Ласка

Конец мая — начало июня 1992 года Всё началось с того, что я застал Поттера в библиотеке в три часа ночи. Я шёл за книгой по зельям — Снегг задал реферат, и я, в отличие от некоторых, не собирался сдавать ему откровенную чушь. Филч спал. Он всегда спал в это время, если, конечно, ему не заплатить заранее. А я заплатил. Десять галеонов — и старый хрыщ смотрит в другую сторону ровно до четырёх утра. Я уже почти дошёл до запретной секции, когда заметил свет под дверью. Дверь была приоткрыта, и внутри кто-то сидел. Я толкнул её плечом, готовый настучать любому, кто решил, что правила писаны не для него. Даже если сам их нарушал. — Поттер? Он сидел на полу, заваленный книгами, с горящей палочкой в зубах, и выглядел так, будто не спал сутки. — Драко? — он выронил палочку, и та покатилась под стеллаж. — Ты чего здесь? — Я собирался спросить тебя о том же. — Да так, ищу… — Что ищешь? Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то такое, от чего у меня внутри всё сжалось. — Николас Фламель, — сказал он. — Слышал о таком? — Алхимик, — я закрыл дверь и прислонился к стеллажу. — Единственный создатель философского камня. Ты поэтому не спишь? — Ты знаешь, кто это? — Я знаю, кто такой Фламель. Вопрос в том, зачем он тебе? Гарри замолчал, я сел напротив него, подтянул колени к груди. — Пакет, который Хагрид забрал из Гринготтса, когда мы были там с ним, — сказал он наконец. — Это был философский камень. Я уверен. — И? — И Снегг пытается его украсть. Я моргнул. — Снегг? — Да. — Поттер, — я медленно покачал головой. — Ты сейчас серьёзно? — Совершенно серьёзно, Снегг хочет его украсть. Я хотел сказать, что это бред, что Поттер просто переутомился и ему пора в больничное крыло. Но он сидел передо мной — серьёзный, бледный, с кругами под глазами, — и я понял, что он не врёт. Он никогда не врал мне. — Ты уверен, что это он? — Всё мои наблюдения указывают на это. Я выругался. — Ладно, — я встал, подошёл к стеллажу, начал перебирать книги. — Если Фламель создал камень, значит, он где-то в замке. И если Снегг хочет его украсть, значит, камень нужно охранять. Кто его охраняет? — Трехголовая собака, — сказал Поттер так, будто речь шла о какой-то дворняге. — Ты рехнулся?! — я обернулся. — Такие вообще существуют? — Да, и нам нужно больше информации о ней, чтобы понять как Снегг это сделает и помешать ему, если он добудет камень для Волан-де-Морта — все окажутся в опасности. Я замер. Он сказал это имя вслух без запинки, как будто это было самое обычное слово в мире. — Это какой-то бред, — сказал я. — Может быть. — И когда ты собирался обо всём рассказать мне? — Я… ну… Он посмотрел на меня невинным взглядом, в библиотеке было тихо, так тихо, что я слышал, как потрескивает его палочка, которую он наконец достал из-под стеллажа. — Придурок… я помогу тебе, Поттер, а то неизвестно, чем это кончится, если ты будешь один, — ответил я, не желая выслушивать его глупые оправдания. — Драко… — Если мы умрём, я буду преследовать тебя в виде призрака. Я не дал ему сказать «спасибо». — Договорились, — ответил Поттер, глядя на меня как на гребанного спасителя. Я вздохнул, сел рядом, вытащил свою палочку, направил свет на стопку книг. — Рассказывай всё с самого начала.

***

Мы потратили три дня. Три дня мы лазали по библиотеке, выискивая любую информацию о философском камне и трехголовой собаке. Три дня я делал вид, что мы просто готовимся к экзаменам, когда кто-то заходил. Три дня я слушал, как Поттер пересказывает мне разговоры, которые он подслушал, и чувствовал, как внутри меня растёт что-то липкое, холодное. Страх. Я не боялся Волан-де-Морта. Я никогда его не видел. Я боялся того, что Поттер собрался идти туда один, а я… не знал, смогу ли ему помочь. В ночь перед тем, как мы решили идти, я сидел в спальне и смотрел на свою палочку. Боярышник. Волос единорога. Отец выбрал её для меня. Я сжал её в руке так сильно, что пальцы побелели. Если я сейчас струшу, он пойдёт один, и я никогда себе этого не прощу.

