Ласка

Январь 1993 года Рождественские каникулы закончились, но в Хогвартсе было тихо, как в морге. Обычно в первый день после каникул коридоры звенели от голосов: студенты обменивались новостями о подарках, хвастались обновками, жаловались на домашние задания, которые так и не сделали. Сейчас же здесь было настольо тихо, что аж звенело в ушах. За завтраком в Большом зале я насчитал едва ли половину от обычного числа учеников. Многие родители не отпустили детей обратно в школу — после нападений паника достигла пика. Даже среди слизеринцев были пустые места: Пэнси рассказывала, что её мать всерьёз обсуждала перевод в Шармбатон, но она, конечно, осталась — она скорее согласилась бы провести каникулы в пещере с троллем, чем пропустить возможность посплетничать о «змеином дуэте». Гриффиндорский стол выглядел ещё печальнее. Близнецы Уизли пытались шутить, но даже их розыгрыши были какими-то вялыми, а улыбки очень натянутыми. Перси ходил с лицом человека, который вынужден нести бремя ответственности за весь мир, а Рон Уизли — я заметил его краем глаза — сидел, уткнувшись в тарелку, и даже не реагировал на попытки близнецов его растормошить. Его лучший друг Симус Финниган остался дома. Но Гарри, конечно же, был здесь, он сидел сегодня за гриффиндорским столом, чтобы не вызывать новых пересудов, отодвинув овсянку в сторону, и смотрел на учительский стол, где преподаватели тихонько переговаривались между собой. Я знал, о чём он думает: о Хагриде и о том, что показал нам дневник. Я перехватил его взгляд через зал и едва заметно кивнул. После завтрака действуем. Он кивнул в ответ.

***

Если бы у меня была мантия-невидимка — а у меня её нет, потому что я не Избранный и не обладатель невероятных артефактов, доставшихся от таинственно погибших родителей, — я бы использовал её с куда большей пользой, чем Поттер. Я бы, например, проникал в библиотеку после отбоя и читал запрещённые книги без надзора мадам Пинс. Я бы подслушивал разговоры старшекурсников, чтобы знать все секреты замка раньше, чем они станут сплетнями. Я бы подкладывал жуков в постель Нотта, который имел наглость сказать, что мой зажим для мантии «выглядит по-пижонски старомодно». Я бы… — Ты можешь перестать бурчать? — прошептал Гарри, прижимаясь плечом к моему плечу. — Ты мне на ухо дышишь. — Решил прикинуть, сколько всего можно сделать с такими возможностями! — Ты бурчишь уже пять минут с того самого момента, как я достал мантию. Мы шли к хижине Хагрида, тесно прижавшись друг к другу под серебристой тканью. Гарри накинул мантию на нас обоих, и теперь мы были вынуждены двигаться в унисон, как неуклюжий четырёхногий зверь. Моё плечо упиралось в его ключицу, его локоть — в мои рёбра, а наши ноги постоянно сталкивались при каждом шаге. — Просто я считаю, что такая ценная вещь заслуживает более продуманного применения, — сказал я, стараясь не споткнуться о его пятку. — Ты хоть раз использовал её для чего-то, кроме как для нарушения правил? — А ты предлагаешь использовать её для соблюдения правил? Вот уж на тебя не похоже, Драко. — Я предлагаю использовать её с умом и сообразительностью. Стратегически, так сказать. — О, Мерлин, — вздохнул Гарри. — Ты никогда не забудешь, что я не дал тебе её на первом курсе, да? — Никогда, Поттер, это было личное оскорбление, тем более я нуждался в таком артефакте, как никто другой! — Я же извинился! — Извинения не возвращают упущенные возможности. Я мог бы столько всего… — Драко. — Что? — Ты опять бурчишь и дышишь мне в ухо — это щекотно вообще-то, и не наступай мне на ноги… Я замолчал, поморщившись. Мы как раз подошли к хижине Хагрида, и из трубы валил густой дым, пахнущий хвоей и чем-то подозрительно напоминающим жжёный сахар. Гарри постучал. Дверь распахнулась почти мгновенно, словно хозяин ждал гостей, хотя, зная Хагрида, он просто всегда открывал дверь с неподдельным энтузиазмом, встречая гостей. Хагрид уставился в пустоту перед собой, на его лице отразилась сложная гамма чувств: удивление, настороженность, потом узнавание — когда Гарри сдёрнул мантию с наших голов. — Гарри! — взревел Хагрид, и его бородатое лицо расплылось в улыбке. — И… Малфой? — Доброе утро, Хагрид, — сказал я с достоинством, на которое был способен человек, чьё тело всё ещё было скрыто мантией-невидимкой, отчего я выглядел как летающая голова с плечами. — Вы чего это… так? — Хагрид оглядел нас. — Головы отдельно, а