Ласка

28 сентября. Я сделал это. Мерлин, я сделал её! Я умыл Грейнджер прямо на глазах у министерского чиновника, которого прислали проверить нашу «психологическую готовность к управлению временем». Эти три недели были сущим адом, и если бы не Поттер, я бы, наверное, сошел с ума прямо в библиотеке. Я спал по четыре часа в сутки, у меня круги под глазами такого цвета, словно меня избил кентавр, а пальцы до сих пор сведены судорогой от бесконечных эссе по Древним рунам и Нумерологии. Но Гарри… Гарри был рядом каждую секунду. Ему самому не нужно было ничего никому доказывать, он не собирался прыгать выше головы, но упорно таскался за мной. Пока я зазубривал парадоксы тринадцатого века, он сидел напротив, обложившись учебниками по Защите от тёмных искусств, подталкивал ко мне тарелки с едой и пинал под столом каждый раз, когда я начинал засыпать прямо над пергаментом. Пару раз он даже пытался проверять меня по карточкам с рунами, смешно коверкая названия, но его поддержка — это единственное, что не дало мне бросить всё в первую же неделю. Само испытание превратилось в настоящее шоу. Грейнджер на глазах у министерского проверяющего разнервничалась, у неё задрожали руки, и она запуталась в простейшей формулировке временного петлевого смещения, а я выдал всё чётко, как по писаному. Спасибо библиотеке Мэнора и тем бесконечным часам, что отец заставлял меня зубрить основы магического права — хоть что-то полезное, что он для меня сделал. Чиновник из Министерства был в восторге. Макгонагалл поджала губы так, что они превратились в ниточку, а Грейнджер едва не разрыдалась прямо в коридоре. Маховик времени у меня! Маленькие золотые песочные часы на тонкой цепочке теперь висят на моей шее, скрытые под мантией. Снейп выглядел так, словно Слизерин выиграл Кубок школы и Кубок квиддича одновременно. Его гордость за меня была почти осязаемой, он тут же, прямо при мне, достал дорогой пергамент, обмакнул перо в чернила и во всех красках написал отцу письмо. Он не поскупился на эпитеты: написал, что я проявил «выдающуюся ментальную стойкость», «безупречное чистокровное усердие» и что само Министерство Магии безоговорочно доверило его сыну артефакт высшей категории секретности. Я впервые видел, чтобы Снейп писал что-то с таким упоением. 3 октября. Пришёл ответ от отца. Большая полярная сова принесла плотный конверт со знакомой сургучной печатью прямо во время завтрака. Мои руки дрожали так сильно, что я едва не пролил тыквенный сок на брюки. Гарри, как обычно, сидел рядом со мной за слизеринским столом. Наш факультет уже настолько привык к его постоянному присутствию, что Нотт и Забини даже лениво переругиваться с ним перестали — просто пододвигают утреннюю яичницу ближе к Поттеру, чтобы этот гриффиндорец перестал объедать Слизерин. Рон Уизли иногда, проходя мимо, театрально зовёт меня к ним: «Эй, Малфой, заходи к нам за гриффиндорский стол погостить, а то наш ловец, кажется, окончательно сменил прописку!». Мы с Гарри только смеемся в ответ. Вообще, хогвартские будни удивительно быстро поглотили весь тот липкий страх, который мы пережили в поезде. Даже то, что Дамблдор на пиру объявил о дементорах, вставших на охрану школьных границ, не смогло надолго отвлечь учеников от учебной суеты. Жизнь бьет ключом: квиддичные тренировки, горы домашних заданий, обсуждения новых профессоров… О Сириусе Блэке вспоминаешь разве что тогда, когда краем глаза замечаешь черные силуэты на опушке Запретного леса. Внутри замка тепло и безопасно. И вот, среди этого шума, я вскрыл конверт. Внутри лежал подписанный бланк разрешения на посещение Хогсмида. Аккуратная, размашистая роспись: Люциус Малфой, — как всегда без единой помарки. И записка. Всего три строчки, написанные его идеальным, леденящим почерком: «Драко. Рад слышать, что мои летние уроки не прошли даром и ты наконец взялся за ум. Контроль над временем — это привилегия, достойная Малфоя. Ожидаю от тебя дальнейших, ещё более значимых достижений. Не разочаруй меня». Я сидел, глядя на этот пергамент, и внутри меня всё пело от глупого, детского торжества. Я доказал ему! Я смог! Гарри заглянул мне через плечо, широко улыбнулся и хлопнул по спине, искренне радуясь за меня. Теперь на ближайших выходных я наконец-то смогу пойти в Хогсмид и купить ему лучший подарок на свете, чтобы загладить вину за пустое лето. Осталось только придумать, как незаметно протащить самого Поттера мимо Филча, раз уж его маглы оставили без разрешения… Но с Маховиком времени и моей головой на плечах мы что-нибудь придумаем. Я чувствую себя победителем!

