17 градусов по Цельсию

В этой школе Бин-Бин никогда не чувствовал себя живым, он будто был экспонатом, таким, которых выставляют в музеях или выставках, чтоб им восхитились, но через секунду забыли переключившись на что-то другое. Он был шедевром за толстым бронированным стеклом, на который можно смотреть, но к которому категорически запрещено прикасаться потными, немытыми руками реальности. Для учителей он был функцией. Социальным объектом. Когда он заходил в учительскую, разговоры стихали, и на лицах педагогов расцветали одинаковые, вышколенные улыбки. Они видели в нем не семнадцатилетнего парня, а идеальный средний балл, гарантию премий и безупречные отчеты. Его каллиграфия была для них искусством, его молчание– признаком глубокого ума, его дисциплина– эталоном дабы затмить другие школы. Он был их трофеем, их "золотым стандартом", который они выставляли вперед при любой проверке, как щит против критики. Никто из них ни разу не спросил: "Бин-эр, а чего хочешь ты?". Им было достаточно того, что он просто был– удобный, тихий и безупречный. Для девушек он был звездой. Его существование в коридорах школы превращалось в бесконечный парад чужого обожания, которое душило сильнее любого смога. Они видели его небесные волосы, его чистую кожу и нежные глаза, но за этим фасадом они дорисовывали себе образ из романтических дорам. Они влюблялись в свои фантазии, в холодного "Принца", который никогда не скажет грубого слова и не совершит ошибку. Каждая записка в его шкафчике, каждый робкий взгляд из-за угла, всё это было направлено на оболочку. Им не нужен был настоящий Ао Бин с его ночными кошмарами или тайным желанием просто однажды закричать во весь голос. Им нужен был идеал, который приятно хранить в памяти телефона. Для сверстников он был чужаком. Между ними и Ао Бином всегда стояла невидимая стена, выстроенная из денег его отца, его манер и его пугающей чистоты. Мальчишки в раздевалках замолкали, когда он входил, словно боялись осквернить его своим присутствием. Или просто боялись подходить к тому кто выстроен из защиты сильных помощников и телохрантилей. Его не звали играть в приставку, не предлагали скинуться на пиццу. Он был слишком "нефритовым", слишком хрупким. Его либо боготворили, либо ненавидели за то, что он никогда не опускался до их уровня. Но никто– абсолютно никто– не видел в нем человека, способного на дружбу. Дом был единственным местом, где Ао Бин мог позволить себе дышать, но этот воздух был слишком разреженным. Его жизнь была самым настоящим стеклянным замком, где каждый предмет стоял на своем месте веками. Здесь пахло жасминовым чаем, старой бумагой и дорогим мылом. Здесь росли его любимые растения которые Ао бин тщательно садил в перчатках, и именно здесь был его один единственный и вечный друг- Ао Гуан. Его отец, Ао Гуан, был его миром. В их отношениях не было места суровости, только бесконечная, почти болезненная нежность. Ао Гуан любил сына так сильно, что эта любовь превратилась в золотую клетку. Он лично выбирал Ао Бину лучшие ткани, следил за его питанием, оберегал от любых конфликтов. Когда отец касался его волос и называл своей "жемчужиной", Ао Бин чувствовал тепло, но вместе с ним– огромную тяжесть ответственности. Он не мог подвести этого человека. Он не мог позволить себе ни одной трещины на своей идеальной поверхности, потому что знал: отец этого не переживет. В его ожиданиях он был тем кто займет место на престоле в будущем, найдет себе милую и послушную жену и продолжит драконий род. В этой стерильности, среди фарфора и тихих разговоров, Ао Бин привык к своей внутренней температуре- 17 градусов по Цельсию. Это было состояние полного эмоционального штиля. Ему не было грустно, ему не было больно. Ему было никак. Он жил в затянувшемся ожидании чего-то, что сможет наконец пробить это стекло, потому что каким бы сильным не был Ао бин, это стекло ему не удастся пробить никогда. Нэчжа ворвался в этот вакуум, как раскаленный метеорит в ледяное озеро. Для Ао Бина Нэчжа всегда был просто фоновым шумом, чем-то грязным, громким и хаотичным, что следовало обходить стороной по совету наставника Шэнь Гунбао и его любящего отца. Но в тот день во дворе, когда солнце плавило асфальт, шум вдруг стал оглушительным. Те серебряные гвоздики с морским отливом были для Ао Бина не просто украшением. Это был символ его безопасности, подарок отца, частичка его дома. И когда Нэчжа вцепился в них взглядом, Ао Бин почувствовал, как по его