Ласка

Декабрь 1992 года. Поздний вечер. Мы сидели в пустом классе на третьем этаже, я выбрал место намеренно: сюда редко кто заходил, а мадам Пинс нас уже выгнала из библиотеки, заявив, что «никакие чрезвычайные ситуации не оправдывают чтение мокрых книг в её читальном зале». Дневник лежал на столе между нами: чёрный, старый, с потрескавшейся кожаной обложкой и выцветшими золотыми буквами. «Т. М. Реддл». От него исходило странное, едва уловимое тепло — как от печной трубы, которую не топили несколько часов, но которая всё ещё хранит жар. — Итак, — сказал Гарри. — С чего начнём? — С очевидного, — я вытащил палочку. — Проверим, что он из себя представляет. Может, это просто тетрадь с тёмной репутацией. — Ага, и мой шрам просто царапина. — Не умничай, Поттер. Я взмахнул палочкой: — Ревелио. Дневник не шелохнулся. Ни свечения, ни скрытых букв, ни проявившихся чернил. — Специалис Ревелио. Ничего. — Ге́мен Ле́джилис. Тишина. Гарри тоже попробовал — какие-то гриффиндорские заклинания, которые он вычитал в энциклопедии, включая одно, которое должно было «выявлять сущность живого существа в неживом предмете». Палочка даже не заискрилась. — Он что, вообще не магический? — спросил я, хотя сам чувствовал обратное. От дневника исходило что-то, чему я не мог дать названия — ощущалось какое-то присутствие. Гарри взял дневник в руки, перелистал страницы — пустые, девственно-чистые, без единого пятнышка, что само по себе было подозрительно для книжицы, пролежавшей в воде неизвестно сколько. — Может быть, с ним нужно просто… поговорить? — сказал Гарри. — С книгой? Поттер, ты в своём уме? — Ну мы же читали про зачарованные вещи, которые отзываются на действия. — Вещь хотя бы должна быть зачарована, — возразил я. — А это просто тетрадь. Гарри не ответил, он достал из сумки чернила и перо, открыл дневник на первой странице и, прежде чем я успел остановить его, написал прямо на пустом развороте: «Меня зовут Гарри Поттер». Я заглянул через его плечо, чернила блестели в свете свечей, влажные, тёмные… а потом начали исчезать. Словно страница впитывала их, как песок воду. — Что за… — начал я. На странице, там, где только что были буквы Гарри, проступили новые. Другим почерком — аккуратным, выверенным, с завитками, которые выдавали человека старой закалки. «Здравствуй, Гарри Поттер. Меня зовут Том Реддл. Как этот дневник оказался у тебя?» Мы переглянулись. — Он разумен, — прошептал Гарри. — Или зачарован на определённое поведение, — я старался сохранить скептицизм, но внутри всё похолодело. — Как волшебные шахматы. Гарри снова взялся за перо. «Мы нашли его в туалете. Что ты такое?» Чернила исчезли, ответ появился мгновенно: «Я — память, сохранённая в дневнике на тот случай, если кто-то захочет узнать правду о том, что случилось в Хогвартсе пятьдесят лет назад. О Тайной комнате…» Я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. — Пятьдесят лет назад, — выдохнул я. — Когда Комнату открывали в первый раз… — Так это правда, — продолжил Гарри. — Тайную комнату действительно уже открывали. Он написал снова: «Ты знаешь, кто открыл Тайную комнату?» Ответ пришёл быстрее, чем раньше. Буквы казались более яркими, более живыми: «Нет, но я могу показать тебе, хочешь увидеть?» Я схватил Гарри за руку. — Поттер, не надо. — Но он знает! Он может показать нам, кто… — Именно это меня и пугает. Оно хочет, чтобы ты сказал «да». Гарри посмотрел на меня, я видел в его глазах то же, что и всегда: упрямство пополам с любопытством и готовность рисковать. Ни дать ни взять, истинный гриффиндорский болван! — Ничего не случится, если мы будем вместе, — сказал он. — Мы справимся. — Твоя гриффиндорская безрассудность меня когда-нибудь доконает… — И всё же ты здесь. Я вздохнул — как будто у меня был выбор? — и посмотрел с опаской на чёртов дневник. — Пиши, — сказал я. — Только… держи меня за руку, если что-то пойдёт не так, может, я смогу тебя вытащить. Гарри кивнул, его пальцы сжали моё запястье — крепко, надёжно, а другой рукой он