***

Тогда, тринадцатилетним мальчишкой, я радовался как безумный. Помню, как прижимал этот проклятый Маховик к груди прямо сквозь ткань мантии, словно величайшее сокровище, и до дыр зачитывал скупые строчки отцовской записки. Я был слишком счастлив, слишком истощен этой безумной гонкой за первенством и, признаться, слишком отчаянно нуждался в родительском одобрении, чтобы заметить очевидное. А ведь всего за несколько дней до этого всё, чего я хотел — это чтобы время просто остановилось… Помню один вечер в гостиной Слизерина. Мы засиделись далеко за полночь, готовясь к очередному безумному тесту по Древним рунам. Я протащил Гарри в подземелья под мантией-невидимкой, и, когда все разошлись по спальням, мы устроились на ковре прямо у камина, обложившись тяжелыми фолиантами. Зеленое пламя мягко освещало своды, бросая длинные тени на стены. Гарри, который упрямо высиживал со мной эти часы просто ради того, чтобы я не оставался один, в какой-то момент беззвучно сдался. Его голова тяжело опустилась мне на плечо. Я замер. Весь мир вокруг сузился до размеров этого пятачка у огня. Я сидел, не в силах пошевелить даже пальцем, боясь сделать глубокий вдох, чтобы, не дай Мерлин, не разбудить его. Сердце в груди колотилось так дико и быстро, будто я только что украл у Филча какой-то редчайший запрещенный артефакт. Меня переполнял страх, что этот момент вот-вот прервется — кто-то спустится из спальни, погаснет камин, наступит утро, но Гарри лишь тихо посапывал, уткнувшись носом в мою мантию, смешно сдвинув очки набок. Я смотрел на его растрепанные черные вихры волос в неровных отсветах пламени и впервые ловил себя на четкой, пугающей мысли: взгляд, которым я смотрю на Поттера, уже очень давно перестал быть просто дружеским. Но это было слишком опасно, чтобы говорить об этом вслух. Но в ту короткую, украденную у вселенной ночь я чувствовал себя абсолютно счастливым. Мне и в голову не приходило, что в тот самый момент мой отец тонул в своей злобе. Позорная потеря дневника Тёмного Лорда на моем втором курсе и сокрушительный вылет из попечительского совета школы не просто ударили по его самолюбию — они превратили его в изгоя. Его позиции среди выживших Пожирателей Смерти и в кулуарах Министерства магии трещали по швам. Ему до боли, до зубовного скрежета нужен был реванш — громкое, триумфальное возвращение утерянного влияния. И когда Снейп отправил в Мэнор письмо с новостью о том, что в руках его тринадцатилетнего сына оказался прибор, способный поворачивать время вспять — артефакт высшей секретности, который Министерство выдает под строжайшую отчетность лишь единицам, — Люциус почувствовал вовсе не гордость. В его голове мгновенно созрел новый план, куда более грязный, тонкий и масштабный, чем всё, что он делал до этого. Наличие Маховика у меня — у сына, имеющего круглосуточный, прямой доступ к самому Гарри Поттеру, — открывало перед Малфоем-старшим такие двери в Министерстве и такие чудовищные возможности для манипуляций с прошлым и будущим, о которых он прежде не смел и мечтать. Из своего кабинета в Мэноре он уже отчетливо видел, как невидимые золотые ниточки от этого прибора тянутся прямиком в его холеные пальцы. Люциус Малфой снова становился кукловодом. А я? Я в это время сидел за слизеринским столом, глупо улыбался Поттеру, всё еще чувствуя тепло его плеча, и думал, что тяжелым трудом купил себе хоть какую-то волность, искреннюю гордость декана и законное право гулять с люб дорогим мне человеком по заснеженным улочкам Хогсмида. На самом деле я, ведомый глупым желанием заслужить свободу, собственноручно вложил в руки отца идеальное оружие, которое Люциус очень скоро заставит меня применить против того, кто стал мне дороже жизни.