коже пробежал электрический разряд. Сначала он хотел защищать, злиться, но как оказалось он и вовсе не умел этого делать. Его не учили злится. Его учили отвечать тихо, но так холодно чтоб собеседник смог заткнуть рот. Но Нэчжа смотрел на него не как на "жемчужину" или "принца". В его диких, красных от недосыпа и злости глазах горела чистая, первобытная ненависть. И Ао Бин впервые в жизни почувствовал... восторг. Эта ненависть была самым честным, что он когда-либо видел. Нэчжа не хотел от него ничего– ни оценок, ни денег, ни красивой картинки. Он хотел его уничтожить. Он видел в Ао Бине живое препятствие, врага, Личность. Когда Нэчжа выплюнул это хлесткое "Снежинка", Ао Бин почувствовал, как внутри него что-то треснуло. Это прозвище было грязным, неправильным, но оно было его собственным. Оно принадлежало ему, а не образу, который создали учителя или отец. Впервые кто-то посмел прикоснуться к нему своим гневом, и Ао Бин, сам того не осознавая, потянулся к этому огню. Следующие дни стали для Ао Бина странным, лихорадочным трипом. Он больше не слышал лекций учителей. Его слух был настроен на хруст пальцев Нэчжи на задней парте. Он кожей чувствовал, как чужой взгляд выжигает дыру в его безупречно ровной спине. Каждое движение Ао Бина теперь было спектаклем для одного зрителя. Он специально поправлял волосы, чтобы серебряные серьги блеснули на солнце, специально перелистывал страницы с тем самым шорохом, который заставлял Нэчжу скрежетать зубами. Это был их тайный язык. Язык раздражения, вызова и нарастающего напряжения. Ао Бин дразнил его, выманивал из него новую порцию ярости, потому что только эта ярость заставляла его кровь циркулировать быстрее, почувствовать тепло и наконец согрется в нем. Нэчжа стал его единственной связью с реальностью. Без него мир снова становился серым и стерильным. На физкультуре тайный язык рухнул окончательно, когда они столкнулись в игре, и Ао Бин ощутил жар тела Нэчжи. Это не было похоже на мягкое тепло дома- это был пожар. От Нэчжи пахло потом, горьким энергетиком, табаком и вызовом. Когда Нэчжа врезался в него, пытаясь сбить с ног, Ао Бин почувствовал, как его собственные мышцы отзываются силой, о которой он и не подозревал. В этом столкновении было больше жизни, чем в десяти годах тихих ужинов с отцом. И когда он забросил мяч, обойдя Нэчжу как стоячего, Ао Бин обернулся. Он увидел ярость, отчаяние и непонимание в глазах хулигана. И улыбнулся. Это была улыбка человека, который наконец-то проснулся. Он был благодарен Нэчже за эту ненависть, за этот пот на лбу, за эту содранную кожу на колене. Ему наконец то стало не скучно, не тесно, не 'не в своей тарелке'. *** Вечером, сидя в тихой гостиной, Ао Бин слушал, как отец наливает ему чай. Дома было всё так же: 17 градусов, аромат жасмина, идеальный уют. Но Ао Бин смотрел на свои руки и видел на них невидимый след от грубого толчка Нэчжи. — Бин-эр, ты сегодня выглядишь... иначе, – тихо сказал Ао Гуан, обеспокоенно вглядываясь в лицо сына. — Ты опять задумался. Третий раз за пол дня. Тебя опять обидели? — Нет, папа, – Ао Бин коснулся серебряной сережки, и его губы снова дрогнули в той самой, новой для него улыбке. — Напротив. Кажется, я наконец-то нашел то, что искал. Человека, который не боится меня ненавидеть. Ао Гуан нахмурился, в его душе поднялась привычная тревога — он хотел защитить сына, оградить его от этого "неправильного" мира. Он не понимал, что его "жемчужина" больше не хочет лежать в бархатной коробочке. Даже если и не хочет, разве есть радость в одной комнате с ненавистью? Ао Бин прикрыл глаза, и в темноте перед ним снова вспыхнул дикий взгляд Нэчжи. Он знал, что завтра в школе будет душно, будет пахнуть мелом и пылью, и Нэчжа снова будет ломать карандаши за его спиной. И Ао Бин ждал этого — Разве это радостно, моя жемчужинка? – голос ровный, спокойный но почти до ужаса напряжённый. Ао Гуан искренне бы хотел понять почему его сын не ищет любовь, а ищет ненависть? — Разве наставник не говорил тебе что люди должны любить тебя, а не ненавидеть? Ао Бин поднял взгляд — и тут же опустил его, столкнувшись с далёким от радости выражением. Конечно, его учили этому. Учили, что народ должен любить его, что будущий король обязан быть любим всеми… Но ведь Ао Бин говорит не о народе. Он продолжал смотреть на чашу в своих руках, сидел молча, погружённый в думы: как же назвать это чувство, когда тебя ненавидят, и всё же именно оно даёт воздух для полного дыхания?