написал: «Да, покажи». Мир исчез. Это было не как трансгрессировать в привычном смысле — никакого сжатия и хлопка, скорее как падение в воду, только более резкое и беспощадное. Стены класса растворились, свечи погасли, и мы рухнули во что-то холодное и чужое. Видимо, из-за того, что мы держались за руки, меня затянуло вместе с Поттером. Я стоял в коридоре Хогвартса — и одновременно не в нём. Свет был странным, тусклым, словно процеженным через грязное стекло. Коридор выглядел почти так же, но портреты были другими, доспехи стояли иначе, а из окон виднелся зимний пейзаж, хотя за окнами нашего Хогвартса сейчас было темно. — Где мы? — прошептал я. Гарри стоял рядом, всё ещё сжимая моё запястье. — Это Хогвартс, — сказал он. — Только, очевидно, пятьдесят лет назад. Я обернулся и увидел мальчика, который шёл по коридору: высокий, темноволосый, с бледным лицом и острыми скулами, — он выглядел лет на шестнадцать и держался так, словно весь замок принадлежал ему. — Это Том Реддл? — выдохнул Гарри. Мы двинулись вперёд — точнее, нас понесло следом, как листья на ветру. Реддл шёл быстро и целеустремлённо. Он завернул за угол и направился к какой-то коморке. Без церемоний, он распахнул дверь Алохоморой, и мы из-за его спины увидели, что в ней прятался кто-то огромный, закутанный в старую мантию, с лицом, на котором застыло выражение паники и горя. Юный Хагрид… Огромный, неуклюжий, с ещё не загрубевшими чертами лица, а рядом с ним в ящике паук, нет — паучище… Чудовищных размеров существо с восемью волосатыми лапами и множеством блестящих глаз. Реддл заговорил, его голос был мягким, вкрадчивым, и каждое слово отдавалось в висках. — Добрый вечер, Хагрид, — произнёс он, и его губы изогнулись в полуулыбке. — Я пришёл сообщить тебе, что директор Диппет знает о твоём питомце, и о том, что он натворил. — О чём ты, Том? Арагог всегда был взаперти! — начал защищаться Хагрид. — Не прикидывайся дурачком, Хагрид, это чудище убило девочку, и будет лучше, если ты во всём сознаешься, — слова Реддла звучали убедительно, настолько, что ему легко можно было поверить. Хагрид вскочил, опрокидывая стул. — Том! Это не он, клянусь! Ты ведь не скажешь им про Арагога! — Боюсь, я должен, — Реддл говорил тихо, сочувственно. — В замке стало слишком опасно. Эти нападения должны прекратиться… Ты понимаешь, о чём я, — он направил палочку на ящик, который Хагрид заслонил собой, раскинув руки. — Это не Арагог! Он хороший! Он никогда… — Тебе никто не поверит, ведь ты держал в замке эту зверюгу без дозволения, — Реддл шагнул ближе, и палочка в его руке выглядела угрожающе. — Я староста, как ты думаешь, к чьим словам прислушаются больше? — он взмахнул палочкой, Хагрида отбросило в сторону, а ящик перевернулся. Испуганный паук бросился прочь из каморки. Хагрид пытался было побежать за ним, но Реддл преградил ему путь. Гарри поднял руку, чтобы бросить в Реддла заклинанием, но никто не обратил на него внимания. Мы были лишь безмолвными свидетелями, не способными повлиять на исход событий. Тьма сомкнулась вокруг нас. Мы вынырнули из воспоминания, хватая ртом воздух. Класс был прежним: свечи горели, за окнами темнел декабрьский вечер, дневник лежал на столе между нами, но что-то изменилось — я чувствовал это: в комнате витал холод, которого не было раньше. Гарри отпустил моё запястье, его руки дрожали, и он сжимал палочку так, что побелели костяшки. — Это был он, — сказал Гарри. — Неужели это всё вина Хагрида?.. — Думаешь тот паук действительно нападал на учеников? — выдохнул я. В причастность к убийствам этого нелепого великана верилось с трудом, хотя его любовь ко всяким магическим тварям могла и сыграть с ним злую шутку. — Может, тот тип просто подставил Хагрида? Он мне не внушил доверия, уж очень скользкий гад. Я смотрел на дневник с новым чувством — не страха, а глубокого, холодного отвращения. Эта вещь хранила частицу человека, который разрушил жизнь невиновного, и эта частица всё ещё была здесь. — Нам нужно поговорить с Хагридом, — сказал