остального нету? — Мантия-невидимка, — объяснил Гарри. — Мы не хотели, чтобы нас кто-то видел по дороге. Можно войти? Хагрид отступил, пропуская нас в хижину. Мы вошли, и Гарри наконец сдёрнул мантию полностью. Я с облегчением отступил от него на шаг — и тут же обо что-то споткнулся. Это оказался Клык, который лежал у порога и даже не пошевелился, когда я на него наступил — бедная, вечно угрюмая, псина. Хижина выглядела под стать хозяину: огромная кровать, заваленная лоскутным одеялом, камин, в котором что-то булькало в котелке, и развешанные под потолком окорока и связки трав. На столе лежала груда каких-то перьев и стояла чашка с отбитой ручкой. Хламовник тот еще, в общем. — Чай будете? — спросил Хагрид и, не дожидаясь ответа, начал разливать по кружкам что-то тёмное и дымящееся. — Я тут, понимаете, готовлюсь… ну, на всякий случай. — К чему это? — спросил Гарри, принимая кружку. Хагрид замялся, его глаза — маленькие, чёрные, как жуки, — забегали по сторонам. — Да так… слухи всякие ходют, — он шмыгнул носом и смахнул что-то с глаз. — Нехорошие слухи. — Мы как раз об этом хотели поговорить, — начал Гарри. — О том, что случилось пятьдесят лет назад, когда Тайную комнату открывали в первый раз. Хагрид замер, кружка в его руке — размером с небольшое ведро — дрогнула. — Откуда вы?.. — Мы знаем, что вас обвинили, — сказал я, стараясь обращаться почтительно. — И знаем, что это был не Арагог. При имени паука Хагрид всхлипнул, честное слово, всхлипнул! Огромный, как скала, мужик — и глаза на мокром месте. — Арагог… — прошептал он. — Хороший был паучок. Я его выкормил с того времени, когда он был с ладонь. Он никого не трогал, клянусь! — Мы знаем, — повторил Гарри. — Мы видели. Хагрид уставился на него: — Как — видели? — Долгая история, но важно другое: мы знаем, что вас подставили. Настоящий виновник — кто-то другой, возможно тот, кто обвинил вас. Том Реддл… — я начал ходить по хижине, размышляя вслух. Хагрид побледнел, даже сквозь загар и копоть от камина было видно, как кровь отливает от его лица. — Том… — он сглотнул. — Том Реддл… Вы не понимаете, мальчики. Это имя… он очень тёмный, злой человек, я слышал он… Договорить он не успел. В дверь громко настойчиво постучали. Хагрид вскочил, опрокинув стул, его лицо исказилось паникой. — Прячьтесь! — прошипел он. — Под мантию! Быстро! И чтоб ни звука! Гарри накинул мантию на нас обоих, мы едва успели забиться в угол за кроватью, как Хагрид распахнул дверь. На пороге стояли двое. Первого я узнал сразу — Корнелиус Фадж, министр магии, выглядел именно так, как его изображали в «Ежедневном пророке»: круглое, добродушное лицо, котелок на голове, мантия в мелкую полоску, которая почему-то всегда казалась мне недостаточно солидной для человека его положения. Он нервно теребил в руках какой-то свиток. Второго я знал ещё лучше, к моему собственному сожалению. Люциус Малфой — мой отец собственной персоной, стоял, опираясь на свою трость с набалдашником в виде змеиной головы. Его длинные светлые волосы были безупречно уложены, чёрная мантия ниспадала с плеч тяжёлыми складками, а на губах играла та самая улыбка, которую я побаивался ещё с детства, — холодная, оценивающая, не обещающая ничего хорошего. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Что отец делает в Хогвартсе с Фаджем, да еще и явился в хижину лесничего? — Добрый день, Хагрид, — произнёс Фадж, и его голос звучал на удивление бодро для человека, пришедшего с дурными вестями. — Боюсь, у нас плохие новости. — Плохие? — Хагрид отступил, и его рука непроизвольно потянулась к каминной решётке, словно в поисках оружия. — Чрезвычайно плохие, — язвительно подтвердил отец, и его голос скользнул по комнате, как змея по каменному полу. — Произошло ещё одно нападение, и на этот раз — двойное. Студентка Грейнджер и ещё одна девочка… Пенелопа, кажется. У меня кровь застыла в жилах. Грейнджер… Та самая, которая помогала нам с расследованием и ничего не сказала про слизеринца в их гостиной… Рядом со мной Гарри напрягся. Я почувствовал, как его плечо окаменело под моей рукой. — О нет, — выдохнул Хагрид. — Нет, только не… — Боюсь, Совет попечителей принял решение, — перебил его отец, и его губы изогнулись в лёгкой, почти незаметной усмешке. — Учитывая, что в прошлый раз, когда открывали Тайную комнату, именно вы были… главным подозреваемым. — Это был не я! — взревел Хагрид. — Вы не можете! Директор