***

Конец мая — начало июня 1992 года Я очнулся в больничном крыле через три дня. Голова раскалывалась, во рту было сухо, и первое, что я увидел, был Поттер. Он сидел на стуле рядом с моей кроватью, с мятой повязкой на руке, и смотрел на меня. — Ты очнулся, — сказал он — Долго я здесь?.. — прохрипел я. — Три дня, я думал, ты не проснёшься… — Я сплю на уроках уже месяц, считай, это просто тренировка… Он устало улыбнулся. Я попытался сесть. Получилось не очень. Голова закружилась, и я рухнул обратно на подушки, проклиная всё на свете. — Не дёргайся, — Гарри пододвинул стул ближе. — Мадам Помфри сказала, что ты принял сильное снотворное или яд. Или что-то вроде того — она до сих пор не уверена… — Отлично, — я закрыл глаза. — Значит, я чуть не отравился ради того, чтобы спасти твою глупую голову. — Это мою-то? — Я выпил то зелье, которое вело назад. Ты — вперёд. Помнишь? — Помню, — он замолчал. — Драко… ты мог умереть. — Но не умер же. — Ты не знал, что выпьешь. — Знал, — я открыл глаза и посмотрел на него. — Это была логическая загадка, Поттер. Я её решил и знал, какое зелье выпить. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. — Ты идиот, — сказал он. — От идиота слышу. — Ты мог остаться, мог подождать, мог… — Мог что? Оставить тебя одного с тем, кто ждёт в конце? — я усмехнулся. — Ну уж нет, Поттер. Если кто и должен был сдохнуть от неизвестного зелья, так это я. Малфои умеют умирать красиво, а вы, Гриффиндорцы — только героически. Не всю славу отдавать тебе одному! Он не засмеялся, не фыркнул — просто сидел и смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего я вдруг почувствовал себя неуютно. — Что там было? — спросил я, чтобы сменить тему. — В конце? Гарри помолчал. — Зеркало, — сказал он. — То самое, которое я нашёл в декабре, оно стояло в последней комнате. — Еиналеж? — Да. Профессор стоял перед ним, это был не Снегг, а Квиррелл… Он не мог достать камень. Он видел в зеркале только себя — как он отдаёт камень своему хозяину. — А ты? — А я увидел… — он запнулся. Я ждал. — Себя, — сказал он. — Со своей семьёй, и тебя, ты стоял рядом... Он замолчал. В Больничном крыле было тихо, только капало что-то на столике у окна, и этот звук казался оглушительным. Я не знал, что на это ответить. — Сентиментальный идиот, — сказал я наконец. — Я знаю. — Иди к себе в палату. — Не хочу. — Поттер, ты сейчас начнёшь ныть, что я тебя выгоняю? — Я просто посижу ещё немного... Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Я смотрел на него, на его дурацкую повязку, на синяки, которые ещё не сошли, на шрам, который стал ярче, чем обычно и думал о том, что если бы я тогда в поезде не протянул руку, он прошёл бы всё это один. В зеркале отражается то, что человеку желаннее всего. Он видел свою семью, и меня рядом… Так будто я часть этой семьи. В носу предательски защипало, и я поспешил сменить тему. — А камень? — Да… он оказался у меня в кармане. Я не знаю как. Просто… я хотел спасти всех, кто мне дорог, и зеркало дало мне его. — Мудрёно, — сказал я. — Дамблдор сказал, что камень уничтожен. Волан-де-Морт не получит его. — А Квиррелл? — Мёртв. — Значит, все закончилось… Я смотрел на него, на этого мальчишку в больничной пижаме, который прошёл через всё это, а потом сидел у моей кровати три дня, пока я не очнулся. — Ты сидел здесь все это время? — Ну, не совсем. Мадам Помфри выгоняла меня по ночам, но я возвращался утром. — Зачем? Он не ответил сразу, я повернул голову и увидел, что он смотрит на свои руки — на повязку, на пальцы, которые сжимали край стула. — Потому что ты мой лучший друг, — сказал он тихо. — И я не хотел, чтобы ты просыпался один. Внутри меня что-то перевернулось, что-то тёплое, глупое, совершенно неуместное. Я не знал, что с этим делать. Малфои не плачут. Малфои не растрогиваются от сентиментальных признаний. Малфои… — Чёрт, Поттер, — сказал я, отворачиваясь к стене. — Ты невыносим! Я пытаюсь быть серьёзным, а ты со своим дурацким видом и с этими… лучшими друзьями… — последние слова я буркнул в подушку, пряча в ней лицо, чтобы он не видел как оно горит. — А ты так не считаешь?.. — его голос прозвучал так расстроенно, что мне хотелось проклясть себя и все на свете. — Не неси чепухи, Поттер! Конечно считаю… Эти слова дались мне тяжелее, чем решение пить то странное зелье. Тяжелее, чем что либо… Я не помню, что было дальше в ту ночь. Кажется, я уснул. Кажется, он ещё сидел рядом. Но я помню, как проснулся утром. Помню луч солнца на пустом стуле. Помню сбитое одеяло на моей кровати — как будто кто-то поправлял его, пока я спал. Спустя годы я всё ещё возвращаюсь к этому воспоминанию. К мальчишке в мятой больничной пижаме, который боялся, что я умру. Который ждал, который назвал меня своим лучшим другом. Я тогда не знал, что это такое — когда кто-то считает тебя своей семьёй. Думал, что это слабость. Но он сидел у моей кровати три дня. И, кажется, сидит до сих пор. Только теперь я уже не отворачиваюсь к стене.