Гарри. — Только так мы узнаем правду. — Прямо сейчас? — Сделаем это завтра. Я кивнул и бросил быстрый взгляд на Гарри — выглядел он неважно. Лицо было еще бледным, хранившим в себе недавний шок, но решимость лихорадочно горела в глазах. — Ты в порядке? — спросил я. — Не знаю… Именно Хагрид рассказал мне о том, что я волшебник, и забрал меня от Дурслей на первом курсе. Он был добр ко мне, помог освоиться. Я не хочу думать, что он… — он запнулся, опустив глаза на дневник. Я не понимал тогда, насколько важны для Гарри были люди. У него не было друзей, с которыми он рос бок о бок, не было близких, которые могли его поддержать. Хотя каждый в нашем мире знал его имя, мало кто спешил сближаться с ним, тем более, когда вокруг него ходят такие слухи. Я был его единственным другом, и не знаю подозревал ли сам о том, насколько глубоко ранил его, когда намеренно отдалился. Даже допустить мысль о том, что Хагрид мог быть замешан в открытии Тайной комнаты — означало для Поттера потерю еще одного человека, который осмелился стать для него близким. — Эй, я уверен, что этот недотёпа просто оказался в неправильном месте в неправильное время! Ты же сам его видел, Поттер, он и мухи не обидит! Да он, наверное плачет, над каждым слизняком, которого приходится травить. Какая уж там Тайная комната? — я толкнул совсем раскисшего Поттера в бок, чтобы он опомнился. Гарри слабо улыбнулся и потёр лоб, а потом вдруг фыркнул. — Знаешь, ты, наверное, прав. Я тут вспомнил… — он замялся, будто раздумывая, стоит ли рассказывать. — На первом курсе я зашёл к нему в хижину, когда простудился. Думал, может, чаю предложит, а он сидел за столом и сморкался в носовой платок размером со скатерть над какими-то ростками и приговаривал: «Бедные крошки, сейчас дяденька Хагрид вас вылечит». Я уставился на него. — Подожди, он что, сморкался над растениями? В том смысле, что… — Да, — Гарри уже откровенно улыбался. — Прямо в горшки. Я спросил, зачем он это делает, а он сказал: «Сопли драконий грипп лечат, Гарри! Верное средство!» — Фу, Поттер! — Я после этого неделю не мог смотреть на его пироги с патокой. — И ты молчал?! — Я не знал, как об этом рассказать! Мы переглянулись, а потом нас накрыло — смехом, громким, каким-то надрывным, какой бывает только после сильного напряжения. Я хохотал, уткнувшись лбом в сгиб локтя, а Гарри сполз по спинке стула, держась за живот. — Сопли лечат драконий грипп, — выдавил я сквозь смех. — Это самое отвратительное, что я когда-либо слышал. — А я это еще и видел, — возразил Гарри, и мы засмеялись снова. Отсмеявшись, я вытер выступившие слёзы и посмотрел на него — раскрасневшегося, взлохмаченного, с всё ещё бледным, но уже живым лицом. — Ну вот, — сказал я. — Теперь я точно уверен, что этот недотёпа не способен открыть Тайную комнату. Человек, который лечит растения содержимым своего носа, не может быть злодеем, это просто исключено. — Я тоже так думаю, — Гарри поправил очки и вздохнул, всё ещё улыбаясь. — Но поговорить с ним всё равно надо, хотя бы чтобы узнать, что на самом деле случилось пятьдесят лет назад. И заодно… предупредить. Я кивнул. — Тогда завтра сразу после завтрака, пока Филч не подумал, что мы бродим по замку, выискивая кого еще убить. — Думаешь, он так считает? — Конечно, у него фантазия богатая, особенно когда дело касается нас. Гарри убрал дневник в сумку, и мы вышли из пустого класса. Шаги гулко отдавались в тишине ночного замка. На душе всё ещё было тревожно — но теперь к тревоге примешивалось что-то другое: лёгкость, облегчение, чувство, что даже посреди всего этого кошмара мы можем смеяться, шутить и напоминать друг другу, зачем вообще затеяли это расследование. Потому что Хагрид — каким бы странным он ни был — был частью жизни Гарри, и я не дам никому отнять у него эту часть. Даже если для этого придётся игнорировать тот факт, что его любимый лесничий использует собственные сопли в качестве удобрения… Я до сих пор жалею, что он мне об этом поведал. Кто тебя за язык тянул, Поттер?!