Ласка

Июнь 1993 года. Кабинет директора. Хогвартс не закрыли, на следующий же день после того, как мы выбрались из Тайной комнаты, Альбуса Дамблдора восстановили в должности директора. Замок ожил, дыша облегчением, а настойка из мандрагор наконец-то вернула к жизни Грейнджер и остальных пострадавших. Нас с Поттером вызвали в кабинет директора ближе к вечеру и шли мы туда, чувствуя себя странно: насквозь пропитанные гордостью, усталостью и каким-то глухим, внутренним спокойствием. Мы выжили, наш «змеиный дуэт» сделал то, что не под силу было целой коллегии профессоров. Когда за нами закрылась дверь кабинета Дамблдора, я ожидал увидеть феникса, лимонные дольки и лукавый взгляд старого волшебника, но вместо этого я наткнулся на ледяной, пронизывающий до костей взгляд серых глаз. В кресле перед столом директора сидел мой отец. Внутри меня всё мгновенно перевернулось и рухнуло в бездонную пропасть. Люциус Малфой выглядел безупречно, как и всегда: черная мантия, трость с набалдашником в виде головы змеи, идеально уложенные светлые волосы, но я слишком хорошо знал своего отца и видел едва заметное, яростное напряжение в бесстрастном лице. Насмерть перепуганный домашний эльф Добби, кутаясь в свою грязную наволочку, дрожал у его ног. — Ах, а вот и наши герои, — мягко произнес Дамблдор, поднимаясь из-за стола. На его губах играла легкая улыбка, но глаза за стеклами очков-половинок оставались серьезными. Отец медленно повернул голову в мою сторону, его брови взлетели вверх, а в глазах на секунду промелькнуло искреннее, злое недоумение. — Драко? — его голос прозвучал как щелчок кнута. — Что ты здесь делаешь? Артур Уизли устроил обыск в моем министерском кабинете, и директор вызвал меня, чтобы обсудить это недоразумение, но я не понимаю, какое отношение к этому имеешь ты, почему тебя вызвали к директору? Я застыл, не в силах выдавить ни слова. Вся моя позаимственная гриффиндорская спесь, накопленная в Тайной комнате, испарилась — перед отцом я снова стал маленьким мальчиком, который до ужаса боялся его разочаровать. — О, ваш сын имеет к этому самое прямое отношение, Люциус, — вмешался Дамблдор, обходя стол. Он положил ладонь мне на здоровое плечо, и я внутренне поблагодарил его за это. — Драко проявил исключительную, поистине великую храбрость. Он вместе с Гарри спустился в Тайную комнату. Они вдвоем сразились с василиском Салазара Слизерина и убили его. Трость в руках отца громко стукнула о каменный пол. Добби со сдавленным писком зажал себе уши. — Что за чушь… — процедил Люциус, но Дамблдор не дал ему договорить. — Более того, Драко принял на себя удар чудовища, чтобы дать Гарри возможность нанести решающий удар. Он получил смертельную рану от клыка василиска, и только слезы моего феникса Фоукса смогли спасти ему жизнь. Если бы не храбрость и самоотверженность вашего сына, Люциус, Хогвартс был бы закрыт, а многие дети, включая юную Джинни Уизли, погибли бы. Школа обязана своим спасением исключительному дуэту этих двух мальчиков. Отец медленно поднялся с кресла, его лицо стало белым, как мел. Он смотрел на меня так, словно я только что совершил самое страшное преступление в истории магии — я разрушил его идеальный, выверенный план… Именно я уничтожил дневник Реддла, который отец велел мне подбросить к младшей Уизли. — Вот как, — тихо, почти шепотом произнес Люциус. В этом шепоте было столько скрытой угрозы, что у меня подкосились колени. — Храбрость… Что ж… Рад слышать, что директор так высоко оценивает твои… успехи, Драко. Отец сделал шаг ко мне, резко схватил меня за шиворот мантии и буквально рванул на себя, выдергивая из кабинета. — Мы уходим, немедленно! — бросил он Дамблдору, даже не взглянув на Поттера. — Люциус… — начал было Дамблдор, но отец уже тащил меня к выходу. Добби, всхлипывая и спотыкаясь, семенил следом. Отец почти выволок меня на пустую винтовую лестницу. Он швырнул меня вперед, и я едва удержался на ногах, больно ударившись о каменную стену. — Отец, пожалуйста… — выдохнул я. Раздался хлесткий, резкий звук. Первым подзатыльником отец сбил с меня слизеринский галстук, второй удар пришелся по затылку, заставив меня прикусить язык. В глазах на секунду помутилось. — Заткнись, ничтожество! — прошипел Люциус, хватая меня за воротник и прижимая к стене. Его лицо было искажено чистой, первобытной яростью. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! Ты… Малфой! Ты должен был подчинить эту школу, а вместо этого ты бегаешь хвостом за Поттером! Рискуешь жизнью ради грязнокровок и предателей крови?! Подставляешь мою репутацию под удар?! Я молчал, сжимая зубы, чтобы не разреветься. Из кабинета директора, тяжело дыша, выбежал Гарри, в его руках была зажата обгоревшая черная тетрадь Реддла. — Мистер Малфой! Подождите! — крикнул Поттер, подбегая к нам. Отец резко отпустил мою мантию, брезгливо отряхнул руки и повернулся к Гарри. Его взгляд упал на дневник. — Поттер, — ледяным тоном произнес Люциус. — У меня нет времени на твои гриффиндорские глупости. — Вы забыли это, — Гарри решительно зятнул дневник отцу прямо под нос. — Я подумал, что вы захотите вернуть свою вещь. Отец на секунду замер, его пальцы судорожно сжались на набалдашнике трости. Он понял, что Поттеру всё известно, и что Дамблдору, скорее всего, тоже. Вся схема, которая должна была убрать Уизли и директора, рассыпалась в прах по вине его собственного сына. Люциус окончательно вышел из себя, его лицо перекосило от бешенства, он вскинул трость, и я испугался, что он сейчас просто проклянет Гарри прямо здесь, возле кабинета директора. Инстинкты, сработавшие в Тайной комнате, вернулись — я сделал шаг вперед и решительно заслонил собой Поттера, поднимая подбородок и глядя отцу прямо в глаза. Я не дам ему тронуть Гарри! Только не после всего, что мы прошли. Во взгляде отца было столько презрения и отвращения, что мне стало физически больно. Отец вырвал дневник из рук Гарри, даже не заметив, что из него что-то торчало. Не глядя, Люциус с силой швырнул обгоревшую тетрадь назад, прямо в Добби. — Идем, Драко. Дома мы поговорим иначе, — процедил отец, разворачиваясь спиной к Гарри. Он не пытался начать конфликт. Зачем, если весь свой гнев он мог выместить на мне, когда никто не видит?.. Сзади раздался странный, восторженный всхлип. — Хозяин… Хозяин дал Добби вещь… — пролепетал эльф, держа в тонких дрожащих пальцах серый трикотажный носок, который вывалился из дневника. — Хозяин бросил её, а Добби поймал… Добби получил одежду! Добби… Добби свободен! Люциус резко обернулся, его глаза расширились, когда он осознал, какую глупость совершил — он потерял ценного, знающего слишком много слугу из-за Поттера… и из-за меня. — Ты! — взревел отец, выхватывая волшебную палочку из трости и направляя её на Гарри. — Ты лишил меня слуги! Но Добби оказался быстрее. С громким щелчком пальцев маленького эльфа Люциуса Малфоя буквально отбросило назад, он пролетел несколько футов по коридору и сильно ударился спиной об общую лестницу. Его идеальная прическа растрепалась, мантия испачкалась в пыли. Отец поднялся, тяжело дыша. Он не стал накладывать заклинания на Добби или Гарри. Он просто посмотрел на меня — холодно, расчетливо, вызывая волны липкого страха, ползущего по спине. — Мерзкая тварь, — выплюнул он в сторону эльфа. — Домой, Драко. Живо! Гарри сделал шаг вперед, его глаза за стеклами очков горели тревогой: — Драко… — Всё нормально, Поттер, — тихо бросил я через плечо, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Увидимся в поезде. Отец аппарировал со мной прямо из холла, нарушая все правила Хогвартса, которые Дамблдор, очевидно, временно ослабил ради него.

