чем просто частью их «легенды». У него было четыре титула, а машина всё равно была дерьмом. У меня же — всего лишь преимущество в 22 очка и команда, которая спит и видит, как бы отдать титул моему напарнику.       — Я просто хочу, чтобы ты изучил все варианты, подумал о других командах, — «о других напарниках», — не договаривает Марк. — «О командах получше».       — Нет команд лучше, — Оскар горько усмехается. — Лучшего варианта просто не существует.       Марк вздыхает.       — Это из-за Ландо?       — Нет.       — Оскар…       — Я сказал «нет», Марк, ясно? — Оскар резко разворачивается к нему, вне себя от ярости. — Я даже не могу по-человечески позлиться на него или на команду, потому что вечно занят тем, что защищаю их и самого себя от твоих нападок! Почему ты просто не можешь мне довериться?       — Могу, малыш, — устало произносит Марк. — Конечно, я тебе доверяю. Просто ты молод и уже совершил те же ошибки, что и я когда-то, а я не знаю, как иначе тебе помочь. Единственное, что в моих силах — это дать тебе выбор, если ты когда-нибудь захочешь уйти.       — Что ж, я хотел команду, которая действительно хочет, чтобы я был в ней, но, видимо, такой в природе не существует! — срывается Оскар, — Я думал, что McLaren хотят меня, ценят, любят, я думал, Ландо… — его голос срывается. — Я побеждаю, а они всё равно меня не поддерживают. Всё должно было быть иначе.       — Я знаю, Оскар, — голос Марка звучит тяжело. — Знаю. Я хотел для тебя лучшей доли. Хотел, чтобы ты получил всё и сразу.       — Я не знаю, что делать, Марк, — произносит он пустым голосом. — Не знаю, что мне теперь со всем этим делать.       — Если ты выиграешь чемпионат, всё остальное перестанет иметь значение.       «Но я хочу, чтобы это имело значение», — думает Оскар. — «Я хочу большего, чем просто титул. Для меня это важно».       «Я не знаю, смогу ли я. Думаю, оно того не стоит».       — Я не такой, как ты, Марк, — добавляет он с раздражением и горьким смирением. — Чемпионат — это не всё, чего я хочу.       — Нет, всё, малыш. Так и будет, — в глазах Марка сквозит печаль. — Единственный выход из всего этого, единственное, что ты можешь сделать, чтобы всё исправить, — это победить.

***

      Ландо остаётся. После всего.       Оскар набрасывает одеяло на них обоих, закрывает глаза, чувствует, как Ландо возится, беспокойно ворочаясь на простынях, и проваливается в тяжёлый, изнурительный сон. Когда он просыпается, оказывается, что ночью кто-то привёл их обоих в порядок. Воздух окрашен в синеву предрассветными сумерками, и Ландо смотрит на него.       Оскар просыпается и обнаруживает, что в какой-то момент за ночь они переместились с противоположных краев кровати и теперь прижаты друг к другу, словно две смыкающиеся скобки. Он просыпается, и Ландо здесь, так близко, что можно коснуться — он наблюдает за ним своими глазами, похожими на витражное стекло.       — Привет, — шепчет Ландо, и уголки его губ трогает едва заметная улыбка.       Воздух окрашен в синеву предрассветными сумерками. Простыни ещё теплые, и Ландо совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Оскару кажется, что он снова в 2024-м, снова в Венгрии. Он смотрит на него, разомлевшего со сна, на щель между его передними зубами, и думает — громко и отчётливо: «Блять».       — Привет, — шепчет он в ответ, не в силах сдержать нежности во взгляде.       Ландо садится на кровати, проводит рукой по своим всклокоченным кудрям и улыбается Оскару — мягко и нежно.       — Пойду-ка я к себе, пожалуй.       «Останься», — хочет сказать Оскар. — «Вернись. Пожалуйста. Останься».       Он подавляет в себе эти слова.       — Ладно.       — Тебе ещё завтракать с Марком, а я не хочу, чтобы он снова на тебя злился или опять наезжал на меня, — говорит Ландо, быстро облизывая губы.       От этих слов Оскар чувствует укол нежности. От того, что Ландо помнит их с Марком послегоночные ритуалы. В такие моменты Оскару кажется, что тому всё ещё не плевать. И он не знает, кого за это ненавидеть больше — себя или Ландо. Он встаёт вместе с ним и помогает разыскать джинсы, футболку, худи и кепку. Наблюдает, как Ландо исчезает под слоями одежды. Рукава ему слишком длинны, из-под манжет виднеются только кончики пальцев, и на Оскара накатывает новая волна чувств.       Ландо замирает у двери.       — Так мы… между нами всё нормально?       Оскар пытается ему улыбнуться, но чувствует, что выходит натянуто. Сухо. Вежливо и вымученно.       — Да, всё путём.       — Мы ведь всё ещё друзья, да?       — Да, Ландо, — произносит Оскар, совершенно обессиленный. — Друзья. Если ты этого хочешь.       Ландо смотрит на него, явно колеблясь.       — Оск.       Больно. Слушать это — невыносимо больно. Больно вспоминать Зандворт, вспоминать Баку, вспоминать прошлый год, вспоминать то, какими они были раньше. Оскар вдруг тоскует по этому — так сильно, что боль пульсирует в груди, во всём теле. Он скучает по тем временам, когда всё было просто и понятно. Он устал выискивать скрытый смысл в словах Ландо, устал от психологических игр, подтекстов и мотивов за всем, что тот говорит. Устал балансировать между всем этим. Он смертельно устал.       Слова срываются с губ раньше, чем он успевает осознать их смысл:       — Ты переспал со мной только для того, чтобы я перестал беситься из-за гонки?       — Оскар.       — Так да или нет? — настаивает Оскар. Он не знает, что ещё делать. Единственный выход — пройти через это до конца. Он не понимает, как они докатились до такого. — Для тебя всё по-прежнему сводится к чемпионату? Только к чемпионату? Ты вообще понимаешь, чего хочешь?       «Ты вообще ещё хочешь меня?»       Ландо смотрит на него — неуверенно, нерешительно, совершенно нечитаемо.       — Чемпионство с McLaren. С этой командой. Разве мы здесь не ради этого?       Оскар устал. Оскар так чертовски вымотан. Ландо стоит меньше чем в футе от него — протяни руку, и кончики пальцев коснутся его бедра, ладонь ляжет прямо на сердце. Но при этом Ландо — это неизмеримая пропасть вдали.       — Так вот, значит, в чём всё дело?       За их спинами над Сингапуром встаёт солнце. Небо заливается румянцем и истекает золотом, а свет преломляется в очертаниях небоскребов. Глаза Ландо в лучах рассвета кажутся калейдоскопическими.       — Прости меня, Оск, — шепчет он, и слова едва уловимым теплым дыханием касаются губ Оскара. — Прости.       У Оскара внутри не осталось слёз. Он не знает, сколько еще он способен отдать.       — Я знаю, Ландо.       — Я скучаю по тебе.       Оскар молчит. Он видит Ландо чаще, чем собственную семью, чаще, чем кого-либо в этом мире. Ландо продолжает появляться снова и снова. Оскара отделяют от него считанные сантиметры, жалкие несколько десятых между их болидами, 22 очка в таблице. Ландо скучает по нему, и Оскар тоскует по Ландо с неизменной, пробирающей до дрожи болью. Между ними почти ничего нет, но Оскар не может преодолеть это расстояние. Не может до него дотянуться.       «Я тоже по тебе скучаю».       Скоро всё это закончится. Оскар думает: может быть, они с Ландо так и будут вечно преследовать друг друга, пока один из них не уйдёт навсегда. Он думает с щемящей болью, что «друзья» — это всё, кем они когда-либо смогут быть.       Ландо смотрит на него сияющим, раскалённым взглядом и отступает.       Дверь за ним закрывается. Оскар бессильно валится обратно на кровать.       Слеза выкатывается из уголка глаза, бежит по щеке и исчезает в волосах. Оскар закрывает глаза.