Дамблдор… — Директор Дамблдор, — голос отца стал жёстче, — в данный момент рассматривается на отстранении от должности. Совет попечителей счёл, что он не способен обеспечить безопасность учеников. Фадж кивнул, явно чувствуя себя неуютно: — Да-да, именно так. Дамблдор временно покинет пост, когда пройдёт голосование, но я знаю что двенадцать попечителей уже готовы проголосовать за его отстранение, и, учитывая серьёзность ситуации… В общем, Хагрид, вы должны пройти с нами. — Куда? — голос Хагрида дрогнул. — В Азкабан, — произнёс отец. — До выяснения обстоятельств. Это временная мера, разумеется, чисто профилактическая. Если вы невиновны — вас отпустят. Если — это слово повисло в воздухе, как запах гнили. Они хотели отправить Хагрида в Азкабан, хотя не имели на него ни одной улики, кроме случая пятьдесят лет назад, который скорее всего был подставным. Я смотрел на отца — на его безупречную осанку, на лёгкую улыбку, на пальцы, поигрывающие набалдашником трости, — и вдруг понял с холодной, пробирающей до костей ясностью — он всё знал… Может, не в деталях, но он знал, что нападения начнутся, как только дневник попадёт в Хогвартс. Знал, что Дамблдора отстранят и что Хагрида арестуют, и теперь, стоя здесь, он не выглядел человеком, который пытается восстановить справедливость, скорее тем, который наблюдает, как его план разворачивается именно так, как он задумал… — Министр, — Хагрид шагнул к Фаджу, и в его голосе зазвенело отчаяние, — вы не можете! Я никого не трогал! Я бы никогда… — Тише, тише, — Фадж поднял пухлую руку. — Если вы невиновны, с вами ничего не случится, но мы должны принять меры ради детей, понимаете? Это всё ради детей полукровок и их родителей. Отец чуть заметно поморщился — видимо, сантименты министра его раздражали. — Идёмте, Хагрид, — сказал он. — Не заставляйте нас применять силу. Хагрид обвёл хижину взглядом. Его глаза задержались на нашем углу — на мгновение, на долю секунды, — и он чуть заметно качнул головой. Не высовывайтесь. А потом он вдруг заговорил — громко, отчётливо, словно обращаясь не к Фаджу и не к отцу, а будто к грустно глядящему на происходящее Клыку. — Если кто-то хочет узнать правду, — произнёс он, и его голос дрогнул, но не сорвался, — ему нужно просто следовать за пауками, они укажут путь… Отец прищурился с явным омерзением на лице. — Что за чушь вы несёте? — Так, ничего, — Хагрид вытер глаза рукавом. — Просто мысли вслух. Идёмте, господа… Он расправил плечи и вышел за дверь: огромный, неуклюжий, с трясущейся бородой и мокрыми от слёз глазами, но с гордо поднятой головой. Дверь захлопнулась. Мы остались в тишине, под мантией-невидимкой, в пустой хижине, где ещё пахло чаем и жжёным сахаром. — Они забрали его, — прошептал Гарри. Его голос дрожал, но не от страха — от ярости. — Забрали Хагрида. И Гермиона… — Да, я слышал, — сказал я, сглатывая нервный ком в горле. — Твой отец… он… Мне тоже много хотелось сказать об отце и в этот момент, стоя под мантией-невидимкой, прижимаясь плечом к плечу лучшего друга, я сделал выбор — не первый и не последний, но, возможно, самый важный. Я больше никогда не стану частью планов Люциуса Малфоя. Что бы он не велел сделать, как бы не пугал меня и не наказывал. Я — Драко, и я сам решаю, на чьей я стороне. Гарри смотрел на меня, под мантией было темно, но его глаза всё равно блестели — яркие, злые, полные решимости. — Ты слышал, что он сказал про пауков? — Пауки укажут путь… Я поморщился. Пауки. Почему обязательно пауки? Почему не что-то нормальное — бабочки, феи, садовые гномы на худой конец? — Ты ведь не боишься пауков? — спросил Гарри. — Конечно нет, — солгал я. — А ты? — Немного, — признался он. — Вот и отлично, два героя, спасающих школу, оба боящиеся пауков. Просто великолепный план… — Мы справимся, — сказал Гарри. — Как всегда. «Как всегда» для нас означало «чудом выжить и получить новую порцию проблем», но я уже знал, что пойду за ним. Хоть за пауками, хоть в Тайную комнату, хоть в Азкабан, потому что он был моим единственным другом и самым важным человеком, ради которого я был готов пойти даже против отца. Мы вышли из хижины — туда, где снег уже заметал следы человека, которого только что увели в Азкабан за преступление, которого он не совершал, и направились обратно в замок — строить план, который начинался со слов «следовать за пауками» и обещал закончиться чем-то, о чём мы оба боялись думать.