***

Как позже оказалось, виновником тех странных случаев, что приключались с нами на каждом шагу в Хогвартсе был Добби. На самом деле этот придурочный эльф просто пытался нас спасти в свой странный манер. Все эти взрывающиеся котлы на зельеварении, палочки, которые не слушались, когда мы сидели рядом, лестницы, уходящие из-под ног… Добби думал, что если он разведет нас в стороны, если разрушит нашу дружбу, мы будем подальше от опасности, но мы преодолели и его проделки и Тайную Комнату. Но Добби был прав в одном: нам действительно нужно было держаться друг от друга подальше… Именно после того, как поезд вернул нас на Кингс-Кросс в конце второго курса, моя жизнь в Малфой-Мэноре превратилась в настоящий, кромешный ад. Отец не простил мне провала с Тайной комнатой, спасения девчонки Уизли, потери дневника Реддла и, что самое страшное для его гордости, позорного освобождения Добби. И всю свою уязвленную ярость, всё свое унижение перед Дамблдором и Министерством Люциус Малфой решил выместить на мне. Стены родного поместья, которые раньше казались мне крепостью, защищающей от всего мира, в то лето превратились в глухую, удушливую тюрьму. Во-первых, меня полностью отрезали от внешнего мира. Я не мог написать Гарри ни строчки, не мог спросить, как он. Отцовские совы строго контролировались — за семейной совятней установили магический надзор, и стоило мне просто подойти к птицам, как чары тут же оповещали отца. Мой собственный филин был заперта в клетке, а его клюв обмотан кожаным ремешком, чтобы он не мог издать ни звука. Я остался в абсолютном, звенящем вакууме, гадая, не думает ли Поттер, что я просто забыл его. Во-вторых, мне под страхом жесточайшего наказания запретили пользоваться услугами домашних эльфов. Словно в наказание за Добби, отец объявил, что отныне я «должен прочувствовать, каково это — остаться без слуг». Те эльфы, что еще оставались в Мэноре, испуганно исчезали с тихим щелчком, стоило мне войти в комнату. Я сам чистил свои мантии, сам убирал постель, а если на ковре оставалось хоть пятнышко пыли, отец лишал меня обеда. Мама пыталась заступаться, но под ледяным взглядом Люциуса она лишь бледнела и молча опускала глаза. В нашем доме больше не было семьи: были тюремщик и его заключенный. И в-третьих, меня наказывали за любую, самую ничтожную глупость. Отец словно искал повод, чтобы сорваться. Стоило мне за ужином как-то не так держать серебряную вилку в руках или издать чуть более громкий звук, отодвигая стул, как Люциус багровел от бешенства. В меня летели тяжелые кубки с вином, хрусталь разлетался вдребезги у моей головы, а вслед за этим летели проклятия, от которых кожа покрывалась болезненными волдырями, а мышцы сводило судорогой. Отец орал так, что дрожали люстры. Мне запрещалось без разрешения покидать свою комнату. Если я высовывался в коридор и отец случайно видел меня, он не применул остановиться, брезгливо оглядеть меня с ног до головы и осыпать оскорблениями. Он без конца повторял, что эта чертова дружба с Поттером посеяла во мне «семена гнусной, паршивой благодетели», которую он, как истинный Малфой, собирается изничтожить во мне на корню. Он хотел выжечь из меня всё хорошее, словно это была постыдная болезнь. Держаться становилось всё труднее. Бывали ночи, когда я лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал моих всхлипов, и мне казалось, что я ломаюсь, что я не выдержу этого лета, что Люциус Малфой действительно сотрет меня в порошок. Но в самые темные часы, когда боль в плече от старого шрама василиска становилась невыносимой, я закрывал глаза и вспоминал Тайную комнату, как Гарри отчаянно кричал мое имя, как он плакал над моим телом, наплевав на всю свою гриффиндорскую гордость. Эти воспоминания — о друге, который ждал меня там, на той стороне, за пределами этого проклятого поместья — были единственным, что вселяло в меня надежду. Я знал, что должен выжить, чего бы мне это ни стоило.