***

      — Мам, — начинает Оскар в трубку и внезапно ловит себя на ужасающей нехватке слов. Он чувствует, как перехватывает дыхание, а в горле комом встают слёзы. В 2024-м команда больше сорока минут ждала, пока Ландо закончит общение с прессой, чтобы вместе отпраздновать победу в Кубке конструкторов. В 2025-м Оскар Пиастри чувствует себя брошенным. — Мам, я не знаю, что мне делать.       — Оскар, — голос Николь звучит мягко. — Они твоя команда, но при этом они ещё те козлы. К чёрту их за то, что они так поступили. Ты имеешь полное право расстраиваться из-за этого. Но ты всё ещё побеждаешь.       — Они даже не подождали меня у подиума, — Оскар с силой трёт глаза. — Я один набрал достаточно очков, чтобы обойти Mercedes, а они даже не стали меня ждать.       — Я знаю, Оскар.       — А что, если я недостаточно хорош?       «А что, если меня нельзя полюбить», — не произносит он.       — Что, если в итоге я проиграю титул?       — Ох, милый, — произносит мама, и в её голосе слышится невыразимая грусть. — Если ты не выиграешь в этом году, это не конец света. Я знаю, сейчас тебе так не кажется, но гонки — это ещё не всё.       Но для Оскара это не так. Гонки — это и есть всё. Это единственное, что он когда-либо знал. Всё, что он любит, неразрывно связано с треком.       — А что, если я не знаю, что ещё в жизни есть? — спрашивает он. — Что, если гонки — это единственное, на что я годен?       — Оскар, солнышко, ты хоть знаешь, как сильно тебя любят? — Оскар замирает, едва дыша, прижавшись к накрахмаленным гостиничным простыням. — Тебя очень, очень любят. За твоей спиной целая страна, в твоей команде есть люди, которые на твоей стороне, и у тебя всегда будем мы. Мне плевать, выиграешь ты или нет, милый, мне важно только, чтобы ты был счастлив. Тебя очень любят.       Этого недостаточно. Ему кажется, что этого никогда не будет достаточно. Он столько раз подбирался совсем близко, но этого всё мало. Этого мало, и он думает, что однажды проснётся и осознает: оно того не стоило.       Он так, так сильно вымотан. Это кажется бесконечным. Это кажется беспощадным. Осталось шесть гонок, и это никогда не закончится — если только он не победит.       — Я люблю тебя, малыш, — продолжает мама. — Всё само собой образуется, хорошо? В конце концов всё уладится. Тебе нужно просто позволить этому случиться.       — Ладно, — шепчет он. — Я тебя тоже люблю.       В дверь его номера